Они остановились как раз в тот момент, когда телохранители проводили мимо мужчину. На нем были потрепанные рабочие штаны и заляпанная грязью майка, как будто его увели прямо с огорода. Лицо его не выражало ничего, словно воплощение невозмутимости в этом море безумия, а спокойные безмятежные глаза блестели будто в трансе.
Грей схватил Нью за руку.
– Этот человек… вы видели его лицо? Как у мальчишки-слуги в квартире Фангвы.
– Если Н’анга… Господи, если он собирается… мы должны что-то сделать.
– Знаю.
Они с Ньей стояли в первых рядах, окруженные сектантами. Грей знал, что Н’анга хоть и заметил их, но не встревожился по этому поводу. Теперь стало понятно, почему эти обряды проводились в такой глуши.
В голову Грею пришла лишь одна идея, которая могла дать им шанс на успех – безумный план, который он отбросил почти сразу после того, как придумал. Слишком уж много фанатиков вокруг, слишком много народу отделяло его от Н’анги.
Но он не мог просто стоять и ждать, что будет дальше.
– Нья, у вас есть пистолет?
Она кивнула, не отрывая глаз от сцены, которая разворачивалась в центре круга. Двое подручных тем временем подвели потенциальную жертву к Н’анге. Тот стал водить руками в воздухе, над головой мужчины и вокруг нее.
– Дайте его мне, – сказал Грей.
– Вам известны правила этого расследования.
– Вы хотите увидеть, как этот человек умрет?
Нья резко повернула голову, словно сама только что вышла из транса.
– Мы не знаем, собирается ли жрец убить его, – проговорила она.
– Думаю, можно смело биться об заклад, что да. И если вы не можете как-то это прекратить, пожалуйста, дайте мне свой пистолет.
– Что вы собираетесь делать? Убить Н’ангу? Нас разорвут на куски, и пленника тоже.
– Я не намерен его убивать. Я собираюсь взять его в заложники и увезти отсюда.
Взгляд Ньи блуждал по толпе.
– Вы не сможете пройти мимо телохранителей.
– Выбирайтесь из толпы. Если что, бегите и постарайтесь привести помощь.
Нья вытащила пистолет и передала Грею.
– Не предпринимайте ничего, если только не возникнет крайняя необходимость.
– Э-су!
– Э-су!
Незнакомое слово звенело в ушах, грохот барабанов нарастал, шум неистовствующей толпы оглушал.
Один из подручных принес Н’анге каменный кувшин. Жрец оставил мужчину в одиночестве возле алтаря. Тот не двигался, все его тело напряглось, будто распираемое невидимой силой.
Н’анга наклонил кувшин, и на землю потекла вязкая красная жидкость. Грей знал, что именно она так легко лилась тут в течение последнего часа. Н’анга обошел алтарь, и на земле образовался очередной круг – на этот раз кровавый. Жрец еще раз прошел вдоль него, держась у внешнего края и непрерывно делая при этом пассы руками. Дойдя до исходной точки, он остановился, повернулся лицом к жертве, поднял согнутые в локтях руки, и резко хлопнул ладонями.
Поза человека у алтаря моментально изменилась. Напряженное тело внезапно расслабилось так, что он чуть не упал, словно только-только очнулся от глубокого сна и пока нетвердо стоял на ногах. Он дико осмотрелся по сторонам, и его спокойствие как ветром сдуло. Он широко разинул рот, заорал и бросился прочь от Н’анги, прямиком к Грею и Нье.
Вот он достиг края внутреннего круга, сделал попытку перешагнуть полосу крови на земле, но не смог. Его тело сперва застыло, не окончив движения, а потом отлетело назад, словно наскочив на стену.
Несчастный медленно поднялся, снова бросился бежать и снова был отброшен от самой кровавой черты, хотя там не было ничего, кроме воздуха. Грей наблюдал за этим с отвисшей челюстью, а по коже у него бегали мурашки.
Замешательство на лице пленника сменилось ужасом. Н’анга бесстрастно наблюдал, как тот подошел к краю круга и стал щупать пустоту. Каждый раз его ладони будто упирались во что-то над кровавой линией, он напоминал мима, который изображает, будто пишет в воздухе буквы. Если бы не его первоначальные попытки выбежать из внутреннего круга, в результате которых он оказался отброшен назад, и написанный у него на лице ужас от встречи с невидимой преградой, Грей вполне мог счесть все происходящее лицедейством.
Но пленник не притворялся. Он кричал, он колотил пустоту кулаками, он бросал взгляды по сторонам, будто ожидая подвоха сзади.
Громче грянули барабаны, и толпа всколыхнулась от возбуждения, подпитываемого слабым сопротивлением жертвы.
– Э-су!
– Э-су!
Н’анга взмахнул руками, и от земли внутри круга стал подниматься туман, сперва разреженный, а потом все более густой. Брови Грея полезли на лоб, он заметил, что Нья тоже, раскрыв рот, смотрит на происходящее, и ее лицо искажено страхом и недоверием.
Туман поднялся пленнику до пояса, и Грей крепче сжал пистолет. Н’анга застыл. Мужчина метался в кругу, ища спасения, делал умоляющие жесты в сторону жреца и толпы. Стоило лишь туману целиком скрыть его из виду, как Н’анга вновь пришел в движение. Подчеркнуто широкий взмах – и народ замолчал. Из внутреннего круга раздались пронзительные крики, сопровождаемые лишь барабанной дробью. Нья впилась ногтями в руку Грея.
Грей не понимал, как долго еще сможет выносить эти вопли, каждый из которых был подобен ножевому удару, но что ему еще оставалось? Пока, насколько он мог судить, внутри круга с пленником никого не было.
Жрец снова воздел руки к небу и взревел во весь голос, перекрывая барабаны и завывания толпы. Над бушем разнеслись два громоподобных слога:
– Эээ-суууууууууу!
Крики внутри круга оборвались. Барабаны тоже замерли, и через несколько мгновений тишины пульс Грея участился. Почему замолчал пленник? Грей вглядывался в туман, но тщетно, тот был слишком плотным.
Н’анга раскинул руки, будто крылья, – туман начал рассеиваться так же быстро, как появился и, наконец, исчез. Жрец уронил руки вдоль туловища.
Если не считать кровавых останков козла на алтаре, внутри круга было пусто.
Толпа всколыхнулась, бесчинствуя сильнее прежнего, барабаны снова ожили, фанатики вокруг извивались в корчах. Грей схватил Нью за руку, и она оторвала взгляд от алтаря. Они начали выбираться из толпы, как вдруг путь им преградила пара растрепанных женщин, сверлящих их исступленными глазами. Прежде чем Нья и Грей успели отреагировать, женщины плеснули какую-то жидкость им обоим прямо в лицо.
Грей отшатнулся и закашлялся, потому что жидкость попала в рот. Он стер ее с лица рубашкой, открыл глаза, посмотрел на Нью, заморгал и отступил на шаг.
Лицо Ньи таяло.
Грей закрыл глаза, некоторое время подержал их закрытыми, потом снова открыл. Рога маски Н’анги стали на много футов длиннее, чем, как знал Грей, были на самом деле. Люди вокруг приобрели сюрреалистические цвета и формы, словно он оказался в картине Дали. Мир накренился, расплылся, барабаны, скандирование и запахи пота с кровью слились воедино и дружно атаковали чувства Грея. Нья застонала:
– Что они с нами сделали?
Грей выставил перед собой руки, чтобы в случае чего оказать сопротивление, однако чувствовал, как слабеет все сильнее. Пытаясь сосредоточиться на нечетких очертаниях Ньи, он ухватился за нее и изо всех сил старался сохранить здравый ум, борясь с действием неизвестного наркотика, которое грозило вот-вот накрыть его с головой.
Он упал на колени. Нья обмякла в его руках, и Грей дал ей осесть на землю, потому что удержать все равно не мог. Веки трепетали, смыкаясь, он еще раз посмотрел на беснующуюся толпу, на лежащую Нью, а потом рухнул рядом с ней.
И больше ничего не помнил.
16
Опустевшая изумрудно-зеленая бутылка выскользнула у Виктора из рук. Он знал, что рассвет уже наступил, лишь благодаря слабому свету, который просачивался сквозь шторы.
А еще он знал, что в какой-то момент странного, искажающего реальность одиночества, которое накатывает самой глубокой ночью, тьма воспоминаний прошлого вновь погребла его под собой.
Виктор всю жизнь посвятил изучению религии. Он вырос в социалистической Чехословакии и проводил свои исследования под защитой надежных стен агностицизма, на безопасной дистанции от реального поведения тех, о ком шла речь в книгах и лекциях. Он не поддерживал авторитарное правительство, но полностью разделял принятое в стране отношение к религии как к пережитку. Виктор считал, что его научная деятельность поможет раз и навсегда покончить с пагубным мракобесием и догматизмом.
Двадцать лет назад телефонный звонок из Лондона положил начало событиям, в результате которых его мировоззрение пошатнулось.
Виктор прочел в Кембридже цикл лекций по западноафриканским религиям. Через несколько недель с ним связался инспектор из Скотленд-Ярда и спросил, не согласится ли господин Радек помочь в расследовании дела, которое связано с ритуальным убийством. Виктор не возражал, радуясь возможности применить на практике свои эзотерические знания.
Он прибыл на Паддингтонский вокзал, познакомился с инспектором и командой криминалистов. Но потом его ждало нечто страшное. То, что, как ему казалось, он знал о религии, вдруг превратилось в шелуху, заученную рутину, которую ученые привыкли твердить усталыми голосами. Когда Виктор стоял в лондонском морге над выловленным из реки обезглавленным телом нигерийского мальчика, он понял, что настоящее его образование только начинается.
Это было его первое дело – и одно из немногих, подробности которых ему до сих пор снились в кошмарах. С мальчика содрали кожу, отрезали ему пальцы и половые органы. Вид изуродованного тела оставил в душе Виктора глубокий след, но кошмары стали следствием не этого, а того, что он узнал в ходе дела о колдунах джуджу. Людьми, сотворившими такое с ребенком, руководила не их злодейская сущность, а вера, что это даст им силу и власть.
«Приносить жертвы людей толкала вера, а не жестокость», – говорил он на лекциях. До начала этого расследования, до бесконечно долгих допросов в мрачных кабинетах Скотленд-Ярда, он никогда до конца не задумывался над собственными словами. А теперь воочию увидел, что в глазах подозреваемых не было ни тени раскаяния. Только вера.
«Прежде чем осуждать, – сказал он инспектору, – вспомните, что джуджу родилось из страха перед неизвестностью, как и большинство древних религий, если не все они». Сейчас, все глубже вникая в джуджу, он сильнее понимал, каким грубым преуменьшением были его слова. Джуджу не просто родилось из страха – оно на страхе процветало. Джуджу и было страхом.
Во время следствия он изучал лондонских последователей этой религии и стал свидетелем нескольких трюков местных бабалаво. Видел кого-то, якобы одержимого духом, видел человека, утверждавшего, что бабалаво лишил его сестру дара речи, и супружескую пару, заверявшую, что другой бабалаво исцелил их сына от эпилепсии. Виктор сказал своему информатору, принявшему католичество иммигранту из Нигерии, что хотел бы после завершения дела продолжить изучение этой религии. Ему хотелось открыть потайные двери йоруба.
Информатор посоветовал Виктору забыть все, что он видел и что узнал. «Возвращайся в свой университет, – заявил он, – и никогда больше не вспоминай о джуджу. Джуджу в Лондоне – ничто по сравнению с джуджу в Нигерии. Там, в темных лесах земель йоруба и в тайных подземельях Лагоса, есть бабалаво, которые могут такое, что сведет тебя с ума. Они творят невозможное. И не любят, когда за ними подглядывают».
Виктор вернулся в Прагу. Он просматривал видеокассеты, снятые во время антропологических экспедиций в земли йоруба, читал все книги о джуджу, которые только мог достать. Но ему больше не поручали дел, связанных с этой религией.
Жизнь развела Виктора с джуджу, однако в Лондоне он обрел призвание, а заодно и пристрастился к полынной настойке, прибегая к ней, когда его терзали кошмары. С тех пор он исследовал сотни верований и квазирелигий, некоторые из которых раскрыли ему свои тайны, возможно, ничуть не менее важные. Но ни одна из них не обладала темной притягательностью джуджу.
Виктор так и не стал приверженцам какой-то традиционной веры, но повидал довольно, чтобы понять: у вселенной много секретов.
А он хотел получить на них ответы.
Он далеко продвинулся после того, первого дела. Расследовал различные случаи связанные с культами на всех шести континентах, набирался опыта, спасал жизни одних людей и убивал других. Он проник во многие тайны и уже не пугался от одного только упоминания слова «бабалаво».
Вернувшись в реальность, Виктор скользнул взглядом по вещи, которую хранил с лондонских времен. Это была рогатая выразительная маска, которая во всем своем ужасном великолепии стояла перед ним на столе. Маска бабалаво. Когда он впервые коснулся ее, то подумал, до чего же странная у нее текстура, словно у мягкой наждачной бумаги. Это произошло еще до того, как он узнал, что маска сделана из человеческой кожи.
Довольно. Он встал. Сейчас ему предстоит немало работы. Шаг за шагом продвигаться во тьме.
17
Когда Грей очнулся, он увидел склонившуюся над ним Нью. Ее стройная фигура заслоняла от свирепого утреннего солнца его пульсирующую болью голову. Нья промокала ему лоб прохладным полотенцем, пока он моргал и пытался вспомнить, где находится.
События минувшей ночи восстановились в голове с излишней четкостью. Грей сел и обшарил взглядом все вокруг: они были наедине с девственной природой. Он не увидел ни алтаря, ни козла, ни скопления людей, ни пленника, который… Грей сглотнул.
– Вы давно очнулись? – спросил он.
– Не очень.
Грей провел ладонью по волосам, пощупал затылок.
– Не могу поверить, что нас тут оставили, – проговорил он.
– Мое исчезновение привлечет слишком много ненужного внимания.
Грей не ответил.
– Мы не видели его лица, – добавила Нья. – И не узнали о Н’анге ничего нового, кроме того, что слухи, которые о нем ходят, правдивы. Поверить не могу… – она замолчала и уставилась в землю.
Грей поднялся на ноги.
– Что за чертовщина творилась тут ночью?
Нья внимательно осмотрелась.
– Не знаю. Но намерена выяснить.
Дойдя до площадки, где разворачивались вчерашние события, Нья пригнулась, и вглядываясь в землю, обошла ее кругом. Грей двинулся за ней, но она остановила его движением руки и проговорила:
– Постойте вот тут, сбоку. Чтобы ничего не затоптать. – И показала на два отпечатка в грязи.
Грей не мог сказать о них ничего, кроме того, что один из них оставлен ботинком.
– Человек, которого привели сюда ночью, был босиком, – сообщила Нья. – И кроме Н’анги, внутрь круга никто не заходил. Видите этот след? От ботинка. Наверняка его. Он всю площадку истоптал. Целые следы найти трудно, их заметали края его одежды, но каблук оставил вмятины.
Грей уставился на землю.
– Я не вижу никаких вмятин.
– Это потому, что вы не следопыт.
– А вы?
– А я часть детства прожила в деревне и научилась читать следы.
Грей подождал, пока она обойдет площадку и шагнет в центр все еще виднеющегося на земле круга цвета ржавчины. Нья постояла на месте.
– Что там?
– Я вижу следы только одного человека.
Грей облизнул губы.
– Внутри круга что-то произошло. Похоже, тут была какая-то борьба. Он стоял на коленях и полз к алтарю… может, его даже тащили. Но отпечатков больше нет.
– И что потом?
– Вы о чем?
– Можете сказать, что произошло дальше?
– Нет, – пробормотала она. – Он как будто просто исчез.
Нья еще раз осмотрела площадку.
– Идемте, – сказала она, – надо выяснить, куда Н’анга отправился после ритуала. Он ведь должен был куда-то пойти.
– Разве можно найти след одного человека там, где прошла толпа?
– В непосредственной близости от площадки нельзя. Нужно попробовать отойти и поискать немного подальше. – Нья повернулась и показала направо, туда, где в отдалении маячил Замок леопарда. – Его свита появилась вот оттуда. – Она бросила Грею ключи от автомобиля. – Садитесь за руль и поезжайте следом за мной.
Вернувшись, Грей обнаружил, что Нья ушла от площадки уже довольно далеко. Она по-прежнему двигалась, пригнувшись, а через несколько минут возбужденно замахала ему.
Грей вышел из машины и поспешил к ней. Склонившись к земле, он увидел в траве едва заметный отпечаток, идентичный тому, что был на площадке, и его брови поползли вверх. Нья оказалась хорошим следопытом.
– Откуда вам знать, что это его след? – спросил Грей. – Может, в таких ботинках был кто-то еще.
– Может быть. Но по обе стороны от этих следов параллельно им идут другие. Как будто кто-то шел следом.
– Телохранители.
– Да.
Грей вернулся в машину, и они полчаса двигались по следу. Время от времени Нья молча указывала на следы животных, которые пересекали тропинку. Наконец она остановилась перед следами шин.
– Видите отпечаток колес? Тут была припаркована машина. Можете принести из бардачка фотоаппарат?
Нья сделала несколько снимков, а потом Грей повел автомобиль дальше. Его хозяйка не сводила глаз с едва заметного следа, который колеса оставили тут накануне. Через десять минут он привел на изрытую грунтовую дорогу, и Нья сказала, что ею, вероятно, пользуются браконьеры. Та в конце концов привела на трассу, и через несколько километров они увидели указатель.
Их машина ехала по шоссе на Хараре.
18
Они вернулись в город, погрузившись в усталое, задумчивое молчание. Нья старалась отогнать от себя воспоминания о том, чему они стали свидетелями минувшей ночью. Вскоре им снова придется вернуться в мир Н’анги и его последователей, но пока она просто позволила теплому свежему воздуху омывать ее, обновляя и бодря дух.
Нья подвезла Грея до дому, и они договорились связаться попозже. Нья смотрела, как ее напарник удаляется быстрым и уверенным шагом. Да, в стойкости ему не откажешь.
Накатили воспоминания прошлой ночи, и Нья стиснула зубы. Проклятье, она не даст себя запугать, не на такую напали! Этот Н’анга – всего лишь человек, и она намерена его отыскать. Он будет привлечен к ответственности.
Она заскочила домой, наскоро приняла душ, переоделась, потом поехала к криминалистам, чтобы завезти им фотографии отпечатков шин. Перехватила круассан и направилась на работу, намереваясь закончить кое-какие давно ждавшие своей очереди бумажные дела, однако на полпути передумала и внезапно свернула со Второй улицы вправо, на проспект Саморы Машела, а потом влево, на Такавира. Бумажки могут и подождать, а это – нет.
Через несколько минут она свернула в район Вотерфолс, повторяя путь, который проделала два дня назад. Припарковавшись, Нья постучала в дверь коттеджа, та распахнулась, и на пороге показалась Тапива Чакава. Нья обратила внимание, как она окинула взглядом улицу, прежде чем пригласить незваную гостью в дом.
– Вы нашли Уильяма? – спросила Тапс. В ее поведении сквозила та нервозная нерешительность, что бывает у людей, когда они боятся услышать ответ на свой вопрос.
– К сожалению, нет.
Тапс отвела взгляд.
– Как вы думаете, он…
– Я не знаю. Но, уверяю, мы делаем все, что можем. Мисс Чакава, мне нужна ваша помощь.
Тапс опустила голову и ничего не ответила.
– Мисс Чакава?
Тапс подняла глаза, и Нья увидела, что в них застыл ужас. Хозяйка дома молча ткнула пальцем куда-то в сторону закрытой двери позади себя.
– Я ее вон там нашла, – севшим от страха голосом сказала Тапс. – Вечером, после того как вы ушли, я вернулась домой от тети, а она там лежит. На моей кровати.
– Кто?
– Дохлая обезьяна. И, скажу вам, ничего страшнее я в жизни не видела. Она была… – Тапс замолчала на полуслове. – Я с тех пор не могу сомкнуть глаз. Мне до сих пор этот запах повсюду мерещится. Обезьяну я закопала, перемыла все раз сто, но он по-прежнему тут.
Нья взяла ее руку в свою.
– Помогите мне остановить этих людей.
Голос Тапс задрожал.
– Они знают, что я с вами разговаривала. И сделают со мной то же самое. Я уверена, сделают. Я же видела их. И этот их обряд тоже видела.
– Как и я.
– Да? – после паузы переспросила Тапс.
– Этой ночью. Я все видела.
– Тогда вы знаете. Знаете, на что он способен, ведь правда?
– Он всего лишь человек, – заверила Нья.
– О нет, – возразила его собеседница. – Если вы там были, то должны это понять.
– Вы ведь рассказали нам не все, что видели во время ритуала, да?
Тапс снова спрятала лицо и не ответила.
– Я понимаю ваш страх. Но вы должны быть со мной откровенной.
Тапс подняла голову.
– Вы защитите меня, мисс Машумба? Пришлете в мой дом детективов, как в американском кино? А то они придут за мной, притащат на этот свой обряд, поставят в центр круга и…
– Необходимо его остановить, – прервала ее Нья, голос которой был холоднее, чем прежде. – Подумайте о будущих жертвах.
– Извините, – сказала Тапс, – не могу.
– Я верю, что Уильям до сих пор жив.
Тапс притихла.
– И вы можете помочь нам его найти. Нужно только рассказать обо всем, что он делал и видел в предшествующую его исчезновению неделю. Я должна выяснить, как он узнал про этот обряд.
Взгляд Тапс снова рыскать по дому.
– Не могу, – сказала она снова и всхлипнула. – Мисс Машумба, я не могу.
– Но если существует хоть малюсенький шанс, что вы поможете нам найти Уильяма, неужели это того не стоит, независимо от риска?
– Вам-то легко говорить.
– Всего лишь информация, мисс Чакава. Больше мне ничего от вас не нужно.
Прежде чем заговорить, Тапс довольно долго молчала и опять покосилась на окно.
– Они узнают, если я развяжу язык. Припомните это, когда со мной что-нибудь случится. И рассказывать на самом деле нечего, но я расскажу все, что знаю. Ради Уильяма.
– Спасибо вам.
Она дрожащей рукой провела по своим многочисленным косичкам.
– Уильям оставался у меня две ночи в неделю, а в остальные я работаю в больнице. Я не знаю, куда он ходил в другие вечера, и ходил ли вообще. Знаю, что по средам он встречался с друзьями, а по четвергам бывал у священника.
– Он посещает священника?
– Начал несколько месяцев назад. Стал исповедоваться. Говорил, что ему нужна страховка для следующей жизни.
– Вы знаете, что это за священник? Какой церкви?
– Знаю.
Тапс черкнула что-то на листке, и Нья уставилась в него неверящим взором, но собралась, прежде чем поднять глаза.
– Кто-нибудь еще знает?
– Посол, конечно же.
– Ясно.
– У него и еще какие-то друзья в посольстве были, только вот насчет их имен не уверена. Если честно, я мало что знаю о Уильяме вне наших отношений. Знаю, что он меня любит, – сказала Тапс, – и мне этого достаточно.
– Можете назвать кого-нибудь еще? Кого угодно, что угодно.
– Это все, что я могу рассказать. А теперь, пожалуйста, уходите. И, пожалуйста, не возвращайтесь.
Нья и хотела бы посочувствовать отчаянному положению Тапс, но обнаружила, что не в состоянии представить себя настолько же слабой.
– Спасибо. Моя визитка у вас есть. Если что-то еще случится, звоните в любое время. Обещаю сделать все, что в моих силах, чтобы вас защитить.
Тапс не ответила.
* * *
Нья скомкала листок бумаги, который дала ей Тапива. Чтобы найти эту церковь, адрес ей не требовался.
Она снова поехала через город, направляясь прямиком к площади Единства Африки. Припарковалась на Третьей улице и вернулась на квартал назад. Остановившись на углу Второй и проспекта Нельсона Манделы, в двух кварталах от своей работы, она посмотрела на необычный каменный фасад собора Святой Марии и Всех Святых. Одинокая низенькая башня с заглубленными арочными окнами стояла перед скромной церковью. За двустворчатыми дверями под фонарем посетителей встречал сладкий аромат плюмерии.
Почему ему нужно было ходить именно сюда?
У нее было искушение подсунуть адрес Грею, и пусть он сам… Нет! Она не такая слабая. Она не такая, как Тапс.
Нья подошла ко входу, дрожа от волнения при виде места, которое он так часто посещал, поднимаясь по ступеням, по которым он поднимался. Дома все было иначе. Дом был знакомым и перестал быть тем мучительным напоминанием о нем, каким был вначале. Или, возможно, она просто стала невосприимчива ко всему этому.
У входной двери она замешкалась. Тут все совсем по-другому. По воскресеньям Нья посещала мессу в церкви возле дома, но тут было его место. Каждую среду, не пропуская ни единой, сколько она могла помнить, он шел сюда. Нья представила, как он приходит сюда после работы, склоняет голову, протирает очки, прежде чем войти, с улыбкой на лице, которая говорит миру, что он готов понять всех и каждого. Потому что так оно и было. Он всегда всех понимал. А главное – понимал ее.
Она отогнала поток воспоминаний, больше не желая иметь с ними дела. Забыть казалось гораздо, гораздо проще, чем помнить. Вот бы еще время поторопилось и сотворило свое волшебство, позволяя оцепенению поглотить ее.
Нья не дала пролиться подступавшим слезам. И сделала то, что удавалось ей лучше всего: искуснее, чем опытный алхимик, превратила печаль в злость. Прежде чем настанет время скорбеть, у нее есть еще одно дело.
Она собралась, вздернула подбородок, и ее подтянутая фигура распрямилась, принимая ту самую горделивую позу, которую он с ней отрабатывал.
* * *
Мягкий мерцающий свет сотен свечей озарял неф и алтарь. Она остановилась в дверях, давая глазам привыкнуть к полумраку.
К ней подошел молодой священник со сложенными перед собой ладонями:
– Я могу вам чем-нибудь помочь?
Нья представилась, показала удостоверение личности, и глаза священника расширились. Ей всегда претило это выражение страха, неизбежно возникавшее на лицах, когда она сообщала людям, на кого работает.
– Надеюсь, все в порядке? – спросил он.
– Да, отче. Я пришла по делу, но церкви оно не касается. Мне всего лишь нужны сведения. Я должна поговорить со священником, который исповедует Уильяма Эддисона.
– Минутку… подождите, пожалуйста.
Он исчез и почти тут же вернулся.
– Вам повезло. Отец Кауден сегодня так раз принимает исповеди. Если нужно, я подменю его в исповедальне.
– Если вы будете так любезны, – сказала Нья.
– Минуточку.
Священник снова ненадолго отлучился.
– Пойдемте, он ждет вас в библиотеке.
Он провел Нью по узкому коридору, начинавшемуся слева от нефа, потом они свернули и оказались в небольшой, заставленной книжными стеллажами комнате, где царило монашеское спокойствие. Когда Нья вошла, навстречу ей поднялся священник куда более преклонных лет, чем она ожидала. Он склонил голову и подался вперед, протягивая руку. Коротко стриженные пепельные волосы красиво контрастировали с эбеновым оттенком его морщинистой кожи, придавая ее обладателю величественный вид. От прикосновения его руки Нье стало теплее; священник излучал успокаивающее ощущение безмятежности, свойственное тем, у кого в душе мир.
– Пожалуйста, садитесь. – Его голос подрагивал от старости, но его подкрепляла твердость убеждений.
Она села на стул с прямой спинкой, священник расположился напротив.
– Что я могу для вас сделать? Отец Тандекаи упомянул Уильяма Эддисона…
– Вы его знаете? – спросила Нья.
– Он приходит исповедоваться почти каждый четверг.
– И когда вы в последний раз принимали его исповедь?
– Позвольте, припомню… Судя по всему, это было на позапрошлой неделе.
– И с тех пор вы его не встречали?
– Нет. Что-то случилось?
– Отче, как ни печально, но я должна сообщить, что Уильям Эддисон исчез. Никто не видел его с прошлой субботы.
Морщины на лице священника стали глубже.
– Исчез? Это точно? Возможно, он просто решил съездить в отпуск?
– Возможно, – согласилась Нья. – Хотя, боюсь, на данный момент мы ничего не можем исключать.
– Прискорбно это слышать.
– Я не могу разглашать детали, но мне нужно задать вам несколько вопросов.
– Помогу всем, что в моих силах, но, мисс Машумба, должен сказать, что я не могу обсуждать ничего касающегося исповеди. И, боюсь, мои отношения с мистером Эддисоном именно ею и ограничивались.
– Понимаю, но мы просто не знаем, за что еще ухватиться. Иначе меня бы здесь не было. Отче, он говорил вам хоть что-нибудь – что угодно – что могло бы помочь в этом расследовании?
– Вы слышали о тайне исповеди?
Нья медленно обмякла и не ответила. Она знала, что так и будет.
– По католическим законам, все, касающееся исповеди, не подлежит разглашению, – сказал отец Кауден. – Никаких исключений не существует, даже если речь идет о готовящемся преступлении. Или об убийстве. Наказание за нарушение этого правила – отлучение от церкви.
– Но ведь вы – священник. Как вы можете не помочь в спасении жизни?
– Кающийся исповедуется Христу, а не священнику. Мы – всего лишь проводники. Уверенность в тайне исповеди позволяет людям говорить на ней свободно.
Нья отвернулась, и голос отца Каудена стал мягче.
– Мне не разрешено раскрывать то, что я слышал на исповеди. Но нет закона, который бы препятствовал мне рассказать то, чего я не слышал. А я не слышал ничего такого, что помогло бы найти Уильяма.
Нья в отчаянии закусила губу. Сил не было смириться с еще одним тупиком.
– Мне жаль, что я ничем не могу вам помочь.
– Отче, мне нужны ответы.
Он коснулся ее руки.
– Я чувствую ваше большое горе. Вы были знакомы с мистером Эддисоном?
– Я его даже никогда не видела.
– Тогда у вас, наверное, очень отзывчивая душа. Я вижу, как вы сопереживаете бедам этого человека.
Нья проглотила полный горечи ответ. Ей было мало что известно об Уильяме Эддисона, и ничто из этого не вызывало у нее ни малейшего сочувствия. Она молча сидела на стуле, ощущая почти неконтролируемое желание задать отцу Каудену простой вопрос. Чем дольше она находилась в обществе этого человека, тем сильнее становилось это желание, пока в конце концов не пересилило ее, а потребность в сочувствии не достигла невыносимого уровня благодаря воспоминаниям, которые жили в самой ткани этого места. Сжав челюсти, Нья смотрела прямо перед собой.
– Отче, вы знали человека по имени Иеремия Машумба?
Священник обдумал вопрос, а потом глаза его широко раскрылись от осознания. Он взял руку Ньи.
– Вы – его дочь!
И впервые за многие месяцы она проиграла битву со своими эмоциями.
19
– Благодарение богу за кондиционеры, – сказал Харрис, когда они с Греем поднялись на второй этаж посольства. – Лучшее изобретение после огня и противозачаточных.
Грей сел в металлическое кресло напротив письменного стола Харриса. Тот ухмыльнулся:
– Ну и где же Эддисон? Вернулся к себе в квартиру и набрался там до бесчувствия? Торчит в опиумном притоне в Найроби? Или в загородном клубе в Дурбане?
– Забавный ты мужик, Харрис.
– Так где же?
– Не знаю я, где он.
– Не понимаю, как белый человек может исчезнуть во время дикарского обряда посреди африканского буша. Кто-то наверняка видел, как он уезжал той ночью. Почему ты не можешь найти этого кого-то?
– Этот кто-то – лидер секты, психопат с неизвестным адресом, – сказал Грей.
– Ты наслушался этого болтливого религиозного уролога, или как его там называют? Уильям Эддисон – лучший друг посла. Человека, на которого мы вообще-то работаем.
– Тогда, думаю, ты захочешь проявить чуть больше интереса к сбору данных.
Харрис засмеялся.
– Грей, Грей, Грей. У тебя вообще никакого представления об авторитетах нет. Как думаешь, почему я поручил тебе это дело? Я в тебя верю. У меня есть агенты, которые лучше, чем ты, выполняют приказы и держатся за свои рабочие места. Больше скажу, они все такие, кроме тебя. – Он погрозил пальцем. – Но ты – нужный парень. Мало кто может так втереться в доверие к местным, как ты, а уж такой квалификации, как у тебя, и вовсе ни у кого нет. А теперь расскажи, что ты нашел.
Грей сложил руки на груди.
– Я нашел книжечку спичек в квартире у Эддисона. На них реклама «Клуба “Лаки”».
– А я и не подозревал, что старикан так зажигает.
– Ты знаешь этот клуб?
– Конечно.
– Похоже, я единственный человек в Хараре, который никогда о нем не слышал, – сказал Грей.
– Каждый настоящий бабник в Хараре его знает. Он знаменит молодостью своего… э-э-э… персонала. А какое отношение это имеет к расследованию?
– Думаю, кое-кто из тамошних работников имеет отношение к джуджу. Они знают про Н’ангу. У меня нет причин подозревать, что им там наверняка известно об исчезновении Эддисона, но кто-нибудь из них может дать нам наводку.
– Ну так тряхни их хорошенько и добудь то, что тебе нужно. Уверен, этой вздорной малютке, которая везде за тобой таскается, не составит труда слегка на них надавить. В конце концов, она ведь работает на правительство.
– У Ньи не такие методы.
– Шутишь? Это же Зимбабве. Конечно, она именно так и работает. Мне плевать, что ты делаешь и как. Главное, делай. Отправляйся в «Клуб “Лаки”». Может, и мне с тобой? – задумчиво проговорил Харрис. – Нет, плохая идея. Нельзя смешивать дело и удовольствие.
– Ты закончил? – спросил Грей.
– Ты уже допрашивал этого… как его звать-то?
– Н’анга. Нет, не допрашивал.
Харрис развел руками:
– Просвети-ка меня.
– Как ты и сказал, мы в Зимбабве, и у меня тут нет ни людей, ни ресурсов. Этот человек чрезвычайно опасен, найти его почти невозможно, его окружает орда фанатиков, а я стал мишенью для него и его прихлебателей. Еще я думаю, что единственный человек, который мне помогает, вдобавок преследует какие-то личные цели, и я о них не имею ни малейшего понятия. А когда мы наконец нашли место, где должен был появиться Н’анга, то оказались свидетелями такого омерзительного ритуала, какой я никогда раньше не видел и даже не слышал ни о чем подобном. И это еще не говоря о том, что Н’анга, кроме всего прочего, еще и иллюзионист или еще кто-то в том же духе.
– Что ты несешь, черт тебя дери?