– Думаю, ребра целы. – Она отходит на шаг, сжав губы, в явном смятении. – Мы могли бы их взять.

Чем больше я об этом думаю, тем больше расстраиваюсь. Каждый год мы позволяем загонять себя на арену. Каждый год кровавая бойня сходит им с рук. Капитолийцы закатывают огромную вечеринку, а наши тела складывают в коробки, словно подарки, и отправляют домой нашим семьям.

– Мы могли бы нанести им хоть какой-то ущерб, – говорю я Рингине.

– Хотя бы небольшой. А может, и довольно ощутимый, – добавляет кто-то позади меня.

Я оглядываюсь и вижу Плутарха. Он машет съемочной группе, веля снимать тренировку с ножами, и не сводит с меня глаз.

– Вопрос в том, почему вы этого не сделали?

Глава 8

Ребра ноют, меня так и подмывает садануть Плутарха прямо в лицо за его вопрос. Подтекст вполне ясен: он спрашивает не только про мини-мятеж здесь, в спортзале. Он имеет в виду и дома, в Дистрикте-12. Почему мы позволяем капитолийским мерзавцам собой управлять? Потому что мы трусы? Глупцы?

– Почему вы все им подчиняетесь? – давит он.

– Потому что у вас автоматы, – прямо говорит Рингина.

– Разве все дело в оружии? Не спорю, оно дает преимущество. С другой стороны, если учесть огромную разницу в количестве населения Капитолия и дистриктов… – Плутарх умолкает.

Да, в Двенадцатом мы здорово превосходим миротворцев. Я прикидываю, каким оружием мы смогли бы завладеть. Кирки, ножи, немного взрывчатки. Но что они по сравнению с автоматами, бомбардировками, газами и целым зверинцем капитолийских мутантов?

– Не сказал бы, что мы подчиняемся, – возражаю я.

– Разве нет? Вы ведь принимаете условия Капитолия.

– Потому что хотим жить! – рявкаю я. – Неужели вы этого не видите?

– Я-то вижу. И виселицы вижу, и расстрелы, и голод, и Голодные игры. Вижу, – кивает Плутарх. – И все же я не думаю, что страх, который они вызывают, служит достойным оправданием для договора, который мы заключили. А вы? – Мы смотрим на него с изумлением. Плутарх нас не дразнит, не издевается над нами – просто спрашивает. – Почему вы на него согласились? Почему это сделал я? Если уж на то пошло, почему люди всегда с ним соглашаются? – Не дождавшись ответа, он пожимает плечами. – Подумайте об этом.

– Твоя очередь, Хеймитч. – Герсилия протягивает мне нож, который я мог бы: а) бросить в мишень, б) воткнуть в сердце миротворца, обеспечив себе мгновенную смерть. Меня до сих пор пошатывает, и все же в мишень я попадаю.

В конце очереди меня ждет Плутарх. Я пытаюсь не обращать на него внимания, но он не отстает.

– Вчера вечером ты устроил то еще шоу.

– Да уж, и ты наверняка перетасовал кадры так, чтобы польстить президенту.

– Не пришлось. Трансляцию прекратили, когда взорвалась шутиха. В «Новостях Капитолия» церемония открытия прошла безупречно.

– Вряд ли публика, которая принимает «Новости Капитолия» всерьез, в этом усомнится. Местным вообще плевать на трибутов, живых или мертвых.

Я задумываюсь, что они сделали с телом Луэллы. Надеюсь, отправили Маккоям. Их участок на кладбище рядом с нашим, так что довольно скоро мы с Луэллой воссоединимся. Я отворачиваюсь, Плутарх кладет мне руку на плечо.

– Мне жаль Луэллу, Хеймитч. Она была стоящим человеком. Я это сразу увидел.

Неужели он пытается принести мне соболезнования?

– Почему вы меня преследуете? – срываюсь я. – Тут полно желающих попасть на камеру. Почему бы вам не прогуляться по залу?

– Я приписан к Двенадцатому. – Он поднимает руки и немного отходит. – Постараюсь дать тебе небольшой перерыв.

Встревоженный его расспросами, я отвожу Мейсили с Вайетом в сторонку.

– Послушайте, если мы вступим в союз Ампера, ребята из Седьмого будут в нашей команде. Давайте я познакомлю вас с Рингиной, она вон там. – Я пристально смотрю на Мейсили. – Постарайся быть милой. Ни слова про ее косички, ни слова про ее ногти, ни слова про то, как она смотрится в коричневом, и не проси посмотреть ее брошку, потому что ты эксперт по украшениям!

Мейсили фыркает:

– Мне нравятся ее косички.

– А ты, Вайет, веди себя нормально. Не вздумай озвучить их шансы на смерть.

– Могу я оценивать шансы на смерть других людей?

– Нет! Пока нет, а может, и вообще никогда! Жуть какая! Если тебе так нужно прикидывать шансы, занимайся подарками или спонсорами, – говорю я. – Забудь, что мы безудержные. Мы должны выглядеть так, чтобы нас захотели в союзники. Как люди, которые способны подставить плечо в трудную минуту. Стойкие. Находчивые. Внушающие доверие.

Подбегает Ампер в костюме цвета электрик, размахивая над головой петлей из черного шнура.

– Привет, Хеймитч! Дистрикт-10 с нами. Они в багровых костюмах. Я встретил их в секции завязывания узлов. Один из ребят, Бак, сделал мне лассо. Хочу сплести из него какой-нибудь талисман, ведь я ничего не захватил из дома. – Он оборачивает шнур петлями вокруг руки, надевает на шею и добавляет шепотом: – Тогда я смогу его расплести и использовать на арене.

Губы Мейсили кривятся.

– Нельзя носить его в таком виде – на украшение ничуть не похоже. Ты как ласка, запутавшаяся в сетке для кур.

– Разве? – Ампер, вроде бы не обиженный, бросает на меня любопытный взгляд.

– О чем мы только что договорились? – напоминаю я Мейсили.

Она не обращает на меня внимания и принимается распутывать шнур на шее Ампера.

– Это Мейсили, из моего дистрикта. Хочет стать твоим союзником.

Мейсили осматривает шнур, проверяет на гибкость, вертит между пальцами.

– Можно сплести из него колье и повесить на шею в качестве украшения. Это плетение в одну нить. Выглядеть будет примерно так… – Она вытаскивает одно из своих украшений – изысканное черное колье, в которое вплетен сверкающий медальон с выгравированным цветком. – Разумеется, без цветка.

– Ладно, – кивает Ампер. – Сделаешь мне такое же?

– Пожалуй, смогла бы, только у меня нет липкой ленты, так что придется его держать, пока я плету.

– Подержу, – заверяет паренек.

– Застежки тоже нет, так что придется завязывать прямо на тебе, чего я обычно стараюсь избегать.

Ампер роется в кармане и вынимает подаренную мной булавку.

– Вот что у меня есть.

Мейсили рассматривает булавку.

– Сойдет. Только будь осторожен, когда снимаешь, не то все расплетется. Пошли.

Она идет к трибунам, даже не убедившись, что Ампер следует за ней.

– Мой отец хочет с тобой познакомиться. Он на площадке с картошкой, – говорит Ампер и устремляется вслед за Мейсили.

Его отец? С картошкой? Меня вновь охватывают сомнения. Что я делаю? Может, Ампер просто ребенок, живущий в воображаемом мире? Я должен знать наверняка, прежде чем связывать себя обязательством. Поэтому я знакомлю Вайета с Рингиной, надеясь, что он хотя бы постарается вести себя нормально, и отправляюсь на поиски человека с картошкой.

Обогнув забитые трибутами площадки, я его вижу. Невысокий черноволосый мужчина стоит спиной ко мне, облокотившись на прилавок с одной-единственной картошкой. Желающих овладеть его навыками не нашлось. Я задерживаюсь возле соседней площадки для обучения навыкам первой помощи, теребя бинт, и внимательно его изучаю. Несмотря на изрядное сходство с Ампером, я точно видел его раньше. Это Бити, победитель из Дистрикта-3.

Я обливаюсь холодным потом, когда кусочки головоломки складываются в картинку. Ампер не псих и не лжец! Отец сопровождает его в Капитолий, потому что он победитель Игр. И значит – ментор, которому поручили тренировать собственного сына, обреченного погибнуть на арене.

Понятия не имею, почему Бити поручили возиться с картошкой, ведь он вроде как технический гений. На самом деле вопрос вот в чем: как вышло, что Ампер сюда попал? Два трибута в одной семье… Они что, самая невезучая семья в Панеме?

Я плюю на маскировку и иду к нему.

– Вы отец Ампера?

– Верно. И ты наверняка недоумеваешь, почему я здесь, Хеймитч. – Бити снимает очки и протирает их рубашкой. – Меня наказывают за план саботажа капитолийской системы связи. Убивать меня нельзя – я слишком ценный, и они решили отправить в расход моего сына.

Вот и ответ на мой вопрос.

– Ужасно. Мне очень жаль! Он отличный парень.

– Знаю. – Бити отыскивает взглядом Ампера, болтающего с Мейсили, пока они плетут колье.

– Вас заставили быть его ментором? – спрашиваю я.

– Это часть наказания. Смотреть, как мой сын доживает свои последние часы. Мне даже выделили площадку для тренировки, чего обычно менторам не положено, чтобы я ни минуты не пропустил. Если бы меня здесь не было, то и весь смысл бы пропал.

Даже не знаю, что сказать, чтобы его утешить.

– Вы не виноваты.

– Еще как виноват. Я рискнул. И не подозревал, что меня вычислили, пока не случилась Жатва. Сноу все рассчитал. Если бы я знал, то убил бы себя, и Ампер остался бы дома в целости и сохранности. – Бити роняет голову, оперевшись рукой о деревянный прилавок, чтобы не упасть. Я жду, что сейчас он совсем расклеится, но ментор лишь добавляет: – Хочешь научиться превращать картошку в батарейку? Свет на арене может пригодиться.

«Вообще-то нет, Бити, – думаю я. – На самом деле больше всего мне хотелось бы удрать подальше от пылающей огненной ямы, в которую превратилась твоя жизнь». Но это было бы малодушно. Наверное, так сейчас поступают дома с моей ма и Сидом. Поэтому я говорю:

– Ладно. На арене будет картошка?

– Не знаю. Как я подозреваю, задание придумали, чтобы меня унизить. Возможно, другого смысла оно не несет. Но если ты найдешь другой плод – к примеру, лимон, – тоже сработает. Главное, не ешь его после того, как используешь в качестве батарейки. – Бити вытаскивает маленький поднос с пластиковыми пакетами. В каждом – пара гвоздей, пара медных монеток, моточек проволоки и две крошечных лампочки. – Две картошки дадут больше энергии.

– Думаю, если я найду одну картошку, рядом найдется и вторая.

– Если нет, попытайся разрезать ее пополам. – Он достает второй овощ и кладет передо мной, потом дает мне инструмент, похожий на карандаш с лезвием на конце. – Сейчас мы используем обе. Повторяй за мной.

Бити разрывает пакетик и высыпает содержимое на прилавок. Затем на секунду поднимает взгляд. За моим плечом маячит миротворец, нависая сверху. Изящный нож зудит в моей руке. Вот опять: есть и оружие, и возможность. «Подумай об этом…»

– Так вот, эта батарейка делается из меди, цинка и фосфорной кислоты в картофельном соке, который является раствором, проводящим электричество. Благодаря ему ионы могут перемещаться между двумя металлами. Наша цель – создать электрическую цепь и зажечь лампочку.

Я не понял ни слова, тем не менее киваю.

– Сперва нам нужно освободить место для монеты. – Бити делает сбоку картофелины прорезь размером с монету, и я повторяю за ним. – Потом мы оборачиваем одну из медных монет проволокой и вставляем, оставляя длинный хвост снаружи.

Я сую обернутую проволокой монетку в картофелину.

– Значит, на арене будет темно?

– Увы, я понятия не имею, что будет на арене. Говорят, если картофелину сварить, то лампочка будет светиться сильнее, так что имей в виду.

– Если смогу сварить картошку, то у меня и огонь будет. Значит…

Его губы расплываются в улыбке.

– Значит, получишь альтернативный источник света, и упражнение с картошкой – пустая трата твоего времени.

– Я не это имел в виду. Простите!

– Не стоит извиняться за проницательность. Я рад, что ты внимателен.

Миротворец отходит от нас.

– Вайресс сказала, что во время тренировок даются подсказки об устройстве арены.

– Я бы к ней прислушался. Как ее ментор, я знаю, насколько она умна. – Бити поднимает гвоздь. – Он оцинкован. Не прикасайся им к монете. И не обязательно искать именно гвоздь и монету. Тебе нужны медь и цинк. Металлические стружки вполне сгодятся. Может, тебе удастся их раздобыть, если попадешь на изнанку арены.

Он втыкает гвоздь в картошку в паре дюймов от монеты. Я повторяю за ним.

– Еще она говорит, что каждая арена – просто механизм.

– Верно, все они в каком-то смысле машины.

Вспоминаю нашу беседу в кухне, когда я сказал, что хочу перехитрить машину и заставить Капитолий выглядеть глупо. Какое бахвальство! Вайресс занималась этим все Игры, причем гораздо лучше, чем мог бы я, и что с того? Вдобавок, даже если удастся что-то сделать, это все равно не покажут зрителям. То ли дело…

– Если арена – механизм, значит, его можно сломать?

Бити не сводит глаз с Ампера.

– Теоретически – да. На практике все сложнее. Теперь давай соединим наши картошки. – Он прикрепляет провод от своей монеты к моему гвоздю и цепляет третий провод к своему гвоздю.

Внезапно я вспоминаю нарезку с Игр, в которых участвовал Бити. Каким-то образом он ухитрился извлечь из арены необходимые детали и убить током всех оставшихся соперников. Если я действительно хочу сломать машину, мне понадобиться этот человек, который не только перехитрил, но и взломал свою арену. Пусть я в достаточной степени умен, но я всего лишь недоучка из горного дистрикта, до недавнего времени понятия не имевший, что можно превратить картофелину в батарейку.

– Как, Бити? Как я могу ее сломать? – чуть слышно спрашиваю я. – В механизмах я совсем не разбираюсь.

– Я уверен в обратном, просто ты сам этого не сознаешь. Шуруп – простой механизм. Колесо и ось тоже. И рычаг. Тебе доводилось пользоваться насосом?

– Еще как.

– Так вот, это рычаг. Он помогает создавать вакуум, и вода поднимается вверх. Некоторые механизмы требуют больше практических навыков, чем другие.

– Я знаю, как работает самогонный аппарат. Это считается?

На его губах мелькает тень улыбки.

– Почему бы и нет? – Бити берет два проводка – от моей монеты и от своего гвоздя – и присоединяет их к маленьким проводкам в основании крошечной лампочки. – Вот и все!

Лампочка слабо светится.

Ма понравилось бы. Сколько денег мы сэкономили бы на свечах!.. Увы, арену этим не разрушишь.

– Так как ее сломать, Бити? – наседаю я.

Он подается вперед, поднимает очки и внимательно разглядывает батарейку.

– Цепь-то? Ну, тебе просто нужно отсоединить один элемент – к примеру, проводок, – и вся батарейка перестанет работать.

Тут я замечаю позади себя женщину-миротворца и понимаю, что слова Бити предназначены для нее.

– Помни, мы превращаем химическую энергию в электрическую, чтобы лампочка светилась. Необходимо сохранять целостность цепи.

Миротворец придвигается ближе, едва не касаясь батарейки носом, и ее интерес привлекает четверку трибутов в персиковых костюмах. Дистрикт-8. Мои негласные союзники, если получится.

– Можно нам тоже попробовать? – спрашивает один из них.

– Конечно, – говорит Бити. – Ну, спасибо, что зашел, Хеймитч. Возвращайся, если решишь еще потренироваться. И прими запоздалые поздравления с шестнадцатилетием. – Наверное, ему сказал Ампер. Бити протягивает мне руку. – Забавно вышло. Мой жребий выпал на Жатве в день твоего рождения.

Пожимая руку, я чувствую какой-то предмет и прячу в карман.

– Спасибо, сэр, – говорю я, ощупывая пластиковый пакетик с монетками и гвоздиками. Небольшой подарок на день рождения от Бити. Если удастся пронести его тайком на арену, убедить всех, что сам подобрал нужные материалы – с монетками будет нелегко, но, может, я найду медь – и картошку, то я приближусь к тому, чтобы зажечь слабенькую лампочку. Уверен, с моим огнивом добыть свет выйдет гораздо быстрее, однако набор может пригодиться ребятам из Восьмого.

На трибунах Мейсили добавляет финальные штрихи к мастерски сплетенному ожерелью. Действительно похоже на талисман из дома. Она поднимает его для осмотра.

Ампер трогает ожерелье с восхищением.

– Красивое! И симметричное. Даже не верится, что сделано из одной нити. Ты и правда очень умна!

– А у тебя отличный вкус, – говорит Мейсили, надевая ожерелье ему на шею.

– Вот бы ты была моей сестрой! – восклицает он.

На ее лице появляется странное выражение. Готов поспорить, что Мейсили такого никто не говорил. Жду резкого ответа, а она неожиданно отвечает:

– Я буду твоей сестрой.

– Здорово! Пойду покажу отцу! – Ампер бросается ее обнимать, она смущенно обнимает его в ответ, и мальчик убегает.

Мейсили задумчиво хмурится.

– Отцу?

– Его отец и правда здесь, – заверяю я. – Помнишь Бити, победителя из Дистрикта-3? Перешел черту, и теперь его наказывают, заставив быть ментором Ампера.

– Жестоко. Ты хотел бы, чтобы твоя семья была здесь?

– Ни в коем случае!

Распорядитель объявляет перерыв на обед, и нас отводят обратно к нашему сектору, куда миротворцы приносят четыре коробки с едой. Я все еще сыт после завтрака, нутро болит после удара Панаша, и вид невостребованной коробки Луэллы убивает остатки аппетита.

К подножию нашей трибуны устремляется череда ребят в голубых, коричневых, персиковых и красных костюмах. Я различаю Третий, Седьмой, Восьмой, Десятый.

– Можно к вам присоединиться? – спрашивает Ампер.

– Конечно, – киваю я. Хорошо бы узнать возможных союзников поближе.

Они карабкаются на скамьи рядом с нами и называют свои имена, большую часть которых я тотчас забываю. Ребята из Десятого в синяках и ссадинах после столкновения колесниц, но выглядят довольно крепкими.

Хотя сидящие в соседнем секторе трибуты Дистрикта-11 делают вид, что не обращают на нас внимания, по тому, как они затихли, я догадываюсь: нас подслушивают. Пытаются выяснить, какой союз мы заключаем.

– Ампер, ты тут главный, – говорю я. – Рассказывай, что задумал!

Мне нравится, как быстро парнишка переходит к делу, хотя ему всего двенадцать.

– Значит, так. Несоразмерно часто выигрывают профи, однако они составляют лишь четверть трибутов. Нас втрое больше. Идея такая: объединяемся и для разнообразия открываем охоту на них, вместо того, чтобы позволить им охотиться на нас.

– Думаешь, получится? – спрашивает девочка из Десятого.

– Почему нет, Ленни? – откликается Ампер.

Почему нет?! Я думаю о том, что дистрикты превосходят числом капитолийцев более чем три к одному.

– Нельзя им подыгрывать и вести себя так, будто у нас нет шансов! – заявляет Ампер. – Уверен, что мы способны переломить ситуацию!

Услышав про шансы, Вайет встряхивается.

– Следует учитывать их телосложение, подготовку, темперамент и подарки спонсоров. И даже с учетом этих факторов, если нас будет достаточно много… – Его взгляд становится отсутствующим.

– Для него это нормально, – заверяю я остальных. – Вайет подсчитывает шансы двенадцати профи против всех нас, вместе взятых.

Все почтительно ждут.

– Да, такое возможно. Мы могли бы справиться. Хотя вероятность невелика, но возможность победить вполне реальна, – докладывает Вайет. – Особенно если нам удастся собрать все девять дистриктов.

– А если убьем всех профи, – спрашивает Рингина, – что будем делать тогда?

– Проведем еще одно собрание, – отвечает Мейсили. – По крайней мере, этот союз займет нас делом, и мы не будем метаться по арене как безумные.

– Прямо сейчас у нас нет девяти дистриктов, – напоминает Вайет. – Пока нас всего пять.

– Я спрашивал у остальных, не все хотят присоединиться, – сетует Ампер.

Наше внимание переключается на другие трибуны. В дальнем конце зала, прямо напротив нас, профи расположились перекусить. Сопливо-зеленый перемешался с лиловым Второго и темно-синим Четвертого. Дистрикты Одиннадцать, Девять, Шесть и Пять остаются в стороне. Мы наблюдаем, как несколько профи швыряют свои пустые коробки на пол, потом идут туда, где расположились ребята из Дистрикта-6, и крадут пару чужих ланчей. Игры играми, но если у тебя есть хоть какая-то порядочность, то хулиганов ты ненавидишь.

Трибуты Дистрикта-6 – четверо рахитичных ребятишек, которые явно редко бывали на солнце. Они серьезно пострадали во вчерашнем столкновении колесниц – бинтов на них столько, что хватит спеленать лошадь. У одного – кривая нога, другой, как я помню, свалился на пол в душе, надышавшись инсектицида. Меня так и тянет списать их со счетов – какую пользу они могут принести союзу? И тут мой взгляд цепляется за цвет их костюмов – голубино-серый! Похоже на знак.

– Шестой сказал: нет? – спрашиваю я у Ампера.

– Они сказали, что хотят сохранить нейтралитет, чтобы профи их не трогали.

– Видно, не очень-то помогло, – говорю я.

Худенькая девочка в костюме любимого цвета Ленор Дав падает на скамью и горько всхлипывает. Я беру свой нетронутый ланч, подхватываю коробку Луэллы и спускаюсь по лестнице. При моем приближении плачущая девочка съеживается. Я протягиваю ей ланч Луэллы.

– Возьми. У нас парочка лишних. – Она колеблется, потом берет коробку дрожащей рукой. Хрипящий мальчик берет вторую коробку. – Как вы после аварии?

Девочка кивает:

– Ничего. Жаль, что наша колесница причинила вред твоей подруге.

Хрупкая, но чуткая.

– Вы тут ни при чем.

– Спасибо, что не винишь нас, – говорит она.

– Винить вас?! Похоже, все мы в одной лодке. Знаешь, у нас тут организуется неплохой союз. Я понимаю, вы пытаетесь быть в стороне, но из-за этого становитесь мишенью для всех. В любом случае приглашение в силе.

К тому моменту, как я дохожу до своих, у меня на хвосте висят четверо голубков с подбитыми крыльями. Они усаживаются на скамьи, шепча свои имена:

Велли, плачущая девочка, Майлс, мальчик с астмой, Этрид и Вело – другие мальчик с девочкой. Лишь тогда младшие ребята принимаются за еду.

– С Шестым уже шесть, – отмечает Вайет.

– Нам нужно прозвище, – говорит Рингина. – Если они – профи, то кто же мы?

Все наперебой предлагают разные прозвища. Теперь, когда мы стали союзниками, Дистрикт-12 предлагает безудержные, Десятый – темные лошадки, Седьмой – агрессоры.

– Нет! – возражает Велли. – Эти прозвища для крутых. По сравнению с профи мы вовсе не крутые. На самом деле мы – неопытные, ведь нас не тренировали с рождения, не учили, как побеждать в Играх.

– Думаешь, это хороший аргумент в нашу пользу? – интересуется Ленни.

– В каком-то смысле – да, – отвечает Ампер. – Хотя бы потому, что мы не провели всю свою жизнь, только и думая что об Играх.

– Мы не облегчаем задачу врагу, – кивает Рингина.

– Верно. И если надо, способны дать отпор, – говорит Ампер. – Нужно хорошее прозвище для тех, кто принимается за трудное дело. Как таких называют в дистриктах?

– Нэдди-новичок! – без колебаний выпаливаю я. Остальные смеются. – Нет, правда. В шахте, когда только начинаешь работать, опытные шахтеры зовут тебя Нэдди-новичок. Мой па называл меня так всякий раз, когда учил чему-нибудь новому. Идем, говорит, Нэдди-новичок, научимся завязывать шнурки.

– Мне нравится, – говорит Велли, и улыбка преображает ее заплаканное лицо. – Мы – новички!

Рингина обдумывает идею, потом усмехается.

– И гордимся этим!

После ланча жизнь налаживается. И дело не только в том, что мне не надо бояться половины трибутов – мне не нужно думать о том, как их убить! Последнее значит очень многое. Теперь я могу присоединяться к своим союзникам на площадках и знать, что они прикроют мне спину, пока мы учимся ставить силки, бросать топоры и оказывать помощь при переломах.

Четверо трибутов из Шестого ходят за мной как приклеенные. Моя собственная стайка голубиного цвета. Надеюсь, они не думают, что когда мы выйдем на арену, я смогу защитить их всех, потому что мне это не по силам.

Похоже, Вайет нашел себе компанию. Собратьев Ампера из Третьего восхищает его система расчета шансов, и он с радостью с ними делится. Любители цифр нашли друг друга.

Мейсили меня удивляет. Дома она вовсе не популярна – скорее печально известна. Ее не уважают, а побаиваются. На нее никто не полагается – предпочитают обходить стороной. Здесь же, с легкой руки Ампера, ребята несут ей всякие безделушки из своих дистриктов и просят сделать из них талисманы, а она соглашается. Девчонка знает по меньшей мере пятьдесят способов плетения и делает из шнуров такие штуки, что просто загляденье. Она украшает их скромные напоминания о доме своими причудливыми узорами. Гордости за родной дистрикт у всех хватает. Велли из Шестого, занятого производством транспортных средств, привезла старый звонок для велосипеда, Майлс – жестяной свисток для поезда. Дистрикт-10, где заняты животноводством, притащил из дома подковы, лесорубы из Седьмого – вырезанные из дерева фигурки. У девочек из Дистрикта-8 – маленькие куколки в красивых платьицах. Мальчишка из Третьего прихватил из дома дверную ручку – хоть убей не пойму, как она связана с техникой. Что бы трибуты ей ни давали, Мейсили придает талисманам достоинство, и, хотя и лезет с непрошеными модными советами (две девочки меняют прически, мальчик обещает больше не грызть ногти), наши союзники ее обожают.

К концу тренировки Дистрикт-11 не говорит ни «да», ни «нет». Если они решились, то пусть так и скажут! Немного мускулов нам точно не помешает. Я видел, как Халл – парень, который ударил Панаша в душевой, – швырнул вилы и обезглавил манекен. К чему притворяться, что мы здесь не для того, чтобы убивать?

К тому времени, как нас разводят по фургонам, все новички выглядят чуточку бодрее. Даже сидя взаперти в темноте, Мейсили, Вайет и я продолжаем строить планы, делиться сведениями про союзников и разрабатывать стратегию. Внезапно фургон тормозит.

– Что-то мы быстро, – замечает Мейсили.

Дверь распахивается, и миротворец жестом велит мне выходить. Вайет тоже встает, но солдат поднимает руку:

– Нет, только Эбернети.

Нехорошо. Я выскальзываю из фургона перед белым мраморным зданием, которое выглядит гораздо презентабельнее жилища для трибутов. Оно тянется на целый квартал – с парой огромных деревянных дверей, украшенных золотыми звездами. Я замечаю, как нахмурился Вайет, и тут дверь хлопает, фургон уезжает. Что происходит? Где я?

Двое в фиолетовой форме стоят у входа на часах. Словно отвечая на неслышный мне сигнал, они распахивают двери, и там стоит Плутарх Хевенсби.

– Привет, Хеймитч. Боюсь, в последнюю минуту произошли кое-какие изменения в распорядке дня.

– Только в моем?

– Только в твоем. Похоже, президент передумал насчет твоего… представления.

Луэлла под балконом. Сноу наверху. И я аплодировал ему на виду у всего Капитолия.

Плутарху нет нужды объяснять дальше. Здесь мне придется заплатить за свою выходку.

Глава 9

Хрупкая конструкция из мышц и костей, обернутая в тонкий чехол из кожи, – вот и весь я. Проходя в двери мраморной крепости, я чувствую себя как никогда уязвимым.

Оглядываю стены и высокий потолок над входом. Никаких тебе пуделей или апельсинов, лишь мрамор и огромные вазоны с букетами цветов размером с куст.

Служанка в накрахмаленном фартуке обметает статую метелочкой из перьев. Девушка ловит мой взгляд, и губы ее кривятся от жалости. У нее нет языка. Она – Безгласая, одна из искалеченных рабынь, вынужденная безмолвно служить Капитолию до конца жизни. У меня тоже отнимут язык? От этой мысли мигом пересыхает во рту. Смерть от меча Панаша начинает казаться чуть ли не милостью.

– Сюда, – говорит Плутарх.

Ковер пружинит, как мягкая подушка из мха, и гасит звук шагов. Словно меня уже нет и шуметь я больше не могу. Словно я лишь призрак из песни Ленор Дав. Однажды она рассказывала, как ее арестовали миротворцы. Сперва она ужасно перепугалась, потом вспомнила прочитанную где-то мудрую мысль: порой ты можешь контролировать лишь свое отношение к ситуации. «Вроде как я могу решать, страшно мне или нет. То есть, конечно, страх никуда не делся, зато мне было над чем поразмыслить».

Я тоже пытаюсь отвлечься, но в моей крови слишком много адреналина. «Помоги, Ленор Дав», – думаю я. Увы, это не под силу ни ей, ни кому-то другому.

Плутарх ведет меня по длинному коридору со сводчатым потолком, увешанному портретами надменных вельмож в натуральную величину. Все в старинных нарядах, у каждого в руках какой-нибудь предмет – весы, арфа, украшенный рубинами кубок. Наверное, так художники пытались подчеркнуть их индивидуальность.

Плутарх безучастно указывает рукой:

– Познакомься с Хевенсби.

Погодите-ка! Хевенсби – его семья? Неужели это его дом?

Хевенсби тут с избытком – они глядят на нас со стен нескольких залов, выставляя напоказ свои опознавательные символы – ветвь с листьями, белая лоснящаяся птица, меч, ножка индейки… Серьезно?! Так и сочатся богатством, все до единого. Мы проходим мимо дверей – некоторые плотно закрыты, другие стоят нараспашку, открывая взглядам комнаты, уставленные изящной мебелью и залитые светом хрустальных люстр. Не считая Безгласых, таящихся в тени, дом совершенно пуст.

Я размышляю о том, сколько людей положили свои жизни на постройку этого дворца, сколько из них умерли до завершения строительства, чтобы Хевенсби могли где-нибудь вешать свои портреты. Свои напыщенные, дурацкие портреты. Что ж, Хевенсби остались в дураках. Теперь они тоже мертвы.

Наконец мы заворачиваем в комнату, где над камином висит портрет старика с седой бородой, который протягивает нам открытую книгу и улыбается.

– Траян Хевенсби, – поясняет Плутарх. – Я его прапрапра… Не помню… сколько раз. В общем, он один из моих предков. На самом деле единственный, от которого есть хоть какая-то польза. Это его библиотека. Здесь удобно разговаривать.

Разговор – не пытка, так что я слегка успокаиваюсь. Стены вокруг увешаны не орудиями для причинения боли, а уставлены книжными стеллажами. Здесь тысячи и тысячи томов, от пола и до потолка! В углу золотистая винтовая лестница вьется спиралью вокруг мраморной колонны и ведет на балкон, огибающий комнату. На вершине лестницы в перила вцепился золотой орел.

Эта комната – просто воплощение мечты Ленор Дав. «Каждая книга не менее ценна, чем человек, – говорит она, – поскольку хранит мысли и чувства еще долго после того, как автора не станет». У ее семьи есть целая коллекция – старинные томики с потрескавшимися кожаными переплетами и бумагой тонкой, словно крыло мотылька. Семейное сокровище.

Хотя в школе нас и учат читать, книг в Двенадцатом мало. Иногда всплывет какая-нибудь в Котле, и я тут же ее хватаю, чтобы подарить Ленор Дав на день рождения, если есть на что обменять, конечно, и не важно, о чем книжка, – уж очень это редкая добыча. Однажды мне попалось руководство по разведению цыплят, и хотя там речь про цыплят, а моя девушка разводит гусей, Ленор Дав пришла в восторг. В другой раз мне попался сборник карт, выпущенный еще до Темных Времен, сейчас почти бесполезный. Зато в прошлом году я сорвал джекпот, наткнувшись на маленькую книжечку произведений давно умерших поэтов. Некоторые их стихи стали песнями.

Я вспоминаю радость Ленор Дав от подарка, потом поцелуи, которыми она меня наградила, и чувствую прилив сил. Им не разрушить то, что действительно важно!

– Ты читаешь, Хеймитч? – спрашивает Плутарх.

– Да, умею.

– Нет, я не про то. Тебе нравится читать?

– Смотря что.

– Я такой же, – признается Плутарх. – Вообще-то чтение не очень популярно в Капитолии. Очень жаль. Все, что нужно знать про людей, находится в этой комнате. – Он поворачивает ручку в виде головы козла на том, что я принял за стол, встроенный в книжный стеллаж. Верхняя часть расходится надвое, и на ее место поднимается поднос, уставленный сверкающими бутылками. Плутарх наливает себе стакан янтарной жидкости. – Тебе что-нибудь предложить?

– Я не пью.

Впрочем, профессиональное любопытство берет верх – все-таки я бутлегер, – и я подхожу осмотреть напитки. Наш самогон получается прозрачным как слеза, а здешний бар щеголяет напитками всех цветов радуги. Не знаю, добавили в них краску, выдерживали долгие годы или настаивали на всяких добавках вроде трав. Это все крепкий алкоголь. Водка. Виски. Коньяк.

И тут я замечаю знакомое название, хотя раньше его никогда не видел. Я поднимаю бутылку и смотрю, как играет свет в ее розовых глубинах.

– Называется непентес, – говорит Плутарх. – Вряд ли ты о нем слышал.

«Тут ты ошибаешься, Плутарх. Я не только о нем слышал, но даже знаю стихотворение, в котором он упоминается, ведь в честь его героини моя любимая получила свое имя».

– Плутарх, помнишь строки: «Залпом пей, о пей непентес сей»?

Плутарх изумленно поднимает брови.

– «И забудь ты про Ленор!» – заканчивает он.

Теперь мой черед удивляться. Я слегка встревожен. У него столько книг, что и это стихотворение где-нибудь отыщется. И все же меня задевает, что он не только читал стих – Плутарх знает его наизусть! Мне не нравится, как он произносит ее имя.

– Разумеется, из стиха сложно понять, что такое непентес: то ли алкогольный напиток, то ли добавленный в него наркотик, – добавляет он.

Я вспоминаю, как обсуждал то же самое с Ленор Дав. Она сказала, что обычно залпом пьют алкоголь. И парень, который рассказывает свою историю, пытается перестать думать об утрате своей возлюбленной.

– Думаю, главное в том, что напиток помогает забывать об ужасных вещах, – говорю я.

– Именно! Полагаю, это лишь жалкая имитация. Зерновой спирт, подкрашенный ягодами. В старину туда добавляли морфлинг, однако он вызывает слишком сильное привыкание, поэтому давно под запретом. Могу ли я спросить, откуда тебе известно это стихотворение, Хеймитч?

– В Двенадцатом его все знают. – Наглое вранье, но мне хочется, чтобы он думал, будто мы узнали его из книги, как и он.

– Неужели? Хм. Ладно, я хочу кое-что тебе показать. Пойдем в оранжерею.

Понятия не имею, о чем речь. Он выводит меня через боковую дверь, потом ведет по узкому коридору в комнату с прозрачным куполом, через который виднеется вечернее небо. Стены тоже сделаны из стекла. За ними – прекрасный сад с яркими цветами и деревьями. Кажется, это уже перебор, ведь в комнате и так полно цветов, поблескивающих во влажном воздухе. Среди потолочных балок порхают и щебечут во все горло птицы. Вокруг фонтанчика стоят небольшие столы и стулья с резными завитушками. На одном столике – телефон в виде спящего лебедя, чья голова и шея образуют трубку аппарата. Возле моего уха раздается жужжание, и я отмахиваюсь.

Они словно перетащили кусок сада прямо в дом. Зачем? Неужели так трудно открыть дверь и выйти наружу? Дураки расстаются с деньгами быстро, как говорит ма.

– Подойди, взгляни. – Плутарх подзывает меня к растению в корзинке, которая крепится к балке возле телефона в виде лебедя. С длинных глянцевых листьев свисают розоватые кувшинчики, каждый оснащен маленькой крышкой. На дне кувшинчиков поблескивает жидкость. Я вдыхаю сладковатый, чуть отдающий гнилью запах, и Плутарх принимается объяснять: – Растение выделяет нектар. Насекомые его обожают. Но поверхность кувшинчика скользкая, бедняги падают внутрь и не могут выбраться. Они тонут, растение их переваривает.

– Мне кажется, я что-то упускаю.

Плутарх постукивает по гравированной табличке на горшке. Похоже, здесь есть специальный человек, который только и делает, что развешивает таблички. Там написано: «Непентес». Нужно это как следует обдумать.

– Что ж, – заключаю я, – чем не способ утолить свои печали?

Плутарх усмехается.

– Ты первый, кто сообразил.

Ну вот, опять он за свое. Пытается делать вид, будто я человек.

– Зачем я здесь, Плутарх? – спрашиваю я.

Не успевает он ответить, как вмешивается кое-кто другой:

– По моей просьбе.

Сначала голос кажется мне незнакомым, потому что привычная бархатистость сменилась сиплым ворчанием. Я оборачиваюсь и вижу в дверном проеме президента Сноу, утирающего лоб платком. И вновь меня охватывает трепет. Я потрясен его присутствием, его статусом, свидетельствами его жестокости. Вот оно, зло во плоти. Неужели мое преступление столь велико, что требует личной встречи? Особенно теперь, когда при ближайшем рассмотрении видно, насколько он нездоров? Потеет, задыхается, побледнел как бумага. От королевских манер не осталось и следа – Сноу горбится, держась за живот. Несмотря на все косметические ухищрения, он выглядит на свои пятьдесят восемь.

– О, господин президент! – восклицает Плутарх. – Вам нехорошо? Это из-за жары. Давайте найдем, куда вас посадить. – Он бросается к фонтану и переставляет стул. – Я думал, вы воспользуетесь библиотекой. Там прохладнее. Не угодно ли перейти туда?

Президент выглядит слишком озабоченным и не снисходит до ответа. На неверных ногах он бредет к фонтану, тело его скручивает судорога. Он тяжело плюхается на стул, из уголка рта на белую рубашку падает капля крови.

– Вам что-нибудь принести? Может, пакет со льдом? – спрашивает Плутарх. – Тут рядом, буквально за углом, есть ванная комната… – Сноу подается вперед и извергает из себя смрадную рвотную массу прямо в фонтан. – Нет так нет.

Хорошо, что не мне это убирать!

По восковому лицу президента Сноу струится пот. Стыда он не испытывает и даже не думает извиняться. Он и не пытается скрыть свою слабость. Такое впечатление, что он, наоборот, хочет ее нам показать. Наверное, я скоро умру. Интересно, что будет с Плутархом?

Президент откидывается на спинку стула, тяжело дыша.

– Слишком жарко.

– Точно, давайте вернемся в библиотеку. – Плутарх поднимает президента на ноги и закидывает его руку себе на плечо. – Хеймитч!

Он не просит – приказывает. Я беру президента под руку с другой стороны, задерживая дыхание, чтобы не вдыхать исходящую от него вонь рвоты и цветочного парфюма. Телесный контакт с ним, когда он находится в таком состоянии, придает мне храбрости. Сноу всего лишь человек, такой же смертный, как и все остальные. Насколько я понимаю, жить осталось ему совсем недолго.

Мы с Плутархом затаскиваем президента в библиотеку и сгружаем на вышитую кушетку.

– Вам нужен доктор, господин президент, – подает голос Плутарх.

– Никаких докторов, – хрипит Сноу, хватая Плутарха за руку. – Молока!

– Молока? Хеймитч, загляни в бар. Мы всегда держим молоко для пунша. Холодильник справа.

Я не тороплюсь, разыгрываю из себя растерянного простачка из дистрикта, который не знает, где право, где лево, а даже если и сообразит, то не сможет открыть деревянную дверцу, за которой прячется холодильник. Наконец я ее распахиваю и вижу белый фарфоровый кувшинчик объемом в пинту. Вокруг цилиндра вьется золотая лесенка, на крышечке сидит золотой орел – копия скульптуры в углу библиотеки.

Я кошусь через плечо: Сноу заходится в приступе кашля, Плутарх над ним хлопочет.

Пожалуй, сейчас мой лучший шанс побороться с президентом Сноу напрямую. «За тебя, Луэлла!» Я открываю крышечку с орлом, выпиваю молоко залпом и утираю белые усы. Потом закрываю дверцу, беспомощно протягиваю к ним пустой кувшинчик.

– Пусто!

В глазах Плутарха – недоверие. Ему понятно, что я сделал. Жду, что он меня сдаст, но вместо этого он бормочет: «Ох уж эти слуги!» – и исчезает за дверью, затем кричит на весь коридор, чтобы принесли молока. Как я и говорил, Плутарх непредсказуем, словно молния.

Я остаюсь вдвоем с блюющим Сноу. Страшно смотреть, как он умирает. Еще страшнее другое: я отлично справляюсь с желанием ему помочь. До Жатвы я наверняка кинулся бы его спасать. Меня изменила смерть Луэллы. Может, такими темпами из меня и выйдет победитель.

Сноу корчится от рвотных позывов, высыпает восковые фрукты из хрустальной вазы прямо на стол и изрыгает в нее новую порцию, на этот раз скорее черную, чем кровавую. Интересно, что подумал бы старина Траян Хевенсби. Продолжай улыбаться, Траян, все-таки он президент.

Дыхание Сноу выравнивается. Похоже, избавившись от остатков дряни, организм приходит в норму. Сноу оглядывает комнату, портрет и меня. Утирает рот платком и сует в карман.

– Порой лекарство хуже болезни…

– Что за болезнь?

– Некомпетентность. Игнорировать ее нельзя, иначе расползется.