– Я не школьница младших классов, – заверил его Олег.
Инспектор подвел его к домику.
Пожар потушили довольно быстро, так что снаружи все выглядело не слишком ужасно – прогорела дверь, лопнули стекла в окнах, обуглились рамы. Но когда Олег вошел внутрь номера, он увидел жуткую картину. Обгорелые шторы свисали черными клочьями, на полу, поверх вздыбившегося паркета, белела противопожарная пена, словно здесь только что брился великан. Стены почернели, плетеная мебель сгорела почти без остатка.
В комнате работали несколько человек в зеленых защитных костюмах – эксперты собирали образцы обгорелых материалов, чтобы установить причину пожара.
А на широкой кровати, поверх черных лоскутьев, оставшихся от нарядного шелкового покрывала и постельного белья, лежало то, что когда-то было женщиной. Лицо было обезображено пламенем, волосы до самых корней обуглены, от короткого халата остались лоскутки, обгорелые руки скрючились в предсмертной судороге. Ноги, когда-то стройные, лишились кожи и выглядели как подгоревшее мясо на решетке для барбекю. Только на левой ноге чудом сохранились пальцы, на одном из них даже уцелел ярко-розовый лак… эта деталь почему-то особенно поразила Олега, и он почувствовал неудержимый рвотный позыв.
– Я понимаю, что вы сейчас испытываете, – проговорил за его спиной инспектор. – Однако можете ли вы опознать свою жену?
Олег не ответил. Он выбежал через заднюю дверь во дворик, добежал до кустов, согнулся, и его долго рвало желчью.
Наконец приступ кончился, Олег выпрямился и перевел дыхание.
Во рту горчило, но он испытывал облегчение.
И не только физическое.
До него дошло, что смерть его «жены» разом решает все проблемы.
До сих пор он с ужасом думал, как вернется в Россию, как объяснит исчезновение Нади. Всем – и властям, и теще, и знакомым. Теперь этой проблемы не существовало! Вот она, его жена, вернее все, что от нее осталось! Она сгорела в номере отеля, и вместе с ней сгорели все его проблемы!
И эта авантюристка, его фальшивая жена… он боялся ее, не знал, что у нее на уме, не знал, какой пакости от нее ожидать, – и вот она сгорела, и больше ему ничего не грозит!
Олег с трудом стер со своего лица признаки радости, придал ему соответствующее случаю скорбное выражение и подошел к задней двери домика.
И тут случайно ему на глаза попала корзинка для мусора.
Поверх пивных банок, пакетов от чипсов и прочей ерунды валялся пустой флакон от краски для волос.
На флаконе нарисована роскошная блондинка.
И тут он вспомнил, как накануне в супермаркете его фальшивая жена, эта авантюристка, положила такой же точно флакон в корзинку…
Тогда он не придал этому значения. Ну, подумаешь, решила женщина сменить имидж. Ходила с темными волосами – стала блондинкой. Но сейчас это приобретало совсем другой смысл…
Олег снова взглянул на флакон.
Блондинка на этикетке…
И вдруг он вспомнил, как буквально вчера к его фальшивой жене подошла в гостиничном ресторане, где они обедали, блондинка в коротком ярком платье. Они отошли в сторону и о чем-то вполголоса беседовали. Причем, судя по лицам, разговор у них был трудный и напряженный.
Приглядевшись к той блондинке, Олег узнал в ней горничную с круизного лайнера, и подумал, как изменила ее яркая нарядная одежда.
Девица была очень даже ничего, Олег от скуки принялся ее разглядывать, надолго задержавшись взглядом на длинных стройных ногах. На ней были босоножки на высоком каблуке, открывающие пальцы с ярко-розовым лаком…
Точно такой же лак остался на ногте обгорелого трупа.
У Олега перехватило дыхание.
Перед его внутренним взором сложилась картина того, что произошло сегодня в отеле.
Он снова стер с лица следы неподобающих эмоций и вошел в номер.
– Мистер Гусаков, вы в порядке? – встретил его инспектор традиционным вопросом.
Эльза Гильдина
– Нет, черт возьми, я не в порядке! – выпалил Олег. – Я только что увидел свою жену, которая превратилась в сильно пережаренную отбивную! И вы хотите, чтобы я был в порядке?
– Я предупреждал, что вас ждет неприятное зрелище! – заныл инспектор. – Если вам нужна помощь психолога, я могу…
Коза торопится в лес
– Да идите вы к черту со своим психологом! Чего вы от меня хотите? Задавайте свои вопросы и оставьте меня наконец в покое!
© Эльза Гильдина, 2024
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2024
– Хорошо… итак, мистер Гусаков, можете ли вы опознать в этом трупе свою жену?
Девочка, которая, стоя на цыпочках, хочет дотянуться до самой высокой розы.
Ф. Гарсиа Лорка
– Да, могу… это моя жена Надежда Гусакова, – твердо сказал Олег.
Но мысли его метались в голове, как испуганные зайцы.
«Что еще задумала эта стерва? Для чего-то ей понадобилось, чтобы эту девку приняли за нее? Во что она меня впутывает? Но… ничего не знаю. Скорее похоронить тело здесь, получить все справки – и домой! Как в том анекдоте – умерла так умерла…»
Житие мое
– Когда я смогу получить необходимые документы? – спросил Олег лысого. – Вы сможете мне посодействовать? Отпуск кончается, домой нужно.
Когда я была маленькой, у меня Папа работал в милиции. А Мама сидела в тюрьме… Папа сейчас на пенсии. А Мама снова отбывает.
Жизнь в деревне шла своим чередом, неспешно текли дни, похожие один на другой.
Еще, когда я была маленькой, то влюбилась в бандита. Как в песне:
Как-то утром Батунда приняла загадочный вид и сказала Наде, что вскоре сообщит ей радостное известие, которое в корне изменит ее, Надино, будущее.
А он не знает ничего,Он просто смотрит и молчит.И ничего не говорит[1].
Надю такое обещание скорее встревожило, нежели обрадовало, и она пыталась добиться от Батунды объяснений, но та уходила от ответа.
Поэтому я жутко стеснялась своего чувства, потому что песня про это была дурацкой. Ну как дурацкой… Девчонкам нравилась, они загонялись под «Пропаганду» и «Свету», а я уже тогда понимала (никто мне не объяснял), что… ну, что-то с этими песнями не то. Типа у меня вкус был. Хотя какой у меня вкус, я вон теперь «Глухаря» пересматриваю время от времени. Там актер занятный. Не тот, который главный, а тот, который баба-яга против.
Как-то раз Надя и Батунда работали вдвоем на ямсовом поле. Вдруг прибежала молодая женщина и закричала, что ее младшего ребенка укусила змея. Батунда всполошилась и бросилась в деревню.
А парень тот вовсе и не был бандитом. Просто, как говорится, не с той компанией связался. Он был нашим родственником.
Надя закончила окучивать ямс и тоже пошла в деревню. На краю деревни она увидела стайку детей, которые окружили черного поросенка и что-то с ним делали. Поросенок визжал, как будто его режут.
Нет, я не в родственника нашего влюбилась. Просто… Ну ладно, все по порядку.
– Что это вы делаете? – строго спросила Надя.
Меня вырастила бабушка Хаят (с Маминой стороны). А потом уже после девятого класса, когда поступила в пищевой техникум и переехала в Буре, познакомилась с бабой Люсей (со стороны Папы).
– Фуркун! – ответил самый бойкий из мальчишек.
– Фуркун? Что такое фуркун?
Ох и тяжко было с Хаят! Я это впервые осознала на автовокзале, когда, наконец, почти вырвалась на свободу после стольких лет бабушкиного плена. Мне, оказывается, памятник ставить надо за долгое терпение. До этого, в условиях домашнего деспотизма, приучила себя вовремя отрешаться и смиренно дожидаться окончания грозы чужого настроения. Всякие надежды на справедливость, милосердие в притихшей моей душонке забивались и заканчивались вполне определенными выводами, одинаково неутешительными и болезненными.
– Ты не знаешь, что такое фуркун? – Мальчуган взглянул на нее с плохо скрытым презрением и гордо продемонстрировал короткую трубочку из стебля какого-то растения. – У каждого мвале есть свой фуркун.
Ой-ой, на последние два предложения не обращайте внимания. Это спутались мои обычные мысли и мой великий замысел. Я пишу роман о похищенной незаконнорожденной фрейлине. Ну, что-то в духе Барбары Картленд: «Леди и разбойник» или «Призрак в Монте-Карло». У меня обычно строгач: в дневниках как бог на душу положит, а в нетленках все как надо: по-книжному, со сложносочиненными и сложноподчиненными.
– И для чего же он нужен? – спросила Надя скорее из вежливости.
В отместку злой доле и бабке я иногда тихо подли2ла, совершала в отношении же себя противоправные действия: читала в темноте, жрала после школы снег. И ладно бы чистый, но нет, с проезжей части. Это называется: назло маме уши отморожу. В моем случае – назло бабке. В общем, делала все то, на чем сложно подловить. Поэтому выросла аккуратной, скрытной и с полным отсутствием живых впечатлений, как у комнатного цветка.
– Вот для чего! – Маленький мвале достал из кожаного мешочка, висящего на груди, длинный шип какого-то растения, вставил его в трубочку и дунул. Шип вонзился в ляжку поросенка, поросенок завизжал и отбежал в сторону.
Ясное дело, раз пишу книгу, вывод напрашивается очевидный: говорить со мной не о чем. Это я и сама про себя знаю. Постоянно чего-то недопонимаю в своих взаимоотношениях с людьми, чувствую беспомощность на близкой дистанции с ними. За неимением лексически осмысленных сочетаний звуков и грамматически верного порядка слов, отражающих нормальность, разумность происходящего, заполняю образовавшийся вакуум буквенными обозначениями и печатными символами. Такой беззаветной преданности, такого преклонения перед чужим текстом не одобряли даже мои учителя словесности. Я же не помню их лиц, потому что на уроках редко отрывала взгляд от бумаги. Зато творчество авторов, их образы до сих пор ассоциируются, вернее, не отделяются, от того, в каком виде их книги впервые ко мне попали. И при упоминании, например, Бунина в голове сразу всплывает тот самый потрепанный голубоватый пятитомник с золотым орнаментом и завитушками под черными прямоугольными буквами. А при имени Мопассана перед глазами возникает собрание сочинений серого цвета с бесцветным рельефным тиснением по краям.
– Зачем ты мучаешь бедного поросенка? – возмутилась Надя.
Короче, любить меня такую может лишь бабка Хаят. И то с оговорками. Но бабка тоже считает себя страдалицей. Она при живых родителях в одиночку поднимает сироту. Ей тоже памятник ставить надо. Зато сама себе хозяйка. Строит быт по своему разумению. Никто ей ничего не запрещает.
– Я не мучаю его! Я учусь стрелять! Сейчас у меня маленький фуркун, детский, с детскими стрелами, но когда я вырасту и стану охотником, у меня будет большой фуркун. Я буду ходить в лес на охоту, я буду стрелять смертельными стрелами и приносить своей жене много мяса.
– Смертельными стрелами? – заинтересовалась Надя. – Что это за смертельные стрелы?
Присутствие Хаят – это отсутствие всех земных радостей, их полноты; вынужденный аскетизм, противоестественный детству и отрочеству. И пока вижу ее постное, бесстрастное лицо, значит, все идет по-старому. Вернее, сама я состарилась наперед. И нет ничего тоскливее того, как Хаят с мрачным, безразличным видом сухо перемалывает дряблой челюстью кусок сочной колбасы. Ей невдомек, что нельзя злоупотреблять сильной старостью, тратить впустую чужие годочки, распространять на маленьких и слабых свой образ жизни и не замечать вкуса еды. И вряд ли мне еще скоро придется самостоятельно выбирать себе нормальное нижнее белье, а не то, что Хаят мне вечно подсовывает. Кому рассказать про рейтузы, не поверят – засмеют.
– Спроси Батунду! Ты ведь скоро станешь ее родственницей. Батунда тебе скажет. Батунда умеет находить смертельные стрелы и сонные стрелы. А я умею находить только детские стрелы. – Мальчик вздохнул и показал на колючий куст, покрытый розовыми цветами. – Что их находить, вот они растут, на каждом шагу. Только от них никакого толку, даже поросенка не могут усыпить. А где растут смертельные и сонные стрелы, знает лишь Батунда. Когда тебя принесли в деревню, ты была ранена сонной стрелой, поэтому не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Совсем как мертвая. Но Батунда дала тебе целебное питье, и ты ожила. А если бы в тебя выстрелили смертельной стрелой, тут уж ничего нельзя сделать…
И все это в отличие от девушек в привокзальном кафе. Им никто не запрещает в одиночку выбираться в публичные места, заказывать пиво, смолить одну за другой сигарету, для привлечения внимания громко смеяться. У них-то точно нет никаких бабушек. Появившись на свет, сразу стали себе хозяйками, никто за ними не смотрел. Хотя Хаят таких презирает: плюется, сверлит глазками, морщится, обзывает плохими словами.
– Постой! – перебила его Надя. – Ты сказал, что я стану родственницей Батунды. Что это значит?
Лучше, конечно, задохнуться от ее тяжелой любви, нежели впасть в немилость. Папа и его родня наверняка заработали себе все болезни и несчастья разом под многолетним градом ее проклятий и желчи. С Хаят не страшно выходить на улицу (у нас даже собаки во дворе нет). Всех пристыдит, на всех управу найдет.
– Не знаю… все так говорят… – И мальчуган замолчал, сунув в рот грязный черный палец.
Помню, как тогда подъехал автобус и Хаят, заняв оборону на входе в салон, стала суетливо продвигать меня с сумками вперед, отпихивая остальных пассажиров. И сильно горячилась, беспокоилась, когда я ненарочно задерживалась в проходе.
Надя отправилась разыскивать Батунду, чтобы выяснить у нее, что имел в виду маленький охотник.
Всю дорогу Хаят дремала, но одним подслеповатым глазом была настороже. Постоянно проверяла на коленях содержимое сумки, недоверчиво оборачиваясь на молодого человека подозрительно приятной наружности, еще в начале пути имевшего неосторожность дежурно мне улыбнуться. Всякие там намеки Хаят, как правило, своевременно пресекает, испепеляя молниеносным взглядом и крепким словцом.
Но в деревне царило необыкновенное оживление: охотники мвале пришли из дальнего похода с большой добычей.
Посреди деревни на груде пальмовых листьев лежали две дикие свиньи, большая обезьяна и еще какое-то животное, похожее на большого черного козла. Отдельно от этого изобилия красовался огромный мертвый леопард.
А я, боясь пошевелиться и разбудить ее, читала. Иногда наблюдала в окно за скучными перелесками. У нас ведь не юг и не север, и даже не запад, чтобы любоваться проплывающими в окне красотами. У нас Приуралье, и этим все сказано. Ни то ни се. Как это у Гончарова, которого мы в этом году будем проходить: «Нет, правда, там моря, нет высоких гор, скал и пропастей, ни дремучих лесов – нет ничего грандиозного, дикого и угрюмого». Зато говорят (по телевизору), что у нас высокий уровень оргпреступности. Уж я потом в этом воочию убедилась. Правильно, если смотреть на карту, то сверху – казанская, справа – уралмашевская, снизу – казахская, а слева – вообще не пойми какая.
Возле этой груды трофеев с важным видом сидели охотники. Лица у них были покрыты белой глиной – Надя знала, что воины мвале белят лица, отправляясь на охоту, чтобы их не узнали духи леса.
Дурной пример заразителен.
Впереди всех восседал Унгули, сын Батунды, тот самый охотник, который нашел Надю в лесу. На голове у него красовался венок из красноватых листьев какого-то местного растения.
…Пансион под названием «Дом Воке» открыт для всех – для юношей и стариков, для женщин и мужчин, и все же нравы в этом почтенном заведении никогда не вызывали нареканий. Но, правду говоря, там за последние лет тридцать и не бывало молодых женщин, а если поселялся юноша, то это значило, что от своих родных он получал на жизнь очень мало. Однако в 1819 году, ко времени начала этой драмы, здесь оказалась бедная молоденькая девушка…[2]
Остальные жители деревни столпились вокруг, словно чего-то ожидали.
Когда приехали, первым делом отправились заселяться в общагу. Хаят мне и в этом вопросе не доверяла. Называла телятиной со множеством синонимов (однажды подсчитала: мямля, нюня, рохля, шляпа, недотепа). И это не считая всяких разных узкоспециальных татарских ругательств, которые все равно никто не поймет. И для подтверждения слов постоянно, по поводу и без повода, вспоминала, как меня в детсадике сверстники натурально (не фигурально) поставили в лужу, а потом стали поливать сверху из детских совочков. Они все смеялись. И я вместе с ними. А что еще оставалось делать? Только Хаят, пришедшей забирать меня, было не до смеху! Накостыляла всем: мне, воспиталке, заведующей, деткам и их родителям. Я этих позорных страниц своей биографии не помню, но историю выучила наизусть, потому что Хаят забыть не даст. Хаят вообще в нашей деревне не любили. Она нелюдимка и правдорубка.
Увидев Надю, Унгули поднялся, гордо подошел к ней и протянул девушке ожерелье из когтей. Молча вручив ей это ожерелье, Унгули вернулся на прежнее место и сел с непроницаемым видом. Все прочие мвале застыли, не сводя глаз с Нади. В деревне наступила тишина. Даже лесные птицы, чье пение не умолкало ни на минуту, затихли.
Общага представляла собой четырехэтажное здание из красного кирпича, но почему-то снаружи еще и побеленное.
Надя стояла, держа в руках ожерелье, и не знала, что с ним делать. Может быть, его полагается надеть, чтобы не обидеть охотника?
Пока бабушка внизу за закрытыми дверьми одаривала комендантшу, известную в Буре взяточницу, майским маслом и медом, я с полученным бельем нашла свою комнату.
После недолгих колебаний Надя надела ожерелье себе на шею. И тут же все мвале разразились радостными криками.
– Сельская? – встретили меня с порога старшегруппницы.
«Что это они так радуются? – в недоумении подумала Надя. – Это что – какой-то охотничий ритуал?»
Я неуверенно киваю. Я всегда неуверенно киваю.
Тем временем Унгули снова поднялся со своего места, подошел к ней и с торжественным видом положил руку ей на голову. Надя стояла в растерянности, не зная, что она должна делать, а все мвале, и в первую очередь Унгули, явно чего-то от нее ждали.
– За собой в унитазе смывать, – предупреждает первая.
Тут, к счастью, на помощь девушке пришла Батунда. Подойдя к ней сзади, она довольно громко прошептала:
– Хочешь пользоваться холодильником – плати, – заявляет вторая. – Мы не для того покупали, чтоб другие за так пользовались. И мясо в морозильнике не держать, там места нет.
– Поклонись Унгули и дотронься рукой до земли!
В комнате, куда разом вселились три девицы с тюками, все же можно было кое-как развернуться. Я, боясь нарваться на замечание строгих взрослых соседок, разулась и робко прошлась по грязному дырявому линолеуму, под которым ходили ходуном прогнившие доски, к разборной кровати с панцирной сеткой возле окна. Печально оглядела свое новое жилье. Прикроватные тумбочки, все как одна, с разбитыми дверцами, обклеены вкладышами от жвачек: динозавры, «Элен и ребята», «Робокоп» и т. д. В углу такой же шкаф с проломленной стенкой. Стол, по центру прожженный утюгом и облитый фиолетовыми чернилами. На закопченном потолке криво висит трехрожковая люстра с разбитыми плафонами. Из стены уныло взирает на всех выключатель на двух проводах. И такие же розетки, неумело замотанные кусками медицинского лейкопластыря. Розетки эти, как выяснилось впоследствии, часто искрили и периодически загорались. Самое ценное здесь – огромное окно с низким подоконником и видом на гаражи. Из такого хорошо выбрасываться.
Надя в точности выполнила то, что ей велела Батунда, и все мвале снова радостно закричали.
«Наверное, так у них принято благодарить охотников за удачную охоту, – подумала Надя. – А мне выделили особую роль, как новому члену племени…»
Обои, надо сказать, заслуживают отдельного внимания. Со стертым неясным рисунком и жирными причудливыми пятнами. Видимо, кто-то засаленными патлами несколько часов подряд бился об стену под золотые хиты хеви-метала. Или руки после пирожков обтирал. Да, какие волосы у обитательниц этой комнаты, такие и стены!
Видимо, ритуал уже завершился, поскольку все жители деревни утратили интерес к происходящему и разошлись по своим хижинам. Унгули тоже куда-то ушел, зато к Наде подошла Батунда и деловым тоном проговорила:
Мою сумку молча оттащили к другой кровати, ближе к туалету. Так, наверно, и в камере («в хате», как говорит Мама) мне определили бы место. Но вовремя «раскоцались тормоза», и пришла на подмогу «паханша» Хаят. Зыркнула упреждающе на обитательниц и с ходу рьяно принялась за обустройство моего быта:
– Ну что, дочка, теперь тебе придется хорошо потрудиться. Приготовить угощение на всю деревню, а самое главное – наварить много пальмового вина. Праздник есть праздник. Но ты не бойся, я тебе помогу – ты ведь еще неопытная, одна со всей работой не управишься…
– Сельские? Унитаз смывать, продукты ее не трогать. Она сирота. После одиннадцати отбой, и пацанов по трубам не таскать. Не все такие ранние. Смотрите, девку мне не портите, не все здесь с опытом. Она у меня будет отличницей, ей учиться надо. Это вам образование как бусы. Повесят и рады. Куда только ваши мамки смотрят! Вот хорошо, что холодильник есть, а то боялась, курица испортится. Леська, а ты чего тут села? Вон же нары возле решки, тьфу ты, кроватка возле окна какая хорошая. Тут и уроки светло делать…
– Праздник? – удивленно переспросила Надя. – Какой праздник?
Да, меня зовут Лесей. Хотя Мама сначала, перед тем как… (ну вы поняли), назвала меня Эммой. Мама до того читала книги. Не знаю, связано ли? Дурацкая шутка, но всегда возвращаюсь к ней. Короче, неудачно балансирую между откровенным хамством и вынужденной вежливостью. Но то имя – единственное, что было во мне необычного.
– Как – какой? Ваша свадьба с Унгули…
В Буре друзья Малого (старший сводный брат) называют меня Татаркой. Хотя у нас в Буре татар и без меня вагоны с тележкой. Ой, опять неудачно пошутила. Для Хаят татары в вагонах – жуткое воспоминание из детства.
– Свадьба?! – Глаза Нади полезли на лоб. – Какая еще свадьба?
Почему Татарка? Нет во мне ничего особенного, за что можно зацепиться.
– Как – какая? – В голосе Батунды зазвучали ледяные нотки, не свойственные жаркому африканскому климату. – Унгули сделал тебе предложение, ты его приняла…
Почему друзья брата? Потому что своих у меня нет. Я общаюсь с чужими друзьями. Заводить своих не умею. А Малой умеет. У него и девок море. Было. Пока не появилась эта, с золотой… как ругает ее Люська.
– Но я… но я ничего не принимала!
Люська – это моя вторая бабушка. Так ее называет Хаят и добавляет: «Лисья жопа». Люся, в отличие от Хаят, всем улыбается, угодничает, мурлыкает, старается понравиться. Врагов не наживает, а вовремя сживает со свету – по ночам порчи наводит. Потомственная она. Тринадцатый ребенок в семье. Все предыдущие умерли в младенчестве. Вот такую цену заплатила за свое право родиться и выжить. Ее же покойная мать, тоже ведьма, всю жизнь ненавидела собственную дочь. Маманя у нее страшная была старуха, нескладная, высоченная, будто аршин проглотила. С кривыми костлявыми пальцами, как у Смерти. Похожа на Смерть, однако до ста лет жила. В саду у Люси под навесом на раскладушке обитала. Та ее в дом не пускала. Ненавидели друг друга. Но ведьмины способности все же передались. Колдовки-мордовки. Люся в Буре много кому жизни сломала. Матери моей, в первую очередь самой Люсе, когда плохо от своих способностей, а сбросить не на кого, так на детей родных готова скинуть. Все у нее вроде как у людей: вдова, детей вырастила, дом держит, не ругается ни с кем, но дело свое знает. Ненавидит она всех, продала она род людской…
– Глупости! Унгули добыл леопарда и поднес тебе ожерелье из его когтей. Так охотники-мвале делают предложение женщине, которую выбирают в жены. И если женщина принимает ожерелье и надевает его себе на шею – значит охотник ей нравится, и она согласна стать его женой. Ты надела ожерелье – значит ты согласилась. Все мвале видели это и сейчас разошлись, чтобы готовиться к празднику.
– Но я не знала…
Нет, я не брежу. Это бредит Хаят. С ее слов записано. Дескать, они (Папина родня) только на словах русские, а по паспорту – вылитая мордва, как есть.
– Глупости! – строго оборвала ее Батунда. – Ты приняла ожерелье на глазах всей деревни, значит, будешь женой Унгули! Если сейчас, после того что произошло, ты откажешься от свадьбы – это страшное оскорбление для Унгули, и он сможет смыть его только одним способом…
Она физически не может говорить о них хорошо. Но при этом всегда интересуется жизнью, особенно карьерой Папы. Эти сведения бережно собирает через общих знакомых с тем, чтобы в очередной раз потерять покой и сон. Перемывание костей Папе и его родне, ставших ей с давних лет как кость в горле, – многолетнее ее садомазо-развлечение, гештальт, если хотите. Заодно и мне душу поскребет:
– Каким? – поинтересовалась Надя, хотя заранее знала, что ответ ей не понравится.
– Эта нечистая сила живет и радуется, – заводит свой излюбленный монолог, – все ему в жилу. И подженился еще. Слышь, новая мачеха у тебя. Ну ничего, прибежит оборотень в голодные времена, когда у тебя будет хорошая работа и богатый муж…
– Пойдем, я тебе покажу! – Батунда пошла на дальний край деревни. Надя последовала за ней.
Согласно ее рецепту благополучия, моему будущему мужу непременно полагается быть богатым. Я-то, положим, не против, да только богатые тоже плачут и на что попало не ведутся.
Миновав крайние хижины, Батунда пошла не туда, куда обычно, – не к ямсовому полю и не к ручью, куда женщины-мвале по утрам ходили за водой. Она свернула налево по узкой тропинке, углубилась в лес и привела Надю на круглую поляну, посреди которой возвышалось очень старое сухое дерево. На ветвях этого дерева была устроена маленькая хижина из ветвей и листьев, вроде тех, в которых жили мвале. Подойдя к сухому дереву, Батунда низко поклонилась и проговорила, обращаясь к хижине:
– …Вот тогда и спросишь с него, – продолжает она свою злопыхательную речь. – «Где мои открытки, гостинцы, нормальная учеба»? Все ему выскажешь! Но особо не ругайся, – предупреждает дальновидная бабуська, – он нам еще пригодится, – и заговорщически подмигивает. – Попользуйся за все свои слезки. Он здесь в почете, все у них подмазано. Это святая его обязанность. Теперь жизнь дорогая, а дальше еще хуже будет. Демократы-бюрократы! Может, в столовую устроит. Всю жизнь прожил, не зная, что у него самый лучший ребенок. Представляешь, каково прожить так? Его пожалеть надо, а не обижаться… А если он ребенка не признает, который сам к нему пришел, то точно во тьму шагнет, упадет туда, и нет ему возврата. Мы с тобой хорошие, потому что мы страдаем, нам зачтется, а им отольется… Всем зачтется за детей: женщинам – за в утробе убитых, мужикам – за брошенных. И мне зачтется, знаю. Но, может, ты перед Боженькой за нас с матерью заступишься? У меня ведь только ты осталась.
– Не гневайся, матушка, что нарушаю твой покой! Я пришла, чтобы оказать тебе уважение и познакомить тебя с женщиной, которая станет женой моего сына!
«Как бы не так!» – подумала Надя.
Хаят последние сорок лет живет с выражением на лице: «И это все?» Будто и не жила вовсе. Все ушло быстро и незаметно, потому что и не было ничего. А когда ничего не остается, начинаешь жить другими. Но когда это вознаграждалось? Подозреваю, что так и сотрешься в одиночестве, потратив все на других.
От мысли, что на ней собирается жениться черный дикарь, с нее слетела вся сонливость и душевная лень.
Да, необходимость пристроить ребенка в его голодной студенческой жизни сильнее личных обид. Сама-то она не в состоянии столько навещать из деревни. На пенсию свою не наездится. Но, чую, по ощущениям этих ее ежемесячных наездов хватит на год вперед. Хаят все надеется, что родня в Буре будет меня прикармливать, но боится, что я ее тогда забуду. Такую забудешь!
Батунда легко взобралась на нижние ветви дерева, откинула циновку, заменявшую дверь хижины, и поманила к себе Надю.
Девушка взобралась следом за ней и заглянула в хижину.
Зато Люська до меня почти никогда не докапывается, потому что, как опять же вещает Хаят, ей попросту плевать на меня. Может, и правда. Люська больше любит Малого. Она его, как меня Хаят, вырастила. Малой тоже без матери. Но, в отличие от меня, не стесняется назвать причину. После ее смерти Папа отдал ребенка на воспитание Люське, а та хоть и не любила мать Малого, но сама заменила парню обоих родителей. Кроме того, у Малого, в отличие от меня, есть еще один повод гордиться собой – он законный. В смысле, родился в законном браке. Конечно, в наше время это не имеет никакого значения. Это раньше бастардов лишали всех гражданских прав и обзывали всякими нехорошими словами.
Посреди нее на плетеном полу сидел человеческий скелет, увешанный бусами и ожерельями. В правой руке скелет сжимал короткий жезл, на конец которого был насажен череп какого-то животного, в левой – шаманский бубен. Возле ног скелета лежали высохшие куски мяса, клубни ямса, фрукты, ореховые скорлупки с остатками вина и какие-то странные землисто-черные комочки, отдаленно напоминающие кукольные головы.
Теперь Люська со своей пенсии копит Малому на машину. Малой вслух протестует, но втихаря потворствует, надеется. Ну правильно, его же от нее не увозили, как меня Хаят, в свою сельскую глушь.
– Что это такое? – испуганно спросила Надежда, невольно понизив голос.
«Малой» не потому что маленький, а потому что известных Алексеев Алексеевых в Буре двое: Папа – Большой и его сын – Малой. А я – Татарка, но меня мало кто знает, даже Папа. Я недавно в Буре переехала.
– Это – святое место мвале, – ответила Батунда. – Скелет – это Великая Мать, мать всех мвале. Она дает нам хороший урожай ямса, приносит обильную добычу нашим охотникам и защищает нас от врагов. А мы за это приносим ей свои дары – мясо, ямс, фрукты, пальмовое вино…
– А что это за темные комочки? – опасливо спросила Надя.
– А это – головы тех женщин, которые нанесли воинам мвале смертельные оскорбления, – ответила Батунда строго. – Изменили своим мужьям или отказались выйти за охотника после того, как на глазах всего племени приняли у него свадебный подарок. Воин, которому нанесли такое оскорбление, должен отсечь у женщины голову, высушить ее и поднести Великой Матери.
– Ой! – вскрикнула Надя и попятилась, едва не свалившись с сухого дерева.
– Так что, дочка, давай-ка лучше готовиться к свадьбе! – завершила Батунда, на этот раз прежним, приветливым тоном. – У нас еще очень много работы.
– Но я не могу выйти за твоего сына, я уже замужем! – призналась Надя, подумав, что этот аргумент Батунда может принять во внимание.
– Замужем? – недоверчиво переспросила знахарка. – Это ерунда. Небось, этот твой муж – бледнокожий урод, а какой нормальный мвале будет ревновать к такому? И вообще, ты что – так ничего и не поняла? – И она выразительно показала на валяющиеся у ног Великой Матери высушенные головы.
Обратно в деревню Надя еле плелась, обдумывая свое безвыходное положение. Батунда же бодро шла рядом с ней и всю дорогу говорила, не закрывая рта.
– Ты мне, дочка, сразу понравилась, еще в тот день, когда Унгули поразил тебя сонной стрелой и принес в деревню. Он сразу не разобрался, кто ты такая, и на всякий случай не убил, а только усыпил. Он думал, что ты – лесной демон или какая-то незнакомая обезьяна, и хотел, чтобы я разобралась, годишься ли ты в пищу или для другой надобности, но я-то сразу поняла, что ты – не демон и не обезьяна, а женщина, только из какого-то странного племени. Когда я была совсем молодая, моложе, чем ты сейчас, к нам в деревню приходило несколько человек с такой же некрасивой бледной кожей, как у тебя. Так что я уже знала, что на свете бывают такие люди. Конечно, сперва мне и в голову не пришло женить на тебе Унгули – уж очень ты некрасивая. Но потом я увидела, что ты трудолюбива, хорошо умеешь толочь ямс и делать другую домашнюю работу, и подумала, что ты будешь хорошей женой для моего сына. Моему сыну давно пора жениться, а в деревне совсем нет подходящих девушек. Все, кто были, давно уже замужем. А то, что у тебя такая некрасивая бледная кожа – это не страшно, это даже хорошо: во-первых, ты не будешь изменять моему сыну, кто на тебя польстится, а во-вторых, те бледнокожие люди, которые приходили в нашу деревню, сделали детей некоторым из женщин-мвале, и дети были почти нормальные, а дети тех детей – вообще обычные мвале…
Батунда сделала небольшую паузу, чтобы Надя могла по достоинству оценить ее великодушие, и продолжила:
– Кроме того, я подумываю передать тебе свои тайные знания. От одной старой знахарки я слышала, что из таких бледнокожих, как ты, выходят очень хорошие знахарки. Вы, бледные, очень похожи на демонов, поэтому вам легче, чем обычным мвале, находить дорогу в потусторонний мир. Демоны принимают вас за своих сородичей и легче открывают вам свои секреты…
Увидев, что Надя слушает ее весьма недоверчиво, Батунда проговорила:
– А вот мы сейчас проверим, можешь ли ты найти дорогу в потусторонний мир!
– Как это? – опасливо спросила Надя.
– Мы с тобой проведем ритуал тхали-лумбо.
Знахарка перестала отвечать на вопросы девушки и с таинственным видом провела ее в свою хижину. Опустив циновку, заменяющую входную дверь, так, что в хижине воцарился таинственный полумрак, Батунда зажгла в очаге огонь, поставила на него медный котелок с водой и принялась нараспев произносить какие-то заклинания.
Когда вода закипела, она бросила в котелок пучок сушеной травы, которая висела на перекладине под кровлей хижины, добавила туда же щепотку зеленоватого порошка и снова принялась бормотать загадочные слова.
Над котелком поднялся зеленоватый пар. В хижине запахло чем-то острым и пряным, Надя почувствовала легкое головокружение.
– Что это такое? – спросила она колдунью.
– Это – похлебка Великой Матери! – ответила та с достоинством. – Но похлебка еще не готова!
Она достала из-под своей койки резной сундучок из черного дерева, откинула крышку и достала оттуда сухую змеиную кожу и какое-то маленькое высохшее существо, похожее на ящерицу с перепончатыми кожистыми крыльями.
– Это летучая ящерица, – ответила колдунья на невысказанный вопрос, – такие создания живут только на кладбище, и поймать ее можно лишь ночью, в новолуние. Без нее похлебка Великой Матери не получится.
Бросив змеиную кожу и странное крылатое создание в кипящую воду, колдунья перемешала похлебку сухой веткой и снова принялась твердить заклинания.
Пар, поднимавшийся над котелком, изменил свой цвет – из зеленого он стал ядовито-желтым. Колдунья голыми руками сняла котелок с огня и поставила на плоский камень посреди хижины.
– А теперь твоя очередь! – торжественно проговорила она, повернувшись к Наде.
– Моя? – удивленно воскликнула девушка. – Но я понятия не имею, что делать, и никогда в жизни не участвовала в колдовских ритуалах!
– Все когда-то бывает в первый раз! – ответила Батунда. – Для начала ты должна взять какой-то предмет, который ты долго носила при себе, и погрузить его в котелок с похлебкой.
Надя задумалась.
Одежда, в которой она попала в деревню мвале, изорвалась, и она смастерила себе коротенькую тунику из куска ткани, который ей подарила Батунда. Единственное, что у нее осталось от прежней жизни, была заколка для волос – но и заколка на самом деле не ее, в последний день на корабле она случайно обменялась заколками с французской авантюристкой Надин.
Рассудив, что все же эту заколку она носит дольше остальных своих вещей, Надя вытащила ее из волос и на мгновение погрузила в котелок с ведьминой похлебкой.
Похлебка забурлила, по ее поверхности побежали разноцветные пузыри.
– Хорошо! – одобрила Батунда. – Демоны почувствовали твою душу, они проведут ее в двери потустороннего мира!
Батунда зачерпнула содержимое котелка глиняной кружкой и протянула Наде:
– Пей, дочка!
Девушка опасливо взяла кружку в руку, заглянула в нее, принюхалась. Ведьмино варево не внушало ей доверия, это был мутный отвар буро-зеленого цвета, видом и запахом напоминающий болотную тину. А когда Надя вспомнила, какие неаппетитные предметы Батунда бросала в котелок, у нее полностью отпало желание пробовать ее стряпню.
– Пей! – повторила колдунья, нахмурившись, и рука Нади сама поднесла кружку к губам.
«Я только сделаю вид, что пью… – подумала девушка. – В крайнем случае, чуть-чуть пригублю, а потом выплюну…»
Она вытянула губы – и против воли сделала большой глоток.
Ведьмино варево обожгло ее пищевод, как чистый спирт, от него у Нади перехватило дыхание, хижина поплыла перед глазами.
– Что… что это… – забормотала она. – Вы меня… вы меня отравили… зачем…
Колдунья встала, наклонилась над Надей, заглянула в ее глаза и проговорила медленным, гипнотическим голосом:
– Не бойся, дочка, все будет хорошо! Сейчас перед тобой откроются ворота потустороннего мира!
– Я… я не тороплюсь на тот свет… – пролепетала Надя, еле ворочая языком, и тут же хижина ведьмы растаяла и исчезла.
Теперь Надя плыла по медленной ночной реке, и вместе с ней по этой реке плыли удивительные светящиеся цветы, точнее, готовые распуститься бутоны. Вдруг один из этих бутонов раскрылся, из него выглянуло прелестное девичье личико. Нежные губы улыбнулись, и девушка-цветок спросила Надю:
– Ты новенькая? Ты никогда прежде не бывала здесь? Никогда не плыла по реке забвения?
– Никогда! – честно ответила Надя.
– О! Тогда тебя ждет много интересного! – И девушка-цветок погрузилась в темную воду реки.
И река растворилась, исчезла, как прежде исчезло ведьмино жилище.
Теперь Надя – или ее душа – летела над бескрайним цветущим лугом, озаренным утренним солнцем. Рядом с ней порхали огромные бабочки удивительной красоты. Одна из бабочек подлетела к Наде, широко распахнула свои бирюзовые крылья – и Надя увидела девичье лицо. Нежный рот приоткрылся, и девушка-бабочка спросила:
– Ты первый раз здесь? Ты никогда прежде не летала над лугом беспамятства?
– Никогда, – призналась Надя.
– Тогда тебя ждет много чудес! – прощебетала девушка-бабочка и растворилась в солнечном сиянии.
И весь луг исчез.
Теперь Надя летела над горной грядой. Под ней проносились каменистые склоны, там и тут на них сверкали пятна снега, но Надя поднималась выше и выше. Она дышала чистым, разреженным воздухом гор – и с каждой секундой дышать становилось все тяжелее.
Впереди был горный хребет, покрытый нетающим льдом. Надя подлетела к нему, перевалила через хребет – и попала в бесконечную, бездонную темноту.
Она проваливалась в эту тьму, тьма засасывала ее, как воронка, тьма была вокруг, со всех сторон, и впереди только тьма, тьма и страх…
И вдруг падение прекратилось.
Надя шла по многолюдной, шумной улице южного города, окруженного высокими горами. Мимо нее спешили по своим делам тысячи людей. Среди них попадались и белые, но большинство было темнокожих, из чего Надя сделала вывод, что этот город, как и Харгейса, находится в Африке.
Но, в отличие от столицы Сомалиленда, этот город был мирным, богатым и процветающим. Прохожие были хорошо одеты. По улицам проносились новые, дорогие машины, современные здания из стекла и бетона не носили на себе следов пуль и снарядов – вместо этих боевых отметин на их стенах красовались яркие рекламы автомобилей и напитков, телевизоров и косметических средств, компьютеров и мобильных телефонов. Первые этажи зданий занимали офисы международных компаний и магазины всемирно известных фирм, торгующих одеждой и духами, мебелью и украшениями.
Надя свернула с оживленного проспекта на боковую улицу.
Здесь было не менее многолюдно, но вместо вечно спешащих деловых людей тут неторопливо бродили туристы, а первые этажи занимали ресторанчики и сувенирные лавки. Впереди, в конце квартала, возвышалось необычное здание. Его черный с золотом фасад был оформлен в стиле древнего храма, а поперек фасада красовалась огненно-красная вывеска: «Унгисимаан».
Надя не знала, что значит это слово, не знала, что находится в этом здании – музей, ресторан, театр? – но она шла туда, вперед, к черно-золотому зданию с красной вывеской. Именно туда вела ее непонятная, непреодолимая сила.
Однако когда ей оставалось сделать всего несколько шагов, Надя увидела рядом с черно-золотым фасадом витрину маленькой сувенирной лавочки.
В этой витрине были выставлены слоны и носороги, бегемоты и жирафы, антилопы и львы, искусно выточенные из черного дерева, из розоватого камня, вылепленные из глины.
Здесь же были африканские маски, фигурки богов, разноцветные бусы и другие украшения – в общем, те незатейливые поделки, которые непременно привозят из Африки американские домохозяйки и японские пенсионеры, отправившиеся в круиз за экзотикой и после непременного сафари и посещения этнографической деревни воображающие, что повидали Черный континент…
И вдруг та сила, которая до сих пор гнала Надю вперед, отпустила ее.
Девушка поняла, что пришла к цели своего путешествия.
Она толкнула дверь лавки.
Негромко звякнул дверной колокольчик.
Это я все потом про них узнала, а в тот день, после заселения в общагу, мы с Хаят отправились к месту Папиной службы. На работе полковника Алексеева не оказалось, а домашний адрес в дежурке назвать отказались. И как бы Хаят их ни стыдила, ни увещевала, мол, родная дочь ведь приехала, у милиции разговор с нами был короткий.
После залитой африканским солнцем улицы здесь было прохладно и полутемно. Надины глаза не сразу привыкли к здешнему освещению, а когда привыкли, она увидела, что внутри лавка заполнена такими же сувенирами, только покрупнее, которые не поместились бы в витрине: вырезанные из черного дерева божки и маски, но почти в человеческий рост, каменные слоны и бегемоты, но такие, что поднять их смогли бы лишь два-три человека.
А еще тут были целые связки африканских копий с широкими наконечниками, десятки ритуальных барабанов – тамтамов, наряды и головные уборы шаманов…
Тогда с Инзы поехали на трамвае в Низы, где жила эта самая Люська, «полковничья мать». Инза – административный, деловой район. А Низы – частный сектор, тесный уголок, тихая обитель, параллельная реальность, в которой можно найти то, чего не хватает в миру: защищенности, покоя, спасения от преследования и от самого себя.
«Что я здесь делаю? – подумала Надя. – Зачем я пришла в эту сувенирную лавку?»
Калитка заперта изнутри. Во дворе заливается псина.
И тут она увидела хозяина.
– Все собак ушли гонять, а тебя оставили? – общается с ней через высокий забор Хаят.
Это был чернокожий человек в светлом полотняном костюме с темно-красной розой в петлице.
Пес не отвечает, а только еще больше заходится лаем. Бабушка моя, недолго думая, с проворностью молодухи бухается на землю и через щель под воротами перекатывается во двор.
Он был стар. Он был настолько стар, что казался старше всех людей, которых Надя когда-либо встречала, старше этого города, старше окружающих его гор. При этом он вовсе не выглядел дряхлым – наоборот, он был полон энергии и силы.
– Нас в дверь, а мы в окно, – довольно кряхтит она с той стороны.
Хозяин лавки отложил безделушку, которую разглядывал, и шагнул навстречу Наде.
– Я чем-то могу вам помочь? – спросил он приятным, глубоким голосом.
Собака просто обезумела от ярости, почти до припадка. Но через минуту вдруг жалобно заскулила. Уж чего там Хаят с ней сотворила, неизвестно. Потом по-свойски заводит меня в уютный тенистый двор. Вьюнки облепили не только ограды, но и крыльцо, стены дома, создавая ощущение отгороженности, уединенности этого самого двора, который сам был как низенький колодец, расположенный посередине. Приходилось непривычно задирать голову на тополя-великаны, обступившие дом с палисадника и баню с реки. Возле крыльца в будке спрятался черный лохматый Туман.
– Я не знаю… – ответила Надя неуверенно. – Я сама не знаю, зачем пришла сюда… меня привела какая-то сила…
– Не хотела я тебя опять с ней заново знакомить, – сокрушается Хаят, – ты моя, а она на готовенькое. Люська – подхалимка! Чего доброго, начнешь ее больше меня любить. А я не обижусь. Я ж тебя кормила, поила, одевала, а они на все готовенькое. Пеленки стирать не надо, сопли твои вытирать не надо, ночами недосыпать не надо. Пусть, пусть. Я не обижусь. Такое, видать, мое награждение, тварь ты неблагодарная…
– Вот даже как? – Чернокожий джентльмен удивленно приподнял брови. – Кажется, я знаю, как зовут эту силу… впрочем, это неважно. Вы мне что-то принесли?
– Да… я… я не знаю… – ответила Надя растерянно.
Глуховатая, как оказалось, баба Люся, маленькая, в цветастом халате, в глубокой задумчивости подперев голову, подложив под босые ноги мягкие тапочки, дремлет на крыльце и не сразу обнаруживает в своем дворе гостей.
– Зато я знаю! – ответил хозяин лавки, и протянул руку к Надиным волосам.
– Здравствуй, Люся! – Как гром среди ясного неба, отчего недолго помереть. – Вот, привела к тебе наше общее сокровище, если ты, конечно, не позабыла про такую. Сама-то она одна к родне прийти чего-то постеснялась, – начала Хаят свою заготовленную наступательную речь.
И тут же сувенирная лавка растаяла, как растаяла до того ведьмина хижина.
Бабушка моя никогда не умела просить. Она грозила, обвиняла, беспокоила, в своей грубости пряча недоверие и стеснение.
А Надя снова летела, проваливалась в бездонную, беспросветную, бесконечную тьму. Тьма была впереди и позади нее, сверху и снизу, со всех сторон, тьма клубилась, как ночной туман, густая и осязаемая.
– …Я говорю, иди к ним, Люся тебе такая же бабка, как и я, – продолжает Хаят, – примут, потискают, на мороженое дадут. Глядишь, еще и на ночь оставят. Они же у нас добренькие. Нет, говорит, не родные они мне, сирота я, – врет она, – ни подарочка вшивого, ни письма тоненького, ни открыточки с еле нацарапанным поздравлением под Новый год или на день рождения. Никого у меня, кроме вас с мамкой, нет, говорит.
Наде казалось, что это падение во тьму никогда не кончится, что она обречена лететь во мраке до конца своих дней…
– Не говорила, – слабо протестую я.
А может быть, гораздо дольше?
– Заткнись. – Толкает меня в бок. – Вот, закончила сирота школу в этом году, девятый класс. Поступила, и без всяких там взяточных всовываний. Видать, не в вас пошла, а ведь могли бы помочь. Фамилию ребенку дали, а какому, уже и забыли. Даже не поинтересовались ни разу, как сирота сдаст, все ли у нее пятерки, не надо ли кому подмазать, чтоб такую умницу поступить.
Может, ее жизнь уже кончилась, она умерла и теперь вечно будет падать в беспросветный мрак? Будет падать в него сотни и тысячи лет, пока не разрушится мир?
– Так откуда ж мы знали, что… – опешила Люся спросонья.
И вдруг, так же внезапно, как в прошлый раз, падение во тьму прекратилось.
– А вот знать надо было! А она поступила без всяких там, пусть и не на юридический. Была бы тупицей, в вас бы пошла.
Теперь Надя находилась в мрачном коридоре, вырубленном в толще скалы. Она шла по этому коридору, освещаемому дымным пламенем факела. Каменные стены давили на нее непомерным грузом. По ним стекали капли влаги, на них плясали отсветы факела.
– Да вы сами всю жизнь прятали ее от нас, – беззастенчиво разглядывает меня Люся, спустившись с крыльца. – Да так прятали, что отец родной до сих пор сомневается, его ли… – вовремя осеклась, – …что дочь-то есть. Алексей, когда приезжал, все издергаются, изревнуются. Здравствуй, пташка. – Обнимает. – Вот ты какая теперь! Не видела ведь, как ты растешь. Помнишь, как я тебя учила доить козу нашу, цыпок мне кормила, дробленку делала, травку полола. А помнишь, как я тебе лишай лечила, когда ты котенка какого-то возле культмага подобрала? До вечера там на углу сидела, боялась, что не пущу с ним. Хаят, ты помнишь?
Наконец коридор закончился, точнее – резко оборвался.
– Сколько этих лишаев было, она подбирала да подбирала, а я все лечила да лечила.
Надя оказалась в огромном помещении, до самого потолка заполненном…
– А потом Алексей с дежурства приехал и не стал тебя на руки брать. Я ему не разрешила. А он только стоял на пороге и смотрел на тебя, как ты играешь…
Она не поверила своим глазам.
Не помню. В памяти только огромная гора в виде человека. Гора берет меня на руки и водружает себе на плечи-вершины. Да, была тогда в моей низенькой жизни такая вершина – Папа. Незнакомый дяденька, который лет десять назад наведывался по разу в год. А потом и этого не стало. Сейчас десять лет – всего ничего. Очередная веха. А тогда это казалось, как десять жизней прожить.
Это помещение, эта огромная комната, была заполнена золотистыми слитками и статуями из такого же золотистого металла, и сверкающими доспехами, нагрудниками и шлемами, и светильниками разного вида – настольными подсвечниками и канделябрами, коваными настенными светильниками и масляными лампами в форме погребальных лодок и многоколонных храмов. Были здесь и массивные металлические маски с печальными или улыбающимися лицами, и изящные кресла, и столики на звериных лапах, и тяжелые массивные браслеты, и ожерелья, и тысячи колец…
– Спина-то у тебя какая хорошая, чего ж ты сутулишься? – хлопает Люся меня по спине, и я выгибаюсь. – Не порть осанку. В девках самое красивое – осанка, а не то, что все думают.
Она не могла перечислить все то, что находилось в этой комнате, но все эти вещи были сделаны из одинакового золотистого металла.
– Вот то же самое твержу, – соглашается Хаят. – Она не просто дурой, а горбатой дурой хочет остаться.
Надя попыталась поднять один из подсвечников – и почувствовала, что это едва ей под силу.
– Надо было на танцы отвести. И какая у тебя будет специальность?
И тогда она наконец мысленно произнесла то, что давно уже понимала: все вещи в этой комнате были сделаны из золота. Золотые светильники и статуи, золотая мебель, золотые доспехи и ритуальные лодки, золотые кольца и ожерелья, браслеты и заколки для одежды.
– Технология продукции общественного питания, – не без гордости отвечает Хаят.
Многие к тому же были осыпаны драгоценными камнями, тускло сверкающими в багровом свете факела.
Люся принялась нахваливать, говорить о полезности такой профессии и образования в целом, вроде как заискивает. Хаят, заложив по привычке руки за спину, с мрачным самодовольством слушает, будто о ней говорят, и постепенно проникается к несостоявшейся сватье.
Надя поняла, что находится в сокровищнице. В самой богатой сокровищнице, какую когда-либо видел человек.
Вообще, я надумывала подать документы в педколледж. Хотела проверять тетрадки у двоечников и объяснять им у доски, чтобы хоть кто-то, наконец, начал воспринимать меня всерьез, зависеть от меня, слушать, что говорю. Но Хаят разом обрубила мои планы относительно будущего поступления: «Такие времена пошли, уж лучше поближе к общепиту держаться, без горбушки хлеба точно не останешься».
И едва она это поняла – с сокровищами начало происходить что-то непонятное. Они стали рассыпаться на части и одновременно как будто оживать. Золотой слиток, который лежал ближе всего к Надиным ногам, рассыпался на десятки кусков, на десятки небольших частей, и все эти части медленно поползли к ногам девушки. Она в испуге отскочила, вгляделась в кусочки золота – и с ужасом поняла, что это – бесчисленные золотые скорпионы.
Потом пошли пить чай в летнюю кухню.
На ее глазах в скорпионов превращались золотые слитки и украшения, светильники и доспехи. И все эти скорпионы ползли к ней, угрожающе выгнув спины, подняв свои жала.
– Чего ж ты позоришься, милицейская мать? – высмотрела Хаят на полу за ведрами сопящий змеевик.
Надя отбежала к дальней стене комнаты, но золотые скорпионы неумолимо и безостановочно ползли к ней. Она попробовала вскарабкаться по стене, подняться выше, чтобы страшные золотые животные не добрались до нее, но руки не могли уцепиться за гладкие стены сокровищницы, а ноги не находили на них опоры.