Та прядь и качнула его желание.
…оказалась на нём, задрав на живот рубаху.
Глядела мимо его глаз – в густые, вьющиеся волосы, в которых теперь всегда, сколько ни вычёсывай, путалась трава.
…в самом конце, когда заспешил, нагоняя сам себя, – зажмурилась.
Едва он стих, медленно выдохнула.
Недолго ещё побыла, словно не ведая, как теперь всё случившееся избыть.
Позволяя ей встать, он закрыл лицо рукой, отгородившись локтем.
Слыша в груди растёкшуюся горечь, лежал недвижимо. Ждал, чтоб горечь та поскорее отекла.
…убрав руку, увидел, как, выйдя на свет, в луче, она заново повязала плат.
Перетирая пальцы, вспоминал, как только что жадно касался её кожи. Теперь та кожа показалась ему шероховатой, словно присыпанной мукой.
Попросил:
– Покажи себя. Спину покажи.
Некоторое время она молчала, не оглядываясь.
– Покажи, – повторил.
– Пачь (Смотри. – пол.), – сказала она, стягивая с плеча и лопатки рубаху.
…увидел, что чиста.
Стояла в нерешительности, спиной к нему.
– Эй, – окликнул, и вдруг пропел: – Щеджи собе зайонц под медзом, под медзом… (Сидит себе заяц под межой, под межой… – пол.) Садись, ляшка, тут осталось ещё.
Послушалась.
Приняв от него ещё одно ребро, начала бережно обгладывать, часто облизываясь.
Сам он снеди не касался, и всё разглядывал гостью.
Лицо её порозовело, губы стали влажны.
– Щеджи собе зайонц под медзом, под медзом… – снова пропел он.
…не глядела на него, и никак не отвечала.
Глава четвёртая
I
Черкасск третий месяц сносил в осаде великую пагубу и муку.
Лютые морозы не сгоняли множества крымских людей, ногайцев и пришедших с ними темрюцких черкес.
Одни их отряды снимались на кочевья, другие являлись на смену.
Снега задонные они повытоптали, занавозили до рыжей черноты.
При подходе поганые отбили табун в пятьсот казачьих лошадей, пять тысяч овец, коровье стадо в четыреста голов.
В Черкасске стало скудать пищи.
На другом же берегу во всякий день резали и жрали казачью скотину. Клубами наползал мясной дух, изводя томлением утробу.
При двух жестоких приступах сгибли три сотни казаков.
Оставшихся брали измором.
Колодцы в Черкасске вычерпали. Лёд проточный сгрызли. Сами протоки – извели досуха. Снег, как мучицу, соскоблили со всех крыш и мостков. Повсюду стояли чашки да плошки: казаки молились о снегопаде, глядели в небо, как в мёртвый колодец, как в ледяную печь.
Посреди крытого тяжёлым белым пухом Дикого поля Черкасск лежал как грязный, стоптанный репей.
Ветер, в издёвку, гонял туда-сюда жёсткую, мелкую крупу, бившую по лицу, но едва оседавшую наземь.
Оцепенелый от усталости, Куприян, сипя, отпевал по несколько раз на дню.
Поначалу братья Разины с иными малолетками ещё рыли могилы – всегда в сумерках, молча, не тратя сил. Крестов не ставили: не было дерева – пожгли.
Скоро почва задубела так, что окоченелых пришлось складывать у кладбища в рядки.
Печи топили вяленой рыбой. Сколько себя помнили казаки, её всегда доставало с избытком. Теперь даже и рыба заканчивалась.
Во всякую зиму занимались ловлей в прорубях – нынче ж глядели с валов, как темрюцкие черкесы радуются улову.
В Черкасске били лошадей на мясо. Опивались горячей кровью. Всё больше казаков спешивались, всё реже слышался на улицах конский топот.
Раз покричали с валов: ставим на мен за двух коней жившего в рабах ногайца. В иные ж годы казаки брали за крымского татарина или ногая по двадцать лошадей.
С того берега прокричали, что дадут за ногая лошадиную ногу.
Федька Будан вывел ногайца на вал, велел раздеться донага. Голому, скрюченному, путающемуся в штанах, разительным ударом вдруг срубили голову. Тело скатили вниз.
Безголовый мертвец лежал, постыдно раскинув ноги. Мшисто рыжели едва припорошенные волосы в паху.
Спустя день на валу порубали ещё троих пленных с последних морских поисков: татарчонка двенадцати лет, старика-черкеса и молодую ясырку. Головы выставили на колах. У каждой головы скоро накипели полные уши изморози.
…пойдя на баз, где не было уже скотины, Степан расслышал присутствие живой души. Заглянул в стойло.
Возле кормушки, в углу, сидел, закрыв глаза, Мевлюд.
…вестей с других городков не было. Никто не ведал, остались ли на нижнем Дону иные, помимо черкасских, казаки, или всех повыбили до самого Северского Донца. Лазутчики – не возвращались.
В числе нескольких, в свой черёд, ушёл чрез тайный лаз и Васька Аляной. Тоже запропал.
…казаки стали огромны, медленны: поверх тулупов носили шкуры, вспоминая, как мало берегли их запасы, без остатков сдавая купцам. Потому как знали, что в зиму снова множество зайцев, лис и волков попадутся в расставленные за черкасскими стенами капканы.
Теперь те капканы и зверь, угодивший в них, достались поганым.
Соль закончилась. Ещё оставшуюся рыбу да конину тёрли древесной золой.
Матрёна говорила совсем редко, шёпотом, и молилась безмолвно. Раз так и заснула у икон, завалившись набок. Насилу растолкали.
…в ночь над землянками стояли тонкие и прямые на морозе столбы дыма.
К утру всякий раз оказывалось на несколько столбов меньше: огонь потух, а люди оледенели под кучей тряпья.
В соседской с Разиными землянке, где вповалку спал наброд, за ночь помёрзли сразу пятеро.
В другой землянке мыкалась вдовая казачка с двумя младенцами. С утра, не увидев дымка, заглянули: младенцы ползали по закаменелой матери, объев голые груди до мяса: искали молока.
Свезя на санках ту бабу, Степан с Иваном увидали, какие мелкие пошли мертвяки: то всё казаки лежали, а теперь – девки, детки. У иных и глаза не успели прикрыть. Одни жмурились, другие ж, напротив, распахнуто глядели сквозь иней.
В крайней, на конце рядка девке Степан издали опознал Грину.
Заторопился, подошёл, стал на колено. Стёр небрезгливой рукой ледяную накипь с маленького каменного личика.
…оказалось, не она; попутал.
Тронул девкино ухо; оно было твёрдое как коготь.
…на Иванов день, в Обретенье, вернулся Аляной.
Со стен притащили его, помёрзшего, до натопленной войсковой избы.
Зверски тёрли, намазали гусиным салом, лили в рот хлебное вино.
Откликались у Васьки одни осовелые, едва трепещущие жизнью глаза. Руку ли, ногу его, казалось, тронь – и хрустнет наискось, как ледяной сук.
…едва сводя челюсти и не выговаривая половину слов, поведал: казачьи городки вверх по Дону пожжены, людишки повсюду – побиты.
Шёл от пепелища до пепелища, пока не встретил казаков верховой станицы Иловлинской. Те поспешили до воронежского воеводы: молить о помощи.
Аляной мог бы уйти с ними, но двинулся в обрат к Черкасску.
К лазу, чрез какой вышел, подобраться не сумел. Приполз к поганому стану и зарезал пошедшего по нужде татарина. Переоделся в его кафтан.
Не таясь, шёл ночью мимо татарских шатров. Хватанул из остывшего казана мосол, сгрыз, сколь успел. С одним черкесом даже и перемолвился словечком. Перешёл во тьме Дон, минуя полыньи.
Казаки на самой зорьке углядели со стен, как одинокий татарин прибрёл до самого рва и скатился туда, едва не наткнувшись на кол. Снизу уже, лёжа на растопыренных мертвяках, позвал:
– Аляной тут… бросьте трубочку покурить!.. Здеся нет ни у кого…
Когда его на верёвке тянули наверх, татарва приметила. Посыпали с луков. Аляной, вцепившись в нагого безголового мертвеца, прикрылся им. Пока тащили – ногай поймал в замороженную спину три стрелы.
– Впервой за чужие яйца держался… – зайдя к Разиным на другой день, поделился Аляной с Матрёной. – Досель за свои лишь… И вот открой мне, Матрёна, о чём спрошу…
Та впервые за последние недели, осиплая, засмеялась, и тут же начала мелко, онемелой рукой, креститься.
Тимофей – и тот дрогнул усом: Васька, Васька…
…казаки пробили из пушки полынью у самого берега.
Кидали со стен бурдюки на верёвках.
Лучным и ружейным огнём отгоняли татарву от бурдюков.
Татарва хохотала.
Бурдюки легко пробивали из луков. Пока казаки тянули – вода вытекала.
…тогда спробовали закинуть ведро.
Черкесы же поймали то ведро на крюк и, громко потешаясь, утянули себе. Рассыпчатой дробью колотили по ведру, как по барабану.
…снилось в те дни Степану, как заходит он в реку по самую шею, раскрывает рот. Воды так много, что и глотать не надобе – сама заливается, как в кувшин.
…просыпался – рот ссохшийся, криво разинутый. Слюна обратилась в изморозь. Губы потрескались. Ставший чужим язык елозит по сухоте, как ящерица.
Черкасск пах гарью, навозом, грязью.
Одежда на казаках сально дыбилась. Над каждым стоял незримый смрадный столб.
Бороды торчали колами. Оттаяв у костров, обвисали старыми мочалами.
Но сколько ни жгли огня – так и не таяла в груди ледяная наросль.
Последняя коза у Разиных перестала доиться – и Мевлюд её зарезал.
Кошки и собаки в Черкасске стали бояться людей и дичали. Каких не выловили казаки – перебили на реке татары. Возле каждой полыньи лежали, смертно оскалясь, казачьи коты и псы.
Последний скот орал дурниной.
На том берегу татарва выдолбила по краю реки лёд. Поили лошадей.
Нагрев воды, татары, сидя на берегу, отмачивали в больших тазах ноги. Выставив розовые пятки, кричали:
– Кель сув ичмеге, казак! Балык шорбасы киби незетли! Кель, казак! Татлы табанымны яларсын! (Иди, пей воду, казак! Вкусная, как уха! Иди, казак! Дам сладкую пятку полизать! – тат.)
В первую мартовскую ночь выпало Степану стоять на валах.
Снова издевательски крутила морось, безвкусная, неуловимая на язык.
На той стороне плясало пламя, гремели казаны. Сыто ржали лошади.
Тёк и тёк ненавистный дух баранины, на которую и слюна уже не текла. Лишь душа томилась, будто её повесили на валу вниз головой – и вот-вот начнут лопаться от крови глаза, и вырвет всей утробою.
Если долго, неотрывно глядеть в ту, поверх костров, непроглядь, блазнилось: там безмолвно роится чудовищное множество раскосых воев. Сорви чёрный полог – и, на явившемся свету, посыплются они отовсюду, наползшие, как мухи на тлен.
Отблески огня с той стороны багрово лизали подножья валов.
Факелы, горящие на валах, играли в полыньях.
Мертвецы во рву, мнилось, шевелятся, глядят, подмигивают.
Степан перекрестился, зашептал молитву.
Дремлющий Иван, не поворачивая головы, тускло спросил:
– Слыхал?.. Ивашка Жучёнков свою турку зарубил… Сказывал: вернулся со стен утрось, а она сглодала телячьи рёбра. Всё, что оставалося у него. И заснула. Он её и порешил. Даже помолиться не растолкал…
Лицо Ивана было словно бабьими белилами накрашено, и губы пропали. К бровям налипла колючая бахрома.
Факел то и дело выхватывал заиндевелую морду привязанной под стеной лошади.
…у соседней башни вдруг заорали, заголосили. Ударила пищаль.
– Етить твою мать, туркиню! – проревел казачий голос, и по голосу стало ясно: то не приступ, а что-то иное.
…но что?..
– Алла! Алла! – закричали в несколько голосов на льду.
Крики те не приближались, а удалялись.
– Бей! – орали на пушкаря у той башни.
– Да куды?!. – огрызался пушкарь.
Снова сыпали матюки. Люди лаялись как ошпаренные.
До коня, стоявшего под валом, прибежал малолетний Митроня Вяткин. Спешно отвязав, махом вскочил.
– Митронь, чего там? – гаркнул сверху Иван.
– Ась? – Митронька задрал голову. – Да тумы убёгли! Сразу пятеро! Кои азовские! С Азова взятыи!..
…как рассвело, с валов все увидели.
Пять черкасских казаков – из тех самых янычаровых детей, что не дал, когда имали Азов, казнить азовский поп Чёрный, – сидят в рядок против черкасских стен.
Все разодетые в новое: бараньи тулупы, шапки, подбитые куньим мехом, в красных сафьяновых сапогах.
Пред ними – жареный баран в корыте. Во многих иных блюдах – куски телятины, конины.
Едят, вытирают руки о снег.
Подолгу пьют из поднесённых кувшинов – бузу, не то кумыс.
Снова жрут.
Всё – в объедках подле ног.
Стоят татары, ногаи, черкесы: смеются.
…а три дня спустя морозы в одно утро сошли на нет.
Разом забурел в степных далях снег. Зачернел, как гнилью пошёл, донской лёд.
Воздух заслоился, разнося дух мертвечины и ожившей земли.
…казаки бросились закапывать павших да помёрзших.
Ходили меж ям, грязные как черти.
Перекрикивались не в привычку, громко, будто оглохшие.
Разглядели, что лица у многих мертвяков – поедены зверьём.
…на другую ночь Дон, стеная, дал первую весеннюю трещину.
В тот же миг казаки на валах в сотни глоток закричали:
– Исус! Исус!! Исус!!!
Льдяный речной стон пообещал: скоро земля поплывёт из-под ног татарвы.
…не дожидаясь первой, затопляющей степь, волны половодья, вражий стан поднялся и начал отползать.
Заскрипели возы, оставляя чёрные, как змеи, следы.
Атаман Наум повелел провожать уходящих в немоте.
Поп Куприян стоял-стоял, да, не выдержав, завопил бессловесно, заплясал, кидая во все стороны руки. Вдруг будто из подмышки вынул да показал, вытягивая насколько возможно запястье, исхудалый рыжий кукиш.
Дьячок Анкидин кинулся, смиряя, обнимать попа.
Понемногу вышли на валы оставшиеся в живых бабы да девки – все в чёрном, сами же – белолики.
Так и стоял весь городок, недвижимый, – то ли живой, то ли мёртвый.
…со скрежетом раскрылись черкасские ворота.
Первыми вышли к Дону старики.
Вослед – казаки, ведя в поводу последних лошадей. На лошадях сидели казачата.
За ними плелись казачки, погоняя коров и волов. Тех осталось с дюжину на весь Черкасск.
Почуявший воду скот, дрожа боками, спотыкливо побежал.
…всё честное воинство, весь наброд, всё зверьё, вся скотина – пали на острые колени, припали к Дону.
Степан увидел своё чёрное, ломкое лицо и коснулся устами воды.
…возвращались хмельными, с трудом неся полные бурдюки и вёдра на коромыслах.
Нахлебавшиеся черкасские собаки сипло лаяли на тот омерзевший берег.
II
– Теперь мой черёд, пан Гжегож, – позвал Степан. – Помилуйте, хочу видеть пана!
Шляхтич не откликался.
Давно уж выучившись различать, спит лях или нет, Степан слышал: бодрствует.
Опираясь на посох, другой рукой ловя холодную стену, пошёл за ним сам.
Недвижимый Гжегож в своём атласном, утерявшем белый цвет жупане смотрел в стену.
– Ведаю, тебя обманули, пан, – сказал Разин, и, криво согнувшись, чтоб не утрудить поломанную ногу, поставил подле ляха корзину со снедью.
Пан всё молчал. Он был явственно озлоблен.
Степан покусал ус.
– Твуй брат пшиехал и не ве, як бычь (Твой брат приехал и не знает, как быть. – пол.), – сказал. – Пэвне, ест млоды. (Он, верно, молод. – пол.)
Лях издал носом раздражённый звук и взъярённо повернулся к Степану.
– Кто донощи тобе о цудзых змартвениях, рабе? (Кто доносит тебе про чужие заботы, раб? – пол.) – прорычал Гжегож.
Степан поставил посох у живота, уперевшись в него обеими руками.
– Никт, вачьпане (Никто, пан. – пол.), – сказал примирительно. – Я тылько выпытуе чебе… Помыщльмы разэм, вашмощчи! (Я лишь выспрашиваю у тебя… Давай вместе помыслим, пан! – пол.)
Лях снова уставился в стену.
Вдруг указал рукою: присядь здесь.
Степан, спиной о стену, начал сползать вниз, держась за посох.
Замешкавшись, лях всё-таки пособил: подгрёб сена и придержал садящегося Степана под локоть.
Сидели рядом молча.
Из ляшьего оконца под самым потолком явственно донеслись дальние журавлиные крики. Лях и казак переглянулись.
Лях качнул головой: …журавли.
Степан закивал: …они, пан.
Птицы летели вдоль Дона в османскую сторону.
– Он млодши (Он младший. – пол.), – сказал наконец Гжегож. – И он пшивюзл тыле заплаты, иле прощили. Леч они прошом два разы венцей. (И он привёз такую плату, сколько просили. Однако теперь они просят вдвое больше. – пол.)
– И повядаём: вэжь од купцув Жечипосполитей, хандлюйонцых тутай… (И сказывают: возьми у купцов Речи Посполитой, торгующих здесь… – пол.) – закончил Степан.
– Рация (Верно. – пол.), – лях оглядел Степана, но уже смягчившись взглядом. – Але купцы нащи тыле моему брату не дадзом. Они и ми тыле не дадзом. Я муглбым зналежчь ешче злотых на окуп, але особищче. По то ми тшеба вручичь. Для брата, защь, нема зауфания в земях наших, брат муй леккомыщлны ест (Однако купцы наши столько моему брату не дадут. Они и мне столько не дадут. Я мог бы найти ещё злотых на выкуп, но сам. Для того мне надобно вернуться. Брату же нет доверия в землях наших, брат мой легкомыслен. – пол.), – лях повернулся к Степану. – Бойе щеу, жебы он не страчил тего, цо удало щеу зебрачь… Ты розумешь их подлы уклад, козаче? Як мам згаднончь, як не дачь щеу звещчь, со мам зробичь? (Боюсь, как бы он не утерял здесь всё, что смог собрать… Ты понимаешь их подлый уклад, казаче? Как мне угадать, как не обмануться, как быть мне? – пол.)
Наклонившись к ляху, Степан зашептал:
– Паменташь тэго жида, со выкупил сэрба Стевана? (Помнишь того жида, что выкупил серба Стевана? – пол.)
Лях скривился, но, тут же забыв о своём брезгливом чувстве к жиду, мелко закивал:
– Паментам, козаче, паментам. (Помню, казаче, помню. – пол.)
– Жид бендже мугл внещчь за чебе застав (Жид сможет внести за тебя залог. – пол.), – медленно выкладывая слова, пояснял Степан. – Не таки дужы застав, як они прошом. Леч разем з тыми пенендзми, цо пшывюзл твуй млодши брат, застав выстарчы, жебы чебе, Пане Гжегожу, выпущчили. Але тутай тшеба бендже зоставичь твоего млодшего брата, Пане Гжегожу. (Не такой большой залог, как они просят. Однако вместе с теми деньгами, что привёз твой младший брат, залога хватит для того, чтобы тебя, пан Гжегож, выпустили. Но здесь придётся оставить твоего младшего брата, пан Гжегож. – пол.)
– По цо? (Зачем? – пол.) – вспыхнул лях, и взял себя за длинный ус сильными, гибкими пальцами.
– Он бэндже служил жидови. (Он будет служить жиду. – пол.)
– Муй брат? (Мой брат? – пол.) – Гжегож ещё сильней потянул свой ус.
– Вы ляхы умече жичь з жидами. Жид дочэка щеу аж вручишь з рештом злотых. И ты выкупишь брата (Вы, ляхи, умеете жить с жидами. Жид дождётся тебя, когда ты вернёшься с остальными злотыми. И ты выкупишь брата. – пол.), – медленно говорил Степан.
Лях отпустил ус и смотрел, прерывисто дыша, в потолок.
– А ещли то подстэмп? (А если обман? – пол.) – спросил.
– Жид одда за чебе свое пенёндзе, на цо му подстэмп? Леч ежели ты его ошукашь, он спшеда твоего брата. (Жид отдаст за тебя свои деньги, к чему ему обман? Однако ежели ты его обманешь, он продаст твоего брата. – пол.)
Пан Гжегож долго качал головой.
– Для чэго ешчэ щебе не вызволилэщь, козаче, скорощь таки зориентованы? (Отчего ж ты себя не вызволил до сих пор, казаче, раз ты такой сведущий? – пол.) – глядя в глаза Степану, спросил Гжегож.
– За вас хцом окуп (За вас хотят выкуп. – пол.), – ответил Степан. – А за мне не окуп хцом. (А за меня не выкупа хотят. – пол.)
– А цо хцом за чебе? (А что хотят за тебя? – пол.) – строго спросил пан.
– За меня хотят меня.
…сошла азовская ночь; умолкла стража; закрылась кухня; не скрипели повозки.
– Пшищенгний, же не было чебе в битве под Батогом! (Поклянись, что тебя не было в битве под Батогом! – пол.), – требовал пан Гжегож, кусая яблоко из корзины, принесённой Степаном.
– Не былэм, муве пшечеж (Не был, говорю ж. – пол.), – отвечал Степан. – До кляштору ходжилэм тэго року, на Соловки. (В монастырь ходил о тот год, на Соловки. – пол.)
– Не было и дня пшез минёнэ пиеучь лят, жебы сэрце мое не боляло, як и в первши джень по тэй битве (Не случилось и дня в минувшие пять лет, чтоб сердце моё не болело, как в первый же день после той битвы. – пол.), – лях бил себя в сердце, звук был глухой, но сильный. – Квят рыцерства Жечипосполитей згинол в тамтен дзень! Старши брат муй! Велю зацных мэнжув! Здрадзеццы козацы и спшимежени з ними татажи знишчили вшистких! Кто трафил до неволи – зостал страцоны!.. Дай слово же не былэщь на тей кажьни? (Цвет рыцарства Речи Посполитой сгинул в тот день! Старший брат мой! Много знатных мужей! Предательские казаки и вошедшие с ними в союз татары сгубили всех! Кто попал в плен – предали казни!.. Дай слово, что не был на той казни? – пол.)
– Длячэго ж здрадзеццы тэ козацы, вачьпане? (Отчего ж предательские те казаки, пан? – пол.) – отвечал за своё Степан. – Яка ж на битве здрада? На то и битва жебы впровадзичь в блонд и знишчичь. Не догадала щеу шляхта з козаками, то щеу погуджь, вачьпане, а не тлучь щеу в сэрцэ. (Какое ж на брани предательство? На то и брань, чтоб ввести в обман и сгубить. Не ужилась шляхта с казаками, то и прими, пан, а не колоти себя по сердцу. – пол.)
– Як то щеу не догадали? Кеды пшищенга щеу на кшижу, нещвядомы ты козаче? Щлюбуе щеу Пану Богу, в Труйце Щвентей едынему – найящнейшему крулёви польскему и Жечипосполитей Польскей вэ вшистким вернощчь и послушеньство заховачь! (Как не сжились? Когда присягают на кресте, несведущий ты казаче? Клянутся Господу Богу, в Троице Святой Единому – пресветлейшему королю польскому и республике Польской во всём верность и повиновение сохранять! – пол.)
– Вяра щеу ружни, длятего щеу не догадаче. (Вера рознится, оттого и не сживётесь. – пол.)
Степан поискал на ощупь яблоко в корзине, но нашёл виноградную кисть. Отщипнул несколько ягод.
– Руские бояже у нас в Жечипосполитей пшеходзом на вярэ католицком (Русские бояре у нас в Речи Посполитой переходят в католическую веру. – пол.), – твердо отвечал лях. – Никт их не змуша. Их не тшимайом в чемницах, як чебе. Як мне. Они сами, з власней воли. (Их не принуждают. Их не держат в темницах, как тебя. Как меня. Они сами, своей волей. – пол.)
– Бляди потому, – отвечал Степан, не опасаясь разозлить пана. – Христову веру истинну руський люд бережёт да славное казачество. У них кроме Бога нет никого… А руски бояжин – боярство собе купуе новэ. А Бога несе на тарг. Он як мыщли: нибы тен сам Езус, в ничым не згжеше… (А русский боярин – боярство себе покупает новое. А Бога несёт на торг. Он как мыслит: вроде тот же Исус, не погрешу ничем… – пол.)
Лях не соглашался, горячился.
– Руски шляхчиц склонны ест уважачь земе Жечипосполитей за свойом земе! Длячэго, запытай мне? Длятэго, одповем, же нема в щвече инней земи, подобней до ойчизны нашей, правами и свободами! Вшендже неволя, и у османув, и у москали, гджекольвек спойжишь. А вольнощчи – у нас… Гдже взёлэщь виногрона? В моим кошыку? Дай ми… М-м-м, онэ упаяйон. (Русский шляхтич расположен видеть землю Посполитную своей землёй! Отчего, спроси меня? Оттого, отвечу, что нет в свете другой земли, подобной нашему отечеству, правами и свободами! Везде неволя: и у османов, и у москалей, и куда ни взгляни. А вольности – у нас… Где ты взял виноград? В моей корзине? Дай мне… М-м-м, он пьянит. – пол.)
Гжегож раздавил виноградную ягоду языком и зажмурился.
– И ешчэ длячэго, повем тобе, уважа руски шляхчиц земе Жечипосполитей за свойом! (И ещё почему, скажу тебе, видит русский шляхтич землю Посполитную своей! – пол.) – продолжил, чеканя речь свою, лях. – Длятэго, же як собе ущьвядомил: звеженцэ говожение ваше не може бычь ензыкем литургии! Грэцы ошукали руских в тым, же не дали им своего ензыка, и позоставили тен на ктурым вы недожэчне порозумеваче щеу! Але мамрочонц в ензыку вашим до правдживего розумения не дойджешь нигды! В ензыку вашим нема наук! В ензыку вашим нема засад! Граматыка не ест вам знана! И само слово то не ест вам знане! У руских навэт не слыхачь о тых цо знайом старожитны ензык грэцки! Хшещчианин з краины индыйскией и поляк могом розмавячь зе собом о Богу! И з вами – никт! Немота влада вами! З вами никт не порозмавя! Опручь ваших власных попув. Але ващи попи тацы сами звежента! Одповеджечь чему естем таки срог для ваших попув? Ващи попи щеу женём! Ноцами они мном баб!.. (Потому как осознал он: звериное говоренье ваше не может быть языком литургии! Греки обманули русских тем, что не дали им своего языка, и оставили тот, на котором вы нелепо изъясняетесь! Но, бормоча на вашем языке, до истинного разуменья не дойдёшь никогда! На вашем языке нет наук! На вашем языке нет правил! Грамматика вам не ведома! И само слово сие вам не ведомо! У русских и не слыхать о тех, кто ведает старый греческий язык! Христианин из страны индийской и поляк могут говорить друг с другом о Боге! А с вами – никто! Немотство владеет вами! С вами никто не поговорит! Кроме ваших же попов… Но ваши попы – такие же звери! Ответить, отчего я так строг к вашим попам? Ваши попы – женятся! Ночами они мнут баб!.. – пол.)
Лях положил ещё одну виноградину в рот.
– М-м-м! – повторил он восхищённо.
Взял ещё одну ягоду, держа её в щепоти стоймя.
– Тшимай овоц, як я, козаче! Пачь, о так… Нибы келишек. На Руси не знайом келишкув. На Руси пийон з корыт. Ото, видишь як я тшимам? Так. Выпиймы за вольнощчи наше, за небо, за стэп, козаче… (Возьми ягоду, как я, казаче! Смотри, вот так… Будто рюмку. На Руси не знают рюмок. На Руси пьют из корыт. Вот, видишь, как я держу? Да. Давай выпьем за вольности наши, за небо, за степь, казаче… – пол.)
Пан Гжегож склонил свою виноградину к Степановой и коснулся её, будто рюмкою с вином. В щепоти донёс ко рту и благоговейно положил на язык.
– О чым то я? (О чём я? – пол.) – спросил пан сам себя, сминая ягоду, и тут же вспомнил. – О ваших простацких попах глосилем мовэ свойом! Жебы не бычь негжечным, повем иначе: попи ващи дбайом о справы земские! А кеды поп дба о справы земские, он запомина о веже! Русь сколтуняла од гуры до долу! Ото длячэго, козаче, правдживы руски шляхчиц склонны ест уважачь земе Жечипосполитей за свойом земе! (О ваших грубых попах вёл я речь свою! Чтоб не выглядеть грубо, скажу иначе: попы ваши беспокоятся о мирском! А когда поп беспокоится о мирском, он забывает о вере! Русь омужичилась снизу доверху! Вот потому, казаче, истинный русский шляхтич расположен видеть землю Посполитную своей землёй! – пол.)
– До апостазии он ест склонны и до сытего столу (К отступничеству он расположен. И к сытому столу. – пол.), – отвечал без всякого чувства Степан, найдя в корзине лепёшку и отщипнув себе.
– Московичи цалы час хцом жрэчь… (Московиты всё время хотят жрать… – пол.) – задумчиво и вроде бы невпопад сказал лях, глядя на Степана.
– На ваших пирах жрут не мене нашего, – необидно отвечал Степан, бережно собирая ладонью крохи с усов.
– У нас вшистко не так, не важь щеу! (У нас всё не так, не смей! – пол.) – лях недовольно потянул корзину к себе и начал там копошиться. – Былэм в Московии. У вас жром, якбы ваше бжухы былы кровье. И наоколо вас розпелза щеу гнойовица. Та гнойовица и есть, як мувём у вас в Московии, щьвента Русь! (Я был в Московии. У вас жрут, словно ваши утробы – коровьи. И вокруг вас расползается навозная жижа. Та жижа и есть, как у вас в Московии говорят, святая Русь! – пол.) – лях снова начал серчать. – Пожарли ханат Казаньски, пожарли ханат Астраханьски, пожарли обцом земе, Сыберие. Тэраз хцече жрэчь обцэ крэсы! (Сожрали ханство Казанское, сожрали ханство Астраханское, сожрали чужую землю Сибирию. Теперь хотите жрать чужие украйны! – пол.)
– Пшечеж власнэ крэсу, вачьпане? (Свои же украйны, пан? – пол.) – без дерзости спросил Степан.
– Обцэ, запаментай, козаче! Обцэ! (Чужие, запомни, казаче! Чужие! – пол.) – твердил лях. – И шляхта руска сама вам о тым пове! Шляхчице руске, пшебывайонц в земях Жечипосполитей, науки познайом, вам, неуком, невядомэ. Длятэго, же хцом в сармацкей ведзы жичь, а не в джикощчи! З джикей руси выходзонц, студиуйом Писмо Щвентэ, познайом чины давнэ, читайом мапы… Вы нигды не слышелищче и нигды не позначе слодкей лачины!.. (И русская шляхта сама скажет вам про то! Русские шляхтичи, пребывая в земле Посполитной, науки познаю́т, вам, неучам, неведомые. Оттого что хотят в сарматском знании жить, а не в дикости! Из дикой руси выходя прочь – учат Писание, учат деянья былого, читают карты… Вы никогда не слышали и никогда не познаете сладостную латынь!.. – пол.) – лях почти в упор вглядывался, всё равно во тьме ничего не видя, в Степана.
Степан, задумчивый, вздохнул:
– …не приезжали к нам ни воинники, ни купцы из той Латинии, вот и не ведаю.
Лях мелко засмеялся.
– Джики козаче!.. (Дикий казаче!.. – пол.) – повторил горько. – Слодкей лачины не знашь… (Сладостной латыни не ведаешь… – пол.)
Степана выучили, что Русь крестил апостол Андрей.
Запомнил он, что в ту пору Киев, и Смоленск, и многие иные города посполитные – были русские города. И ведали про то все казаки на Дону.
Помнил Степан про псковянку княгиню Ольгу, кою крестил цареградский патриарх, до того, как поганые пришли в град Византийский.
И про князя Владимира помнил, мощам которого поклонялись теперь в Киеве-городе. А иные донцы ходили до Киева молиться двадцати печерским старцам.
Назубок помнил он жития Адриана и Ферапонта Монзенских, житие Трифона Вятского, житие Сергия Радонежского, житие Иосифа Волоцкого, и прочие жития знал во множестве.
Помнил, как и все казаки, сказы про Ермака, покорившего землю Шибирию, и всех ханов той земли.
И о прочих славных атаманах спевал во множестве песни.
От деда Лариона слышал про патриарха Гермогена, коий был из донских казаков, а Ларион помнил его и в казаках, и в патриархах.
И всех патриархов Русии Степан знал на век вглубь.
Он молился во множестве русских храмов множеству икон, которые тоже держал в памяти и у сердца.
Молился в церквах Воронежа, Доброго Городища, Лебедяни. В тамбовских, шацких, ряжских, касимовских, рязанских церквах.
И в Камышинки церквах, и в Самаре.
И в Царицыне-граде, куда ходил молиться Пречистой Богородице.
И в Красном Яре, и в Астрахани молился истово.
И в граде Валуйки, и в граде Чугуеве. И в Новгородке-Сиверском на реке Десне. И в Чернигове на речке на Стриже. И во многих прочих украинных городках.
Ходил он в Николо-Чернеевский монастырь, и в Борщёвский Троицкий, и в иные монастыри.
И на пути к соловецким святителям молился в Переславле-Залесском, в Ростове Великом, Ярославле, Вологде, Устюге Великом, Холмогорах, и в Архангельске тоже.
Как и все казаки, почитал он икону Иоанна Предтечи – ей в черкасском деревянном соборе Воскресения Христова молился особо, часто.
А ещё почитал, как и все казаки, иконы Архангелу Михаилу, Николаю Чудотворцу и Стефану – архидиакону и Чудотворцу, первому мученику христианскому, побитому камнями за проповедь о Господе Христе.
В честь святого Стефана и наречён был Разин в день декабрьский, по рождению, именем своим.
С тех пор как хворал в незрелости раскалёнными смертными хворями, и был вымолен и выбран остаться средь живых, – знал Степан множество молитв.