Наше положение казалось мне таким серьезным, что скрывать свои проступки я не мог. Да будет тебе известно, о Прозерпина, что среди патрициев было принято считать, будто наше высокое положение в обществе делает нас нечувствительными к пыткам. Согласно этому мнению, рабы и плебеи не выносят мучений, потому что они – существа низменные. Если патрицию не полагалось даже плакать, как можно было предположить, что он предаст родину из-за такого пустяка, как боль? Надо отдать должное Помпею: несмотря на его душевную леность, идиотский вид и высокомерие аристократа, он знал, что эти рассуждения – просто чушь и что раскаленное железо причиняет боль любому телу. А тебе известно, дорогая Прозерпина, что пытки тектоников были много хуже раскаленного железа. Помпей не стал заострять внимание на моих словах, будто и не расслышал, и спросил:

– Скажи нам, Марк, ты можешь гарантировать, что армия тектоников будет двигаться именно таким путем?

– У них нет другого выхода. Они пойдут вдоль побережья, потому что там сосредоточены все наши города, и таким образом обеспечат себе пропитание на весь поход. Я не знаю точно, как они смогут переплыть пролив между Европой и Африкой, но не сомневайтесь: им это удастся.

– Следовательно, если их никто не остановит, они непременно будут двигаться вдоль испанского восточного побережья, а потом по южным областям Галлии до Альп.

– Да, конечно, – сказал я, не понимая, куда он клонит.

Но вместо того чтобы поделиться с нами своими мыслями, Помпей просто сказал:

– Благодарю тебя, Марк. Я хочу, чтобы ты предстал перед Сенатом, если нам снова понадобятся твои познания и опыт.

* * *

Когда мы вышли из дома Помпея, Цицерон был необычайно доволен и воодушевлен, потому что эта встреча означала для него возвращение на политическую арену, откуда его изгнали члены триумвирата. А теперь он считал, что сможет оказать влияние на всех троих и, объединив их интересы, возглавить борьбу и снова спасти Республику, словно нападение тектоников было неким подобием второго восстания Катилины.

Ерунда. Я совсем недавно включился в жизнь города, но все равно прекрасно видел, что все они – Помпей, Цезарь и Красс – считали, что мой отец уже отжил свое. У меня не создалось впечатления, будто Помпей собирался считаться с Цицероном, но мой отец этого не увидел или не захотел увидеть и в последующие дни развил исключительно бурную деятельность.

Целых две недели подряд он появлялся на всех форумах, участвовал во всех дебатах и во всех ужинах (до Конца Света, дорогая Прозерпина, большая часть самых важных решений в римской политике принимались за столами самых знатных и богатых домов Рима). Его голос слышали во всех коридорах республиканской власти, и не услышать его было невозможно! Это говорил сам Цицерон, а если Марк Туллий Цицерон требовал обсудить некую тему, она непременно обсуждалась. А какая тема требовала немедленного обсуждения, если не борьба с тектониками и спасение Республики? Враг наступал со стороны Африки, как Ганнибал в прежние времена. Как следовало поступить римлянам?

Вопрос, само собой разумеется, был поднят в Сенате, но там никакого решения не приняли. Напомню тебе, Прозерпина, что Сенат находился во власти триумвирата, то есть Помпея, Красса и Цезаря, и их сторонники контролировали все решения этого почитаемого всеми собрания. Однако случилось так, что появление тектонов застало всех врасплох, а отсутствие Цезаря и Красса замедляло и запутывало дебаты. Оба находились далеко, очень далеко, и, несмотря на присутствие на заседаниях в Риме их представителей, с которыми два триумвира постоянно переписывались (особенно Цезарь), угроза тектоников казалась им такой нереальной и странной, что они пребывали в недоумении. Как нетрудно себе представить, из Галлии или с Востока трудно было разобраться в происходящем и принять какое-то решение. А что же Помпей? Он наблюдал за событиями из-под полуопущенных век и складывал губки бантиком.

И тогда, пока триумвират пребывал в сомнениях, Цицерон представил в Сенат ясное и твердое решение: отправить войско в Африку, дать бой этой страшной угрозе и уничтожить тектоников. Сила, решимость и патриотизм – очень по-римски!

Что же касается простого народа, пока никто всерьез о тектонах не думал. Они были где-то далеко, очень далеко, а единственным римлянином, видевшим их, был твой покорный слуга.

Мне кажется, шутка родилась в районе Субура, как это случалось почти всегда, – в общем, кто-то начал называть тектоников «кротами» или «кротиками», потому что они явились из-под земли. Это выражение всем очень полюбилось; и когда Цицерон излагал свой план действий перед Сенатом, все только и говорили что о кротиках. В тавернах и прочих злачных местах так стали называть мальчишек-проститутов, которые забирались под столы и за небольшую плату предлагали завсегдатаям фелляцию. Когда какой-нибудь горожанин обвинял соседа в краже моркови и свеклы из его огорода, тот защищался, уверяя, что воришки – это кротики Цицерона. В тот день, когда в Сенате обсуждалось предложение моего отца, было уже не разобрать, с кем отправляются бороться легионы – со смертельно опасными врагами или с огородными вредителями. Однако решение Цицерона все одобрили, как того и следовало ожидать.

Сенат принял план моего отца практически единогласно. Сенаторы, встав со своих мест, аплодировали ему, как в прежние времена. Мой отец стоял в кругу белых тог, и их обладатели улыбались ему и называли отцом отечества. Я при том присутствовал и видел гримасу удовлетворения на его лице; он почти не старался скрыть свое тщеславие. И тут у меня в голове возник неловкий и даже, прямо скажем, бестактный вопрос, Прозерпина.

Цицерон был человеком хорошим, великим человеком. Будучи государственным деятелем, он всегда заботился о благе родины. Но вот в чем вопрос: если бы его самолюбие не удовлетворялось постоянно, он бы поступал так же? Если бы его тщеславие не утолялось, если бы ему постоянно не выражали признательность, его действия не изменились бы? Что на самом деле движет человеком? Впрочем, оставим эти рассуждения. Важно было другое: механизмы Республики заработали. Той ночью, впервые за долгие семь лет, я уснул относительно спокойно.

Но моему спокойствию скоро пришел конец. Когда я узнал подробности подготовки похода, меня охватили отчаяние и уныние. Мне не хотелось верить своим ушам. Какое ужасное разочарование!

На следующее утро за завтраком мы с отцом, естественно, говорили только о подготовке сражения с тектониками. Предстояло переправить в Африку целое войско вместе со всем снаряжением и верховыми лошадями, а подобная операция была довольно сложной.

– О, не беспокойся, – сказал мне Цицерон. – Помпей говорит, что у нас достаточно кораблей, чтобы перевезти всю консульскую армию.

Я чуть не поперхнулся и выплюнул все, что было у меня во рту. Консульскую армию?!

Да будет тебе известно, Прозерпина, что консульская армия обычно состояла из двух легионов и двух кавалерийских отрядов. В каждом легионе насчитывалось не более пяти тысяч солдат, а в каждом отряде – человек триста всадников. Итого Сенат собирался отправить в Африку немногим более десяти тысяч человек. Десять тысяч легионеров против сотни тысяч тектоников!

Не веря своим ушам, я вскочил:

– Только два легиона? Наверное, это ошибка?

Пока Цицерон пытался меня успокоить, я понял, в чем дело: разгром Утики убедил их в том, что тектоны действительно существуют, но они по-прежнему не понимают масштабов угрозы. В Риме считали, что пытки, которым я подвергался, пребывая во власти тектоников, и прочие ужасы заточения заставляли меня преувеличивать численность их войск и опасность, которую они представляли. Я закричал:

– Мне кажется, вы хотите не сражаться с чудовищами, а их кормить!

Я так рассердился, что вышел из дома и целый день бродил по улочкам Субуры. Ноги привели меня в старый тупик, где я когда-то играл ребенком. Там, в Родосе, я сел на ступеньки лестницы какого-то склада. Здесь, на этой узкой улочке, почти ничего не изменилось: стены так же испещряли царапины и непотребные надписи, которые медленно слизывало время… Я не стал противиться внезапно охватившей меня грусти, и в памяти моей всплыли лица странной компании, с которой мне пришлось оказаться в африканских пустынях. Да, я думал о каждом из них. Сначала о Сервусе и его несбывшейся мечте: он теперь, вероятно, присоединился к этому Либертусу и, может быть, служит у него писарем или выполняет еще какую-нибудь работу. Потом о Куале, которому не суждено было покинуть ненавистную ему и жуткую пустыню. Подумал я и о Бальтазаре Палузи, и меня обожгло чувство вины, потому что я не смог рассказать ему, что на самом деле случилось с его братом Ададом в недрах Логовища Мантикоры. Но в первую очередь я вспоминал ее – Ситир.

Я снова и снова видел ее зеленые глаза, ее взгляд, исполненный бесконечной печали и досады, когда она не смогла удержать мою руку и тектоны утащили меня вниз, в самый кромешный ад. Каким бы странным тебе это ни казалось, Прозерпина, хотя я любил и желал Ситир, в первую очередь мне было необходимо ее утешить, объяснить ей, что никакому человеку, никакой ахии не хватило бы сил спасти меня от плена.

Я вернулся на центральные улицы, где, как всегда, кипела жизнь, и заметил очень богато украшенный паланкин. Его хозяина не было видно за задернутыми занавесями, но по орнаменту восточного стиля и инициалам, украшавшим носилки, мне сразу стало ясно, что в паланкине сидел Помпей.

На улицах Рима, запруженных людьми, Прозерпина, нередко паланкин аристократа сопровождал раб с посохом в руках, который шагал перед носилками и кричал: «Дорогу моему доминусу!» Если ему казалось, что толпа была слишком густой, он, недолго думая, пускал свой посох в ход. Иногда обиженные горожане начинали защищаться и завязывалась настоящая потасовка. Так случилось и теперь. Пока раб, сопровождавший паланкин, спорил и обменивался тумаками с рассерженными горожанами, я закричал:

– Помпей! Это я, Марк Туллий!

Занавесь чуть-чуть приоткрылась, и я увидел полуопущенные веки Помпея.

– А, Марк! Иди сюда.

Я устроился внутри паланкина и, когда немного погодя он снова двинулся вперед, заговорил искренне и запальчиво, как юноша, который осознает свою правоту и не желает терять времени на пустяки.

– Они убьют их всех! – сказал я. – Наших двух легионов тектонам не хватит даже на завтрак!

Однако Помпей в ответ только пожал плечами:

– А как я должен был поступить? Сенат поддержал твоего отца.

– Значит, ты отдаешь себе отчет в происходящем? Ты понимаешь, что немногочисленная консульская армия ничего не сможет сделать против этих чудовищ?

– Естественно. Я могу похвастаться тем, что возглавил более тридцати военных кампаний, а ты мне рассказал о тектонах достаточно подробно, как ты помнишь.

Помпей на тот момент фактически правил в Риме. И я не мог понять, как этот человек готов был позволить, чтобы целых два легиона были истреблены и уничтожены.

– Настоящий политик, – пояснил он, – никогда не выступает против большинства – он его поддерживает.

– В таком случае, по крайней мере, возглавь этот поход. Если ты возглавишь консульскую армию, которая отправится в Африку, Сенат не сможет ни в чем тебе отказать. Собери достойное войско, и ты сможешь спасти и эти легионы, и Рим.

– Видишь ли, – извинился он, направив на меня свой отсутствующий взгляд и сложив губки бантиком, – тебе известно, что по полям шастает этот безумец Либертус со своими оборванцами. Кому-то надо охранять город. Красс в Парфии, Цезарь в Галлии, и я не могу оставить Рим. – После этих слов он произнес замечательную фразу, которая, как я выяснил впоследствии, принадлежала не ему, а одному из его советников: – Когда горит дом, никто не побежит тушить пожар в конюшне.

Враки. Либертус не представлял собой настолько большой опасности. После того как Цезарь нанес ему поражение, он зализывал раны где-то в горах. Возможно, ему удалось привлечь какую-нибудь сотню или даже тысячу беглых рабов, но не более того. У него не хватило бы ни сил, ни воли напасть на Рим. Тогда почему же Помпей собирался допустить такую ужасную и бесполезную жертву? Я ничего не понимал.

В тот же день мне нанес визит мой легкомысленный друг Гней Юний Кудряш. Он завербовался в консульскую армию. Поскольку аристократы могли купить себе лошадь, обычно они служили в кавалерийском отряде. Кудряш в блестящей форме римского всадника явился попрощаться.

– Прошу тебя, Гней, не уезжай, – взмолился я.

– Но почему? – ответил он, как всегда простодушно. – Убивать кротиков в Африке, должно быть, ужасно интересно! Мы будем первыми римлянами, которые разобьют армию нелюдей.

Взяться за оружие моего приятеля побудила в основном неординарность этой кампании. Если бы Сенат собирал войско, чтобы сражаться с Либертусом, такие люди, как Кудряш, ни за что бы не стали добровольцами. Они считали рабов подобием собак: если их выдрессировать как следует, они будут тебе верны до гроба, но иногда какой-нибудь пес заражается бешенством. А что интереса и что пользы от участия в походе против бешеных собак?

Я знал, что убедить его мне не удастся, и поэтому, сменив тему разговора, спросил, предпринял ли он какие-нибудь шаги, чтобы разыскать Ситир Тра.

– Конечно! – ответил он. – Я поговорил с одним ахией, который служит Сенату. Хотя, пожалуй, сказать, что он Сенату служит, будет некоторым преувеличением: если выразиться точнее, он соглашается выполнять приказы наших магистратов до тех пор, пока Либертус не будет разбит. На самом деле ахии служат только Гее.

– И что он тебе сказал? – спросил я, сгорая от нетерпения.

– Так вот, он говорит, что никогда не слышал такого имени в кругах ахий, верных Сенату. Но ты не переживай, эта самая Ситир сейчас уже наверняка узнала о твоем возвращении и сама тебя разыщет. Если, конечно, захочет.

Я подумал, что, вероятнее всего, Ситир погибла. Если помнишь, Прозерпина, в последний раз я видел ее у Логовища Мантикоры, и наши враги-тектоники окружали ее со всех сторон. Несмотря на это, его язвительное «если захочет» отозвалось в моем сердце болью. Однако Кудряш был прав: ахии действовали именно так.

– Пожалуйста, Гней, что бы ни случилось, не снимай кольцо.

В этих условиях то была единственная услуга, которую я мог оказать моему другу Кудряшу: взять его за руку и попросить никогда не снимать с пальца кольцо. Да будет тебе известно, Прозерпина, римские патриции носили золотой перстень, который служил доказательством их статуса. Это напутствие было единственным подарком, который я оказался в силах сделать другу, хотя мне и было невообразимо тяжело произнести эти слова. Скоро ты поймешь, почему я так говорю.

* * *

Верь я в богов, Прозерпина, я бы подумал, что это существа чрезвычайно капризные и своенравные, а их манера общаться с людьми крайне странна. Например, римское божество никогда не говорило тебе своим небесным голоском: «Эй, стой, а то упадешь в овраг» или «Не женись на этой женщине, второй такой лахудры во всем городе не сыскать». Нет, вместо этого они пользовались такой сложной и запутанной системой знаков, что даже священники не всегда могли их расшифровать. Очень часто, чтобы послать людям какое-нибудь сообщение, боги использовали птиц. (Пожалуйста, не смейся, Прозерпина.) Расшифровывали эти послания жрецы-авгуры; они определяли породу птиц, которых замечали на горизонте, их количество и сторону света, откуда те появились, а потом провозглашали, как пойдут дела: хорошо или плохо.

Авгуры сопровождали наши войска и перед каждой битвой предсказывали ее исход. Иногда они использовали для этой цели кур. (Я еще раз прошу тебя, Прозерпина, не смейся.) Жрецы рассыпали зерно на земле и смотрели, что будет: если куры бойко его клевали, это означало победу, а если нет – неизбежное поражение. Когда перед одним морским боем куры не пожелали есть корм, Публий Клавдий[75], командовавший римским флотом, закричал в ярости:

– Коль они не хотят есть, пусть пьют!

И выбросил пернатых за борт.

Я рассказываю тебе все это, Прозерпина, потому что в тот самый день, когда консульская армия готовилась к отплытию, жрецы, напротив, готовились к предсказаниям в зале Капитолийского храма Юпитера. На сей раз они использовали другой, не менее распространенный метод – гепатоскопию, или гадание на печени жертвенных животных. (Да-да, я и сам знаю, что трудно понять, зачем могло понадобиться богам прятать свои послания в печени уток, гусей или перепелок. Но мы, цивилизованные граждане в мире до Конца Света, верили в такие глупости.) Так вот, никогда раньше им не доводилось видеть столь ужасных предзнаменований.

Жрецы вскрыли первую птицу, обследовали ее печень, правую и левую доли, и желчный пузырь – и замерли в ужасе: орган был черен и покрыт сверху какой-то жирной смазкой, а внутри полон огромных червей в палец толщиной. Никакого опыта предсказателю не требовалось, чтобы понять смысл этой картины. Авгуры закололи вторую птицу с тем же результатом: ее печень тоже оказалась гнилой и так воняла, что храм пришлось окуривать ладаном и миррой.

Цицерон присутствовал при этом ритуале и, будучи человеком чувствительным, вернулся домой в подавленном настроении. Он рассказал мне о зловещих предзнаменованиях, и я не смог удержаться от смеха:

– Когда цыплята Клавдия, командовавшего флотом в древние времена, отказались клевать корм, он их просто выбросил за борт.

– Да. А потом потерял свои корабли.

– Я думал, ты не веришь в богов.

– В богов я не верю, – был его ответ, – но я их боюсь.

Наши с отцом отношения в те дни стали натянутыми: я упрекал его в том, что он не хочет остановить поход консульской армии, который был настоящим самоубийством, а он в завуалированной форме обвинял меня в том, что из недр земли к нему вернулся другой сын, что это не я. Разрешить наши споры не представлялось возможным. Я требовал отменить экспедицию в Африку, обращаясь к человеку, который сам ее спланировал, а что до перемен в моем характере, возражать ему я не мог. Почему? Потому что он был прав. Например, когда Деметрий, самый старый раб нашего дома, пытался обуть или одеть меня или потереть мне спину в ванной, я отталкивал его и кричал. Ни мой отец, ни Деметрий не понимали моего раздражения. Но после семи лет, проведенных в страшных тюрьмах тектонов или в скитаниях, когда мне удавалось бежать из плена, после всех унижений, которым я подвергался, будучи в положении еще более бесправном, чем наши сервусы, пользоваться услугами рабов мне было невыносимо.

Пока длилась эта интермедия, Прозерпина, случилось только одно событие, которое достойно упоминания: Рим посетил знатный гость – Богуд Справедливый, царь Мавретании.

Мавретанское царство находилось в самой западной части средиземноморского побережья Африки, и его владения заканчивались у самых Геркулесовых столпов. Жителей его называли маврами, и отсюда пошло название страны.

Теоретически оно считалось союзником Рима, хотя слово «союзник» было не более чем дипломатическим жаргоном: на самом деле Республика была слишком могучим государством, чтобы признавать иные страны союзниками, Рим мог терпеть лишь сателлиты. Так оно и было: Мавретания была государством слабым и подчиненным, но его царь прекрасно играл роль верного и экзотического друга римлян.

Богуд, в то время примерно тридцатилетний, был весьма умен. У него была очень темная кожа и огромные глаза, а его лицо украшала иссиня-черная треугольная борода, которая придавала ему решительный вид. Он подводил глаза и, что было совершенно невероятно для римлянина, красил ногти, используя для этого лак десяти разных цветов, по одному для каждого пальца.

Его разместили в нашем доме, что было большой честью, но вызывало большие неудобства: в его свите насчитывалось около ста человек. (Тебе следует знать, Прозерпина, что чем слабее было государство, тем более многочисленная свита сопровождала его правителя. Человеческая натура всегда стремится возместить числом силу, которой ей не хватает.) В основном эту свиту составляли женщины. Богуд был настоящим мужчиной и обращался со своими любовницами как с царицами, а с царицами – как с любовницами. И по правде говоря, Прозерпина, мне трудно сказать, какая из этих двух групп была счастливее.

Но когда Богуд гостил в нашем доме, Цицерону пришлось вмешаться, чтобы сгладить некоторые острые углы, связанные с различиями в традициях наших стран. В римских домах женщинам принято было отводить роль скромных матрон, подчиненных мужьям по велению Юпитера, но, если супруги выходили на улицу, мужчины любили похвастаться своей властью и богатством, выставляя напоказ своих жен, увешанных драгоценностями. Богуд действовал как раз наоборот: его женщины были подлинными царицами в доме и ходили полураздетые, показывая все свои прелести, но на улице казались рабынями, потому что он заставлял их оборачиваться в простыни до самого носа, чтобы избежать завистливых или похотливых взглядов. Мне казалось ужасно забавным видеть возмущение на лице моего отца, который слыл настоящим праведником, когда он встречался в коридоре с одной из таких полунагих красавиц. Цицерон решил осторожно предупредить своего гостя и попросил его по возможности ограничить присутствие обнаженных женщин отведенными для них покоями. Богуд послушался, чтобы не оскорблять хозяина дома, но недоумевал: по его мнению, законы гостеприимства требовали, чтобы он разделял своих женщин с амфитрионом. Поэтому он спросил Цицерона, самого серьезного и хладнокровного человека в мире:

– Как же ты узнаешь, какая тебе больше нравится, если не видишь их раздетыми?

Мой отец готов был провалиться сквозь землю, а мне было безумно смешно.

На востоке Мавретания граничила с Проконсульской Африкой, и у меня, дорогая Прозерпина, не было никаких сомнений в том, что Богуд прекрасно знал о тамошних событиях, им овладел страх, и ему нужна была помощь.

Когда в Африке орудовал Либертус, Богуд даже пальцем не пошевелил, потому что с этим восстанием должны были разбираться римляне. Однако появление тектоников его встревожило.

Мавретанцы обладали замечательными отрядами для проведения разведки: нумидийской конницей. Нумидийцы скакали на маленьких, быстрых и очень выносливых лошадках и считались лучшими наездниками в мире, а их легкой коннице не было равных на земле (по крайней мере, на ее поверхности). Когда до Богуда дошли странные слухи, он отправил отряд нумидийцев разузнать, в чем дело. Рассказы этих разведчиков заставили его побледнеть, хотя его кожа была чернее муравьиного брюшка.

Нумидийские всадники заметили армию тектонов, которая после нападения на Утику и захвата города продвигалась по берегу на восток. Разведчики последовали за ними на почтительном расстоянии, чтобы потом доложить обо всем своему царю.

Во главе войска тектонов ехали двадцать тысяч всадников верхом на своих ящерицах размером с хорошую лошадь, которых я уже видел раньше. За ними шагали остальные отряды: восемьдесят тысяч пехотинцев. По словам Богуда, им как будто не было конца: огромная колонна, казавшаяся черной из-за темных доспехов тектоников, двигалась достаточно быстро для пеших отрядов. Их было так много, что они заполонили все дороги вдоль моря. И пехотинцы шли не одни: их сопровождали огромные животные, которых мне доводилось видеть раньше, – гусеномусы. (На языке тектонов они назывались «ооогогусеноммы», но я их для удобства переименовал на латинский манер.) Нумидийцев они поразили, потому что отдаленно напоминали гигантского размера гусениц. Но если наши гусеницы были крошечными, то эти чудища могли достигать в длину двух с половиной стадиев[76], то есть пятисот шагов. Пятисот шагов, Прозерпина! Они были огромны, выше слона, а их цилиндрические туловища могли бы без труда занять все свободное пространство на городской улице. Вдоль спины у этих чудищ проходило большое углубление, словно природа решила проложить там канаву. Тектоники пользовались этим и возили в углублениях всю необходимую для войска поклажу.

Гусеномусы странно и отвратительно воняли, словно рядом с ними кто-то тушил чеснок в уксусе. Их кожа цветом напоминала шкуру льва, но при этом была скользкой, как у рыбы, поэтому по бокам их гигантских туловищ всегда свисали сетки, кожаные ремни, стремена и блоки разных видов, при помощи которых тектоны забирались на них и спускались, а также загружали их и разгружали. Иногда этих ремней и канатов было так много, что за ними трудно было разглядеть коричневатую шкуру гусеномусов.

Вдобавок гусеномусы обладали еще одним свойством, благодаря которому были словно специально созданы для путешествий длинными караванами: они могли присасываться своей пастью к задней части своего соплеменника. Этим чудовища тоже напоминали наших гусениц походного шелкопряда и, подобно им, несмотря на свою безмозглость, выстраивались в цепочки из дюжин или даже сотен особей. Зрелище гигантских зверей, выстроенных в строгую колонну, конца которой не видать, производило жуткое впечатление. Гусеномусы передвигались длинной вереницей, а солдаты-тектоники либо шагали, выстроившись в колонны по обе стороны их тел, либо устраивались в вышеописанных выемках на спинах животных и ехали со всеми удобствами.

Однако если авангард армии тектонов и центральная часть всей процессии показались разведчикам-нумидийцам впечатляющим зрелищем из-за огромной численности войска и протяженности колонн, то вид тылового обоза их ужаснул. Когда они увидели эту страшную картину, разведчиков охватили страх и отчаяние.

Шествие колонн замыкал отряд, отвечавший за снабжение войска провизией. Между двумя гигантскими гусеномусами, которые ограничивали колонну справа и слева, двигалось стадо, состоявшее в равных долях из людей и свиней. Тысячи и тысячи пленных, мужчин, женщин и детей, бежали вместе со свиньями, потому что тектоники не видели никакой разницы между людьми и этими грязными животными. А замыкали это шествие тектоники, которые кололи своими копьями задницы людей и свиней, не разрешая им замедлить шаг. Как у людей, так и у животных был серьезный повод подчиняться: если кто-нибудь останавливался или падал на землю, его тут же пожирали или убивали и, четвертовав тело, отправляли на съедение солдатам.

Нумидийцы, посланные на разведку Богудом Справедливым, увидели эту картину и наблюдали за ней целый день с ужасом, пока бесконечная колонна двигалась перед их взорами.

Богуд поделился со мной и моим отцом сведениями, которые доставили ему его люди, однажды вечером после ужина.

– А кто ими командует? Кто их генерал? – поинтересовался Цицерон.

Я знал, что понятие «руководства» у тектонов сильно отличается от нашего. У них не было царей, консулов или генералов в том смысле, который придаем этим словам мы. Но у меня не оставалось ни малейшего сомнения в том, кто из тектонов мог возглавлять этот поход.

– По словам моих всадников, – сказал Богуд, – ими командует некий тектоник-инвалид, которого легко отличить от остальных, потому что ему недостает кисти левой руки. Он едет впереди войска на первом гусеномусе во всей цепочке и отдает оттуда приказы своим легионам, а те выполняют их беспрекословно.

– Нестедум, – вырвалось у меня его имя вместе с сокрушенным вздохом.

Это был он. Кто же еще мог решить истребить род человеческий? И поймать меня. Однако оставим мои личные переживания и вернемся к рассказу Богуда Справедливого.

Когда нумидийские всадники держали путь назад в Мавретанию, их обнаружил кавалерийский отряд тектонов-разведчиков (Если помнишь, Прозерпина, тектоны ездили верхом на животных, которые по форме напоминали ящерицу, но были размером с пони или с маленькую лошадку; мы их называли тритонами.) Завязалась схватка. Несмотря на ужас, внушаемый тритонами, нумидийцы смогли справиться с противником без большого труда, потому что были лучшими кавалеристами в мире. Хотя тритоны выглядели угрожающе, они были неловкими и управлять ими стоило большого труда. Разведчики Богуда обрушили на врага град своих коротких и страшных дротиков, убили дюжину тектонов и скрылись с поля боя с невероятной скоростью. Мавретанский царь рассказал об этом событии, не придавая ему значения, словно речь шла о чем-то неважном, но я попросил его уточнить некоторые детали: хотя это была простая стычка, она могла служить доказательством того, что тектонов можно победить. Остальная часть его рассказа никаких больше радостей нам не доставила.

И если все повествование внушало страх, то последняя его часть оказалась еще ужаснее. Богуд Справедливый не мог забыть того, что рассказали ему разведчики о детях.

В толпе несчастных, которых тектоны гнали в обозе своей армии, естественно, встречались и младенцы, захваченные в плен вместе с матерями. Когда какая-нибудь из этих матерей не выдерживала тягот похода, она передавала кому-нибудь дитя, которое несла на руках, то есть перед смертью вверяла своего ребенка другому человеку. Рано или поздно этот человек, не выдержав веса дополнительной ноши, тоже лишался сил и, прежде чем погибнуть в зубах тектонов, тоже передавал дитя кому-нибудь еще. Так продолжалось до тех пор, пока хрупкая цепочка выживания не обрывалась, потому что никто из пленных больше не хотел жертвовать собой. Далеко не все соглашались нести детей. Многие предпочитали прожить хоть немного дольше: пусть даже эта жизнь была скверной и гадкой, они хотели жить, спотыкаясь под ударами копья в поясницу и в задницу, жить в ожидании страшной расправы, жить, шагая в окружении свиней. Когда наконец не находилось рук, готовых взять ребенка, он падал на землю, и никто его не поднимал. Только они – тектоны.

Богуд прервал свой рассказ, и тяжелое молчание повисло над нашим столом. Цицерон был человеком чувствительным; ужас и жестокость этой сцены безумно его огорчили. На его глаза даже навернулись слезы, а мои веки остались сухими. Я уже рассказывал тебе, Прозерпина, о его осторожных замечаниях, о его жалобах на то, что после пребывания в подземном мире его сын сильно изменился. С каждым днем я раздражал его все больше, и тем вечером его неприязнь увеличилась еще немного.

– Что с тобой, Марк? Неужели тебя не волнует подобная сцена? – спросил он меня сурово.

Мне не хотелось говорить ему, что там, в недрах земли, мое тело и мое сердце перенесли куда более страшные мучения, которых он никогда не будет в состоянии даже понять. Но его слезы меня бесили. И знаешь почему, Прозерпина? Потому что их вызвало не сострадание несчастным, а просто удачно построенный, трогающий за душу рассказ.

– Мне, безусловно, жаль пленников, и особенно детей, – сказал я, – но этот трагический эпизод не идет ни в какое сравнение с нашими обычаями.

– Объясни свои слова, – попросил Цицерон, пораженный моим ответом не меньше Богуда.

– По сути дела, тектоны только съедают плоть своих пленников, в то время как мы поглощаем и тело, и души наших рабов. Именно в этом и заключается рабство, не правда ли?

Цицерон обратил на меня недоуменный взгляд.

– Если бы тебе довелось побывать на рудниках, отец, ты бы понял. Мы уничтожаем как плоть наших рабов, так и их достоинство.

– Я всегда предлагал строго наказывать жестоких надсмотрщиков и ограничить злоупотребления хозяев.

– Как можно избежать злоупотреблений, когда один человек становится хозяином другого?

– Посмотри на Деметрия! – сказал Цицерон, указывая на старого раба нашего дома. – Неужели тебе кажется, что он несчастен в своем положении? Может ли этот раб заявить, что когда-либо был жертвой злоупотреблений? Нет!

– И тем не менее я настаиваю на своем: почему тебя так волнует рассказ нашего друга Богуда, если ты не проливаешь ни одной слезинки о тысячах мужчин и женщин, чьи жизни мы крадем каждый день? Я тебе скажу почему: ты просто никогда в жизни не видишь этих несчастных и никто не говорит тебе о них так, чтобы этот рассказ затронул твои чувства.

– Неужели ты и вправду хочешь уничтожить рабство? – рассмеялся Цицерон. – Какая экстравагантная мысль! Я понимаю, что так может думать какой-нибудь Либертус. Но ты? Сначала ты уничтожишь рабство, а что потом? Храмы, Сенат, поэзию?

Он глубоко вздохнул и заговорил спокойнее, обращаясь к нашему гостю:

– Извини моего сына, царь Богуд. Юности свойственно желание уничтожить старое и начать все снова. – Потом он обернулся ко мне, и в его голосе зазвучали суровые ноты: – Но тебе, Марк, следовало бы знать, что Рим стал маяком для всего мира, потому что каждое следующее поколение сохраняло все лучшее из наследия отцов и обогащало его достижениями своего разума. Так поступают настоящие граждане! Не сводят на нет героическое прошлое, а строят все новое на его основе и делают Рим еще более грандиозной идеей, нежели та, что досталась им от отцов! – Он возвел взор к небу и немного успокоился. – О, если бы тебя услышали наши предки! В те времена нами правили поистине достойные люди.

– В этом и заключается твоя ошибка. Ты путаешь достоинства и недостатки системы правления с добродетелями и грехами правителей. – И я с горечью заключил свою речь: – Только наивный буквоед может спутать Рим с идеальным государством Платона[77].

Услышав эти слова, Цицерон вскочил и ушел, очевидно рассерженный. Богуд был изумлен.

– Если бы в Мавретании, – сказал он мне, – сын посмел говорить так со своим отцом, тому оставалось бы только отправить своего отпрыска в изгнание или убить.

– И в Риме тоже, – ответил ему я. – Но мой отец не будет зря терять время, ибо он думает, что я умер во время своего пребывания в Африке.

13

Пока царь Богуд гостил в нашем доме, мы очень подружились. По правде говоря, он оказался большим шутником, но его отличали и другие черты.

Богуд обладал лисьим нюхом: всегда был начеку и хотел всему научиться. Он прекрасно понимал, что его крошечное государство не устоит перед страшным натиском тектонов, и поэтому приехал в Рим. У него не оставалось сомнений в том, что судьба Мавретании будет решаться не в Тинге[78], маленькой столице этого государства, а в столице мира, и с первого же дня развил бурную дипломатическую деятельность. Он посещал все форумы, присутствовал на всех дебатах, включая заседания в Сенате, где занимал место почетного гостя. Ты спросишь, Прозерпина, как такой экзотический элемент, как Богуд Справедливый, проник в верхи римского общества? Ответ прост: именно благодаря своей экзотичности. Все только и мечтали увидеть, как он появится в их кругу, разодетый в дорогие разноцветные шелка, с золотыми перстнями на пальцах, благоухающий терпкими духами. Богуд становился неким подобием циркового представления; и когда он приближался в сопровождении своей огромной женской свиты со счастливой и притворной улыбкой на лице, всем хотелось посмотреть на его ногти, покрашенные в десять разных цветов, и на его ухоженную бороду. Он был таким иностранным иностранцем, что даже самые нетерпимые к чужеземцам наши Катоны видели в нем не угрозу, а только украшение.

Самое смешное, самое забавное, Прозерпина, заключалось в том, что на самом деле Богуд был не более экзотичен, чем вода, набранная в кувшин из Тибра. Он получил самое что ни на есть эллинистическое образование и владел латынью не хуже меня. Его одеяния и манеры оказались просто игрой, незатейливой стратегией, позволявшей ему внедриться в римское общество. Даже его африканский акцент был ложным, ибо у нас дома он говорил на такой чистейшей латыни, что вполне мог сойти за торговца духами из Субуры.

Богуд проник во все круги власти, но, к его чести надо сказать, интересовался только одним вопросом: какие действия предпримет Сенат в ответ на угрозу наступления тектоников, как римляне собираются сражаться с легионами чудовищ, выполнит ли Рим договоры, заключенные с мавретанским двором, согласно которым Римская республика обязывалась защищать Мавретанское царство, своего соратника и союзника.

Но никто не желал отвечать на его вопросы, никто ничего ему не обещал твердо, никаких конкретных гарантий никто ему не давал. Лишь иногда Богуда удостаивали ответом и напоминали ему, что Сенат уже отправил в Африку консульскую армию убивать кротиков. Тот благодарил за безусловно похвальное и необходимое решение, но спрашивал, что будет, если не все тектонские легионы будут разгромлены и какие-то отдельные отряды вторгнутся в Мавретанию? И наконец, самая главная его забота заключалась в следующем: что предполагал делать Сенат, дабы искоренить навсегда угрозу из недр земли? Но эти вопросы находились за пределами сенатских политических игр, и все только пожимали плечами.

– Я нахожусь в городе, который правит миром, – жаловался Богуд в частной беседе, – но оказывается, что этим городом не правит никто!

Я пытался его утешить, объясняя, что в этом и заключается римская политика, и каждый вечер после ужина рассказывал ему о подробностях нашей системы правления. Сначала он просто слушал меня с интересом, но обычно интерес приводит к приятельским отношениям, а потом и к взаимной симпатии.

Богуд вырос в весьма сложной семейной обстановке, и поговаривали, будто ему пришлось убить своего отца, чтобы взойти на трон. Как-то раз я спросил его, как он пришел к власти.

– Я правлю своей страной, потому что сумел измениться, – такой ответ дал он мне. – Мне удалось сохранить трон, потому что я смог изменить политический курс моего отца, который думал только о том, чтобы удовлетворить интересы четырех аристократических семейств. Ему казалось, будто этого достаточно, но он ошибался. Народ с каждым днем терпел все больше притеснений, и, если бы мы ничего не предприняли, чернь убила бы всех нас: меня, моих жен и моих детей – ты сам видишь, какое большое у меня семейство. Поэтому я заключил договор с моим народом: они убивают аристократов, а я – своего отца. Все было по-честному, именно поэтому меня называют Богудом Справедливым, а не Богудом-Отцеубийцей.

Убить собственного отца! Я не удержался и спросил, не чувствует ли он за собой вины.

– Ничуть, – ответил он. – Мой отец всегда внушал мне, что в первую очередь необходимо сохранять за нашим родом трон любой ценой. Соответственно, убив его, я исполнил его волю и сохранил трон за нами.

Такая точка зрения имела право на существование, и я не нашел в себе сил осудить его. Измениться или погибнуть. Мне пришлось измениться в земных недрах (как заметил Цицерон), а он изменился в мире политики. Мы оба изменились и выжили. Кто мог нас осудить?

Однажды вечером, вернувшись домой, Богуд Справедливый стал смотреть на меня как-то странно: до него дошли слухи о моем заключении в подземном мире. Это правда? Я, конечно, не стал ничего скрывать. Он издал восторженный крик «о!» и изложил мне свою просьбу:

– Я приехал в Рим, чтобы узнать, как поступят мои друзья и мои враги. Возможные действия друзей остаются для меня загадкой, потому что они сами пребывают в недоумении, но ты можешь рассказать мне, каковы наши враги. Скажи мне, что с тобой случилось там, под землей?

Сначала я отказался. Мой отец, сам Цицерон, не захотел ничего об этом знать, и его нежелание глубоко ранило меня. А если мой отец не желал меня слушать, довериться кому-то другому, казалось мне, было бы недостойно.

Богуд взял меня за локоть:

– Если отец не может помочь, помогают друзья. Рассказывай!

Я сомневался, но он настаивал:

– Пожалуйста, Марк. Что ты видел в недрах земли? Что с тобой случилось? Расскажи мне.

И наконец я ему открылся и рассказал все, ничего не утаивая. Мой рассказ был слишком длинным и подробным: я изливал ему душу три дня и три ночи.

Однако благодаря этому я, естественно, почувствовал себя лучше, и с тех пор наша дружба еще больше укрепилась. Богуд меня принудил – ну, или почти принудил – разделить с ним его гарем (сама понимаешь, за спиной моего отца). Как я тебе уже говорил, Прозерпина, по просьбе моего отца женщины ходили по дому в уборах, которые закрывали их полностью; даже лиц не было видно, поэтому я не мог оценить их прелестей. Но Богуд шептал мне: «Вот эта» или «Вон та», и ночью, когда Цицерон отправлялся на покой, они тихонько прокрадывались в мою комнату. И какие это были женщины! Но все же, Прозерпина, я должен признаться, что эти прелестницы и все ласки и услады, которые они мне дарили, только разжигали во мне тоску по одной-единственной – Ситир, да, по ней, Ситир Тра.

Я не мог выбросить из головы ее зеленые глаза, ее протянутую ко мне руку в тот день, когда жестокие тектоны утащили меня под землю. Я уже семь лет жил с этим воспоминанием и благодаря этому воспоминанию.

Там, в недрах земли, я бы ни за что не выжил, если бы не мог кого-нибудь любить, если бы моя душа не могла хоть за что-то уцепиться. Может быть, моя любовь к ней была искусственной выдумкой, пустым построением моего духа. Но когда любовь не такова? Да, Прозерпина, все так: люди – очень странные существа.

Что случилось с Ситир Тра? Откуда мне знать! Если рассудить трезво, скорее всего, тектоны расправились с ней во время битвы, вскоре после того, как меня утащили в Логовище Мантикоры. Но я думал о ней, о Ситир.

Однажды, заметив, что я особенно грустен, Богуд захотел развеять мою тоску. Его женщины приготовили ему трубку, которую он мне любезно предложил. Я уже знал о свойствах конопли. Наши врачи прописывали эту траву от воспалений и боли в ушах, но злоупотребление ею вызывало странное притупление всех чувств, поэтому я отказался. Богуд настаивал.

– Попробуй, – сказал он, протягивая мне трубку. – Это не только конопля, точно так же как вино – это не просто виноград.

Мы находились в комнате, которую свита Богуда обустроила на мавретанский манер: вместо стульев всюду лежали огромные подушки, а вместо стола – разноцветные ковры. Мы были друзьями, и я согласился. Действие этой травы, дорогая Прозерпина, я почувствовал немедленно.

Какой меня разобрал смех! Я хохотал без остановки. И причиной тому служил не субурский юмор, а дым, который я вдыхал. Целый мир вдруг показался мне шуткой, а вся вселенная – проделкой скучающего бога, что мне на самом деле было прекрасно известно (может быть, немного позже я тебе об этом расскажу). Мне хотелось перестать смеяться, но совладать с собой я не мог. Напротив, каждое произнесенное нами слово вызывало у меня новый взрыв смеха. Мы с Богудом передавали друг другу трубку, и он не переставал шутить.

– Рим ненавидит царей, – сказал он между двумя затяжками, – поэтому однажды их изгнали из города. Но сейчас я, жалкий мавр, да к тому еще и черный, приезжаю сюда, и меня встречают с королевскими почестями!

От смеха у меня так болела грудь, словно я проглотил кактус, и мне казалось, что мои челюсти вот-вот сломаются. Я упал на ковры, и от слабости скорчился, согнув колени. И тут мы услышали шум.

Крики, стук, причитания и скорбные рыдания. Все в доме всполошились, а я не мог даже подняться на ноги. Кто-то открыл дверь. Это был мой отец: его мощное тело и бычий затылок. Глаза его покраснели от боли, когда он провозгласил:

– Наша армия в Африке! Ее больше нет!

Богуд посмотрел на меня, немедленно протрезвев. Он был бледен. Я посмотрел на него, а потом на отца.

И расхохотался, просто не смог удержаться от смеха.

Тебе надо было видеть, Прозерпина, какое у Цицерона было лицо.

* * *

Рассказ об уничтожении консульской армии, несмотря на весь описанный в нем ужас, удивительным не казался, по крайней мере мне, потому что я хорошо знал тектонов. Маленькая, ничтожно маленькая горстка солдат, которым удалось выжить, поведала нам обо всем (их рассказ, по правде говоря, был слишком коротким, ведь речь шла об убийстве почти десяти тысяч человек).

Как я тебе говорил, корабли отплыли из Остии и направились в Африку, а если точнее, в столицу провинции, Утику, которая подверглась нападению тектоников. Прибыв туда, консульская армия обнаружила одни развалины, и больше ничего. После любой катастрофы, какой бы страшной и разрушительной она ни была, всегда кто-нибудь выживает, но в Утике не осталось ни одной живой души. Ни в городе, ни в его окрестностях они не нашли ни одного человека, ни единого. Никому не удалось спрятаться от тектонов, укрывшись где-нибудь за стеной или убежав в пустыню, окружавшую город. Именно так действовали тектоники: они поступали, как изголодавшийся человек, который не оставляет на тарелке ни одной крошки хлеба. Чудовища съели всех мертвых и увели с собой всех живых, людей и свиней.

Римский командующий войском, некий Пауло, был в замешательстве: их отправили в Утику спасти людей и уничтожить кротиков, но ни тех ни других не было и следа – ни людей, ни тектонов. Сенат предвидел такое развитие событий и приказал Пауло в подобном случае следовать вдоль побережья на запад и догнать вражескую армию. (Если помнишь, дорогая Прозерпина, я сам объяснил им, каким путем будут двигаться тектоны.) Пауло так и поступил: корабли двинулись на запад, и каждые два или три дня на берег спускался небольшой конный отряд и отправлялся на разведку. Дней через десять всадники, ехавшие впереди, увидели тыловой обоз тектонской армии, которая двигалась по берегу в сторону Мавретании.

Пауло созвал своих офицеров на военный совет. Как им следовало поступить? Картина, которую описали ему разведчики, была поистине ужасающей: восемьдесят тысяч пеших солдат в доспехах из странных живых существ и двадцать тысяч всадников верхом на тритонах с длинными хвостами ящериц. И, словно этого было мало, войско сопровождали бесконечные цепочки гусеномусов, и длина цилиндрического туловища каждого из них составляла почти пятьсот шагов. Шествие замыкало огромное стадо свиней и пленников. Я уже описывал тебе это войско, Прозерпина, потому что его видели нумидийцы. Пауло оставалось только отдать единственный разумный приказ: вернуться в Рим, доложить о размерах бедствия и ждать, пока Сенат не создаст армию специально для борьбы с тектонами.

Но Пауло этого не сделал.

Он был не худшим и не лучшим из римских военачальников, а просто типичным результатом cursus honorum – системы, которая способствовала продвижению честолюбцев, а не умелых людей. Кроме того, она имела еще один недостаток, потому что римские магистратуры, Прозерпина, длились не дольше вздоха. Человек, занимавший пост консула или генерала, знал, что ему отводится только один год или одна военная кампания для достижения успеха и бессмертной славы. В этом отношении Республика не допускала исключений, хотя такой порядок был очевидной глупостью. Не раз талантливые генералы, разбив врагов Рима, при заключении мирного договора не использовали плодов своей победы по очень простой причине: если переговоры с неприятелем очень затягивались, мандат генерала заканчивался и его могли сменить. В таком случае его заместитель возвращался в Рим с победой, и ему доставалась вся слава, которую он ничем не заслужил. Враги Республики об этом знали и нарочно затягивали переговоры, чтобы добиться наилучших условий, – и очень часто им это удавалось! Генерал вынужден был выбирать между мирным договором, невыгодным его государству, и потерей собственных привилегий; естественно, он выбирал первый вариант. Люди – странные существа, Прозерпина, а некоторые политические образования – еще страннее.

Таким образом, Пауло оказался перед обычной дилеммой римского генерала. Исходя из донесений разведчиков, продолжать поход было опасно, но эта африканская экспедиция был вершиной его военной и политической карьеры. По возвращении в Рим Пауло должен был передать командование консульской армией и флотом другому человеку и поэтому мог потерять последнюю возможность достичь славы. Он созвал своих офицеров, чтобы решить, как действовать дальше.

Хотя может показаться, что Пауло хотел выслушать различные мнения, на самом деле все обстояло не совсем так. Большинство офицеров были выдвиженцами генерала с теми же самыми интересами и той же культурой честолюбивого патриция. Пауло не искал у них совета, а просто хотел подтверждения своего решения, и, как и следовало ожидать, большинство высказалось за то, чтобы дать битву и расправиться с кротиками. Однако на совете раздались и голоса разумных офицеров, потому что в войске нашлись и такие – опытные и решительные вояки, которые отнюдь не были дураками. Они сказали очевидные вещи: не стоит заниматься ерундой, войско тектонов слишком огромно. К тому же, по их мнению, хороший командир должен понимать, когда победа невозможна, и, наконец, здравый смысл и разумная предосторожность говорили им, что легионы, находящиеся так далеко от своих баз, неспособны сражаться с таким многочисленным врагом. Как нам стало известно позже, голоса разделились поровну, и только решающий голос Пауло склонил чашу весов. Ты догадываешься, дорогая Прозерпина, за что он проголосовал? В истории Рима упоминается очень мало трусливых генералов, но неосторожных, сумасшедших и безрассудных в ней пруд пруди.

План состоял в следующем: поскольку корабли двигались быстрее, чем пешие отряды тектонов, флот должен был догнать и перегнать колонны врагов, следовавшие вдоль побережья. Обогнав войско неприятеля, армия должна была выбрать выгодную для сражения местность, высадиться там и ждать тектонов, чтобы их разгромить. Так они и поступили.

С этой минуты, Прозерпина, армия была обречена. Вопрос заключается в следующем: как мог разумный генерал отправить десять тысяч людей на борьбу с сотней тысяч тектонов? Будем немного снисходительны к Пауло, потому что его ошибке есть некоторое оправдание.

Во-первых, скорее всего, он не поверил словам своих разведчиков. На одном из первых уроков тактики и стратегии наши учителя вдалбливали нам, что разведчикам свойственно преувеличивать численность врага: страх умножает то, что видят глаза. «Опытный генерал, – говорили они нам, – количество солдат пехоты, которое видели разведчики, всегда делит на два, конных всадников – на четыре, а слонов – на десять». (Когда первые сообщения о переходе Ганнибала через Альпы дошли до Рима, говорили, будто в его войске тысяча слонов, а на самом деле выжил после перехода по горным тропам только жалкий десяток этих гигантов.) Во-вторых, Пауло никак не мог поверить, что войско тектонов насчитывало сто тысяч солдат, потому что передвижение и снабжение такой армии по тем временам не представлялось возможным: кормить в походе даже пятидесятитысячную армию было весьма сложно. Генерал не знал или не хотел верить, что тектоны питались людьми, что мы сами были их кормом и обеспечивали их потребности, что чудовища гнали за войском всех обреченных на съедение и пополняли свои запасы всякий раз, когда на пути им попадался незащищенный городок или селенье.

И наконец, третье обстоятельство, которое умаляет вину Пауло, заключалось в том, что в те времена никто не был сведущ в тектонах (если, конечно, не принимать в расчет некоего Марка Туллия Цицерона). Тектоники, как известно, уничтожили Утику, но сколько городов в отдаленных провинциях было разрушено в разные эпохи какими-нибудь странными варварами с лицами, покрашенными в синий или еще какой-нибудь яркий цвет? На окраинах мира всегда происходили события, которые никого не волновали. Единственным человеком, знавшим сущность тектонов, был я, но Помпей не озаботился тем, чтобы поделиться моими сведениями с Сенатом, – как я узнал позднее, он их нарочно скрыл. А это означало, что Пауло получил первые достоверные сведения о гусеномусах, верховых тритонах и ревущих щитах от своих разведчиков и мог подумать, будто тектоники – просто сборище разнообразных странных зверушек. В конце концов, в Африке же водились огромные и уродливые животные, которых показывают в цирке, не так ли? По сути дела, Пауло рассчитывал руководить не битвой, а большой охотой и подготовил операцию, исходя из этого убеждения. Даже само слово «кротики» сводило на нет то чувство опасности, которое должен внушать любой враг.

Перед тем как случилось непоправимое, солдаты с кораблей увидели странную и тревожную сцену. Это произошло, когда суда немного обогнали войско тектонов. И те и другие двигались на запад: первые по морю, а вторые по суше. Этот участок побережья был скалистым, и дорога шла на таком уровне, что обе армии находились на одной высоте, и люди и тектоны могли смотреть друг другу в глаза. Их разделяла только полоска морской воды: суда, полные гребцов и легионеров, оказались напротив длиннейшей колонны врагов, которой не было конца. В ее шеренгах шагали и ехали верхом на тритонах странные солдаты, а вдоль нее тянулись тела гусеномусов; людей поразили эти огромные, длинные и темные существа. Эти гигантские черви были очень гибкими и легко преодолевали самые крутые повороты дороги. Гребцы, потрясенные необычным зрелищем, стали грести медленнее, но никому не пришло в голову отдать им новый приказ, поэтому довольно долго корабли и армия тектонов двигались параллельно и с одинаковой скоростью. При виде бесконечных шеренг двуногих чудовищ с их яйцевидными головами и серой кожей даже самые бравые вояки смолкли.

Однако римские солдаты не любили тишины. Справившись с изумлением, они поступили так, как всегда действовали перед сражением: взяли в руки свои щиты и стали стучать по ним мечами. Никто не отдавал им никакого приказа, это была просто неосознанная реакция: сначала стук мечей раздался на одном корабле, потом на втором, затем на третьем. И наконец со всех судов разнесся над морем грохот ударов металла по металлу.

Однако тектоники отреагировали на этот оглушительный шум очень странно, что поразило всех легионеров: чудовища не обратили на него ни малейшего внимания и не ответили ни криками, ни движениями. Ни один из ста тысяч тектоников даже не замедлил шага, даже не удостоил корабли на морских волнах взглядом, словно крики римлян были не более чем песнями сирен, на которые не стоило реагировать.

Легионеры на своих кораблях перестали стучать по щитам и опустили мечи, сраженные олимпийским презрением неприятеля. Наступила тишина, которую нарушал только плеск волн, разбиваемых носами кораблей. Пленные, шагавшие в тыловом обозе тектонов, воспользовались этим и громко закричали:

– Homines, homines![79]

Они вопили, чтобы привлечь внимание римлян. Мужчины, женщины и дети, шагавшие среди свиней, вздымали руки к небу и выкрикивали:

– Homines sumus![80]

Сначала с кораблей не могли разглядеть пленников, потому что их толпа была зажата между двумя гусеномусами, которые скрывали их от глаз легионеров. Но, услышав бряцание оружия со стороны моря, все люди машинально остановились, а гусеномусы продолжали ползти, и пленных стало видно с моря, словно кто-то раскрыл занавес, прежде скрывавший эту картину. Однако сцена была видна лишь одно мгновение: тектоники, замыкавшие шествие, стали толкать пленников и колоть их своими копьями. Те успели только показаться на глаза римлянам и прокричать:

– Homines sumus! Homines sumus!

Даже самые жестокосердные из легионеров испытали жалость к этой густой толпе, зажатой между огромными чудовищами. Они увидели, как несчастные шагают рядом со свиньями, а если кто-то, обессилев, замедлял шаг и падал, тектоны, специально приставленные к обозу, четвертовали его тело и раздавали эти куски пехотинцам, которые пожирали их на ходу. Пауло, слывший человеком верующим, был потрясен не менее своих солдат. Он, кажется сказал:

– Чем мог провиниться перед богами Рим, если они послали нам таких бездушных врагов?

А потом приказал гребцам побыстрее работать веслами и обогнать колонну тектонов, чтобы войско перестало видеть картину, подрывавшую его дух.

* * *

Через три дня флот нашел местность, прекрасно подходившую для сражения с тектонами. Это была маленькая бухта, за которой открывалось ровное, лишенное растительности пространство.

Пауло приказал войску высадиться на берег, где в крошечном поселке жили несколько рыбаков. Ты можешь себе представить, Прозерпина, как испугались эти люди, когда в их маленькой бухте высадилась вся консульская армия. Жители поселка почти не имели связи с остальным миром и поэтому даже не подозревали о существовании тектонов. (Ты даже не представляешь, Прозерпина, сколько людей моего мира жило в полном неведении о происходящем на земле до того самого дня, когда наступил Конец Света.) Как бы то ни было, народы Северной Африки отличаются коммерческими талантами, и, как только легионеры стали спускаться с кораблей, мужчины и женщины поселка вместе со своими детьми начали сновать по берегу, предлагая солдатам купить свежую рыбу, яйца и весьма скверное вино.

Высадка на узкой береговой полосе двух легионов солдат была делом небыстрым и довольно сложным. Пока люди вместе со всем снаряжением, провизией и лошадьми сходили с кораблей, Пауло с небольшим отрядом отправился исследовать местность.

Лучших условий для битвы действительно нельзя было и пожелать. За бухтой открывалась не очень широкая равнина, которая тянулась до небольших возвышенностей. Эти холмы ограничивали пространство, а значит, тектоны не могли обойти его, избежать столкновения или окружить консульскую армию. Кроме того, равнина завершалась плавным подъемом, что должно было заставить противника наступать, поднимаясь вверх, а такой маневр почти никогда не заканчивался успехом.

Пауло был доволен и, насколько нам известно, боялся только, что враг решит отказаться от битвы. Если бы противник не начал наступать, недостаток продовольствия поставил бы командующего перед необходимостью вернуть войско на корабли. Это кажется невероятным, Прозерпина, но в те времена римляне мыслили именно так.

Армия высаживалась довольно беспорядочно, как это всегда бывало в подобных случаях. Последние отряды еще не спустились на берег, а первые уже занимались устройством лагеря или искали материалы для его строительства. С незапамятных времен римские войска всегда строили лагерь для ночевки. Множество солдат разбрелось по окрестностям, но Пауло это особенно не беспокоило – враг был еще далеко. Кажется, Пауло сказал:

– Им осталось еще три дня пути.

Это были его последние слова.

Тектоникам не нужны были три дня, чтобы добраться до бухты. Они уже прибыли.

Нет, не все войско, а только конница: двадцать тысяч чудовищ верхом на тритонах появились на равнине неожиданно и набросились на Пауло и его беззащитных и еще не взявших в руки оружие солдат. Двадцать тысяч всадников в строгом построении против десяти тысяч пеших солдат, разошедшихся по округе и не ожидавших нападения. Три дня назад, увидев войско тектоников, римляне приняли их равнодушие за слепоту, а их уродство за глупость. Но тектоны просто не были людьми, их поведение объяснялось иными причинами и инстинктами. Рядовой тектон никогда не делал ни малейшего усилия зря. Имеет ли смысл реагировать на оскорбление, на крики и шум? Зачем отвечать на браваду неприятеля, если в этом нет никакого смысла и никакой пользы это не принесет? Я бы мог объяснить все это Пауло. Но меня рядом с ним не было. И знаешь что, дорогая Прозерпина? Мое отсутствие там меня несказанно радует, поскольку тут же началась страшная бойня, настоящая мясорубка на берегу моря.

Римляне продолжали считать кротиков неорганизованным стадом чудовищ, в котором не было деления на отряды. Вероятно, поэтому ни Пауло, ни его офицеры не могли предположить, что кротики способны выслать свою кавалерию вперед и продолжить поход с остальным войском. А всадники на тритонах, как и любой другой кавалерийский отряд, покрывали необходимое расстояние в три раза быстрее, чем пехота. В пути они следили за продвижением кораблей, оставаясь незамеченными. А когда люди высадились на берег, тектоны, естественно, решили не упускать представившуюся возможность и атаковали. Чудовища выбрали самый удобный для себя и самый невыгодный для Пауло момент: почти все его люди уже высадились на берег, но никто еще не был готов к бою.

Первыми погибли Пауло и сопровождавшие его офицеры, потому что оказались дальше всех от берега и, соответственно, ближе всех к противнику. Они даже не успели вытащить из ножен свои мечи. Двадцать тысяч всадников просто раздавили их, как колеса повозки давят лягушек, и двинулись на остальных легионеров, которые в это время сгрудились на берегу.

Тритоны их просто смяли. Я уже упоминал, Прозерпина, что по своим размерам тритоны уступали лошадям и были приблизительно на одну треть меньше наших скакунов. Но человеку, который впервые сталкивался с ними, их вид – четыре лапы и длинный змеиный хвост – внушал ужас. И по правде говоря, Прозерпина, для римлян из экспедиции Пауло первая встреча с тритонами стала последней.

Люди оказались зажаты между тектонскими всадниками и морскими волнами. Они не успели даже как следует разглядеть нападавших на них чудовищ: те атаковали их со страшным шумом, скрежетом и воем. Если ты помнишь, Прозерпина, на боках у тритонов были странные наросты, напоминавшие раковины крупных устриц, – тритоны начинали бежать быстрее, эти наросты открывались и издавали жуткие стоны, будто сотни ослепленных Полифемов[81]. А теперь представь себе, что двадцать тысяч тритонов, у каждого из которых было по три, четыре или даже пять таких раковин, бросаются на берег. Этот адский вой на всю жизнь запомнился немногочисленным солдатам, выжившим в тот день. Легионеры и оглянуться не успели, как чудовища на них набросились.

Начался хаос. Тектоники прокатились волной над консульской армией, рубя тела легионеров своими зазубренными мечами и прокалывая насквозь своими копьями. Все усилия центурионов выстроить войска оказались тщетными, а присутствие жителей поселка, рабов и иных людей, сопровождавших армию, внесло еще больше сумятицы. Особенно отличились гребцы, которые, по обыкновению, спустились на берег немного отдохнуть. Люди зачастую думают, будто легионеры не расстаются со своим оружием, но это не так. Во время походов и путешествий их меч-гладий, щит, шлем и прочие доспехи едут в повозках, а если транспорт осуществляется по морю, люди и их оружие находятся друг от друга еще дальше. Когда тектоны пошли в атаку, большую часть оружия даже не успели доставить с кораблей на берег.

Через несколько минут повсюду над пляжем раздавались вопли и стоны. Многие легионеры срывали листья пальм и махали ими над головами, ибо во всем мире этот жест означал, что солдаты сдаются на милость победителя. Несчастные думали таким образом спасти по крайней мере свои жизни. О, как жестоко они ошибались! Я мог бы объяснить им, что в мире тектонов самого понятия капитуляции просто не существовало.

Impetus. Когда толпа легионеров отказалась от жалких попыток сопротивления и солдаты начали разбегаться, прыгать в воду или сдаваться целыми отрядами, тектоники прекратили боевую атаку и пустили в ход свои страшные челюсти. Они спешились и бросились на людей, принялись кусать их за шеи, щеки, груди, бедра и ребра. Impetus: увидев беззащитных врагов, чудовища, как всегда, бросились алчно кусать, жевать и глотать мясо и пить кровь. Легионеры не могли этого понять: они в первый раз столкнулись с кротиками и не могли себе представить, что те убивали сдавшихся в плен. Обычно пленным сохраняли жизнь, ведь на них можно было заработать – превратить в рабов или потребовать выкуп. Но для тектоников такая выгода никакого смысла не имела: они подчинялись не кошелькам, а своим желудкам.

Тысячи беззащитных людей сгрудились на песке, а на них набросились двадцать тысяч чудовищ с тремя рядами зубов в каждой пасти и разорвали несчастных живьем в буквальном смысле этого слова. К страшному пиршеству присоединились и тритоны.

Мне кажется, я тебе еще не рассказывал, Прозерпина, что ездовые животные тектонов – тритоны – тоже питались мясом. С одной стороны, это создавало дополнительные трудности в походах, но с другой – зверь, пожирающий человечину, всегда более свиреп, чем тот, который ест овес. Освободившись от всадников и уздечек, которые их направляли и ограничивали, тритоны тоже накинулись на тех, кто сдавался на милость врага.

Сотни солдат в отчаянии бросились в море, чтобы попытаться вернуться на корабли, но это удалось лишь немногим. На самом деле, если бы чудовища не поддались искушению impetus и сохранили свое построение, я думаю, никто из римлян не смог бы добраться до трапов кораблей.

Я уже говорил тебе, что гребцы с большинства судов успели сойти на сушу. Те немногие, которые еще оставались на своих местах, увидев кровожадную толпу чудищ, предпочли поднять трапы и удалиться от берега. Их поведение нельзя назвать геройским, но понять этих людей не составляет труда. Самое обидное заключалось в том, что отплывать подальше не было никакого смысла: тектоны не выносили соленой воды, от нее у них на коже появлялась сыпь, которая нестерпимо чесалась. И если соприкосновение с морскими волнами длилось достаточно долго, их кожа просто таяла, подобно воску. Именно поэтому они не стали преследовать тех солдат, которые пытались скрыться от них вплавь. Только кто-то из всадников направил своего тритона в море и попытался поразить своим копьем беззащитных пловцов, но, как только вода достигла его коленей, он сразу повернул своего скакуна назад к берегу. Римляне ничего об этом свойстве кожи врагов не знали.

Одним словом, таков был страшный конец экспедиции консульской армии, отправленной в Африку. Все солдаты погибли, и в живых осталась лишь горстка моряков, которые с позором вернулись в Рим на пустых кораблях. Никто из них не мог забыть последнюю картину, увиденную ими, пока корабли удалялись. Море у берега кишело людьми – сотнями, а может быть, и тысячами людей – и напоминало кипящую кастрюлю: несчастные махали судам, перед тем как захлебнуться и утонуть, потому что не могли ни вернуться на песок, ни плыть в открытое море. Мольбы о помощи и крики страдальцев поднимались к небесам, но ни один корабль, Прозерпина, не изменил своего курса.

Известие о поражении вызвало в Риме волну скорби и недоумения. У плебса и патрициев, свободных людей и рабов наконец открылись глаза: кротики оказались не каким-то далеким, гротескным и даже забавным врагом, а полчищем чудовищ, движущимся в сторону Рима медленно, но непреклонно. Пока они были далеко, но наступали на нас, желая сожрать наш мир. На самом деле, тектоны означали конец нашего мира, Конец Света.

Что касается меня лично, я попытался найти кого-нибудь из тех, кто выжил после трагедии, потому что хотел узнать о судьбе моего друга Гнея Юния. Ты, наверное, помнишь, Прозерпина, что он взошел на корабль, не послушав моего совета. Мне удалось найти моряка, который поделился со мной сведениями о Кудряше, получив за свой рассказ двадцать сестерциев. Вдобавок он потребовал, чтобы я угостил его самым экзотическим и дорогим блюдом того времени – похлебкой из колена жирафа.

– Как же, как же, я прекрасно помню этого Гнея Юния, он плыл на моем корабле, – рассказывал мне моряк, обгладывая кость жирафа. – Парень со светлыми кудряшками. Он все время всех веселил, шутил и целый день рассказывал анекдоты. Знаешь, почему у сатиров такой длиннющий член? Потому что в мире должно быть что-нибудь подлиннее, чем речь Цицерона!

И он сам долго хохотал над этой шуткой. (Как ты можешь догадаться, Прозерпина, я не сказал ему, что Цицерон – мой отец.)

Из рассказа моряка следовало, что Гнею страшно не повезло. В день высадки на проклятом берегу он был болен и лежал на матрасе в своей каюте. А это означало, что Кудряш легко мог спастись: если бы у него был жар, он бы просто не сошел с корабля. Но, узнав, что армия сходит на берег, наш легкомысленный и беспечный искатель приключений решил, что ему необходимо участвовать в этой операции.

Он так ослабел от лихорадки, что двум сервусам пришлось помогать ему при высадке. Во время атаки тектонов моряк потерял его из виду, но потом, когда случилась трагедия и корабль медленно уходил в море, он снова увидел Кудряша издали. Весь песок был покрыт трупами, тектоны и тритоны топтали их, рвали на куски и пережевывали их кости. На краю берега виднелась небольшая горка, сложенная из трупов римлян. Тектоники окружили ее и пожирали мертвецов, с жадностью и вожделением пережевывая куски мяса. И вдруг из груды тел вверх вытянулась рука: это был Кудряш. Он остался жив и показывал врагам свой перстень патриция. К вящему удивлению моряка, Гнея вытащили из кучи трупов и куда-то унесли. Ему здорово досталось, но он был жив, и тектоны его не съели. Больше ничего моряк не увидел.

В тот вечер, придя домой, я напился. Мне не хотелось ни с кем разговаривать. В те дни чувство собственной беспомощности, мысли о том, что я ничего неспособен изменить в ходе событий охватывали меня с такой силой, что я слишком часто пытался заглушить их излишними возлияниями. (Чтобы заглушить запах винного перегара, я жевал листья лавра. Однако мой отец был слишком умен, и провести его мне, естественно, не удавалось: он нередко спрашивал с иронией у Деметрия, не выпил ли опять Марк лаврового вина.) Я думал о Гнее. Ты уже знаешь из моего рассказа, Прозерпина, что тектоники не имели понятия о сдаче в плен, однако не стали есть его, а увели с собой. Может показаться, что сей факт противоречит сказанному мной раньше, но это не так.

Тектоны действительно не сдавались сами на милость победителя и не брали в плен солдат противника. (Они разве что сохраняли жизни тем, кого направляли в тыловой обоз войска или на гигантские фермы, производившие мясо, о которых я из жалости к тебе, Прозерпина, предпочитаю не рассказывать.)

Пока я пребывал в плену у тектонов, они заставили меня подробно описать все правила ведения военных кампаний, принятые у людей. Сам Нестедум проводил допрос, на котором меня принудили говорить. Он собственноручно и с большим удовольствием подвергал меня страшным пыткам (их описание я тоже опущу).

И должен признаться, Прозерпина, что я выдал им все секреты, рассказал обо всем, что их интересовало, выложил им все сведения о роде человеческом. Кто мог бы выдержать их пытки: погружение в кипяток, удушение дымом и все прочее? Они были страшно дотошны и хотели запомнить все до малейших подробностей! В то время Нестедум уже замышлял это нашествие, и тектоники желали узнать о будущем противнике как можно больше. Я рассказал им, что наши аристократы носят перстень, который доказывает их положение в обществе. И если Гнея Кудряша взяли в плен, это означало, что Нестедум – их генерал Нестедум! – хорошо выдрессировал своих солдат. Таким образом, они знали, что смогут обменять Гнея Юния (и, предположительно, других захваченных в плен патрициев) на то, что могло их интересовать в тот или иной момент. Но какую выгоду могло искать такое своекорыстное и не склонное к переговорам племя, как тектоники? Я предпочел не думать об этом и залить раздумья вином.

С тех пор как до нас дошли вести о трагедии, Цицерон носил траур. Это можно было считать выражением безукоризненного патриотизма, но я расценивал его по-другому. Мой родной отец стал казаться мне существом невероятно слабым и лицемерным. Почему он хотел казаться столь удрученным? Его так опечалила гибель консульской армии? Или, может быть, причиной была забота о своей политической карьере? Ведь именно он организовал бессмысленную экспедицию в Африку, и поэтому его считали не менее виновным в разгроме войска, чем Пауло. А теперь, когда предложить ему было больше нечего, когда армию уничтожили враги, он пребывал в нерешительности и напускал на себя отсутствующий вид. Он, великий Цицерон, не знал, что делать дальше.

А я? Как мог поступить я? Проще всего, наверное, было бы осудить его решения и заявить с укором: «Я же тебе говорил!» Он вполне это заслужил, но у меня не поворачивался язык: обычно это отцы так выговаривают своим сыновьям, а не наоборот. И поскольку я не мог высказать ему всю правду, но и молчать не хотел, мне оставалось только поступить так, как поступают многие люди в подобных обстоятельствах: я напился в дым.

Я был так пьян, что разгуливал по дому нетвердой походкой. Мне хотелось отправиться в постель, но не в одиночестве, а с какой-нибудь из женщин Богуда, которые бродили по нашим комнатам и коридорам. К несчастью, они замечали мое прискорбное состояние и избегали меня. Вспомни, Прозерпина, что наш дом был полон женщин нашего гостя и все они были тщательно укутаны с ног до головы. И все от меня ускользали, пока мне не удалось поймать одну из них за руку. Как ни странно, она не попыталась вырваться, и я увел ее к себе в спальню. Но там случилось нечто невероятное.

Я растянулся на постели, такой пьяный, что видел не одну, а две женские фигуры, и грубо приказал ей раздеться. Женщина подчинилась. И тут, Прозерпина, из-под покровов показалась она – Ситир. Ситир Тра оказалась в моей комнате!

Возможно, она уже несколько дней бродила по нашему дому, полному женщин, скрытых под покрывалами. Ситир могла обойти все наши комнаты и сады в такой одежде, и никто бы ее не заметил. Но сейчас, когда она сбросила свой карнавальный костюм, никаких сомнений не оставалось: это была она, Ситир. Ее обнаженное тело, ее маленькие груди, разделенные татуировкой косого креста, ее венерин бугорок, безволосый, как и ее череп. Это была она, собственной персоной, и ее ярко-зеленые глаза в ту ночь смотрели на меня сурово и беспощадно.

Я попытался что-то сказать, но язык у меня заплетался. Она сама начала разговор.

– Я принесла тебе известия от Либертуса, – сказала она. – Он просил передать тебе вот что.

В ночном мраке Ситир казалась статуей, которая говорила со мной из темного угла комнаты. Ее голос звучал безразлично, словно издалека. На самом деле она просто повторяла заученные наизусть слова.

– Либертусу известна твоя история, – сказала она. – Он знает, что семь лет назад ты стал первым римлянином, который столкнулся с первыми тектонами. Либертус осведомлен о том, что тогда твое поведение было безупречным и что ты поднял людей на борьбу с чудовищами, которые обитают в подземном царстве смерти. В день битвы ты потерпел поражение, и чудовища увлекли тебя в бездонный колодец, в глубины ада. Благодаря чуду ты вернулся на землю живым, как те мертвецы, которых оживляет богиня Прозерпина. И что теперь? Как ты используешь свою жизнь? Никак.

Ситир замолчала, а потом закончила послание, которое поручил передать мне некий Либертус:

– Семь лет тому назад ты был мальчишкой, но повел себя как настоящий мужчина, а теперь ты мужчина, но ведешь себя как мальчишка.

Я попробовал подняться с постели. Мне было наплевать на этого Либертуса, на интерес, который он проявлял к моей жизни, и на его высокопарные слова. Меня волновала только она, она. Я хотел сказать ей, что люблю ее, что там, в преисподней, среди ужасов, которые не поддаются описанию, меня спасла только эта любовь. Но от выпитого вина язык мой заплетался, а стоило мне подняться на ноги, как я тут же споткнулся и растянулся во весь рост на полу. Ахиям не нравились пьяницы, и слова, которые она произнесла, не были продиктованы Либертусом, а были ее собственными:

– Посмотри сам, ты как младенец – даже ходить не умеешь.

Сил у меня хватило только на то, чтобы лежа на полу с мольбой протянуть к ней руку. Она присела на корточки совсем близко от моего лица и стала меня рассматривать, как какую-то диковинную зверушку.

– Ситир…

Больше ничего произнести я не сумел. Ситир уходила, она уже приблизилась к окну. Я в отчаянии уткнулся лбом в пол и заплакал. Патриции не плачут. Но я рыдал, закрыв лицо рукой. И тут она отошла от окна и вернулась, чтобы меня утешить. Ситир коснулась моей руки пальцами, которые сжали мои точно так же, как в тот день, когда тектоны утащили меня в Логовище Мантикоры и она не смогла им помешать. Я взглянул на нее.

– Ты уже сказала мне все, что велел передать мне Либертус, – сказал я, – но что мне может сказать Ситир Тра?

Я увидел на ее лице то же самое грустное-прегрустное беспомощное выражение: она смотрела на меня точно так же семь лет тому назад у Логовища Мантикоры. На сей раз Ситир сказала мне ласково слова, причинившие мне боль:

– Возвращайся, птенчик. Ты до сих пор остаешься там, внизу.

И она выскочила через окно, словно кошка.

* * *

На следующее утро голова у меня раскалывалась, точно по ней долго били молотом. И по сердцу тоже. Ситир был жива. Но что означал ее тайный визит? Я ничего не понимал.

Расположившись в саду, я начал завтракать в полном одиночестве, если не считать сопровождавших меня головной боли и отвратительного настроения, но чуть позже ко мне присоединился царь Богуд. Он хотел знать мое мнение о случившемся, потому что был чрезвычайно обеспокоен и имел для этого веские основания: разбив консульскую армию, тектоники направлялись прямо к его владениям. Их конечной целью был, разумеется, Рим, но, чтобы добраться до этого города, сначала они пересекут Мавретанию и разрушат все на своем пути. И ничто не могло защитить его народ от челюстей тектонов. Как он должен поступить?

– Ты царь, – сказал ему я. – Я никогда еще не говорил царям, что им делать, а чего не делать.

– В таком случае, мой друг Марк, – настаивал он, – скажи, что сделал бы ты?

Он был моим другом, поэтому я откровенно изложил ему свое мнение:

– Мой друг, царь Богуд, я бы велел своим близким немедленно покинуть дом, как бы дорог он им ни был. Потом я бы велел своему народу срочно покинуть столицу царства, Тингу, как бы эти люди ее ни любили. Я бы приказал им взять с собой только все необходимое, скрыться на самой высокой вершине Атласа и оставаться там, пока война не закончится. Если род человеческий выйдет из нее победителем, они смогут вернуться, когда захотят, а если мы потерпим поражение, после Конца Света жизнь для людей будет возможна только в отдаленных краях, недоступных взору чудовищ, и на самых высоких горах, куда тектоны не смогут проложить свои туннели.

Я дал Богуду время обдумать мои слова, а потом продолжил:

– После этого, когда мои близкие и мой народ окажутся в надежном убежище, я бы возглавил свое войско или, по крайней мере, ту его часть, которая может быть особенно полезной в этой борьбе за выживание рода человеческого, – нумидийскую конницу. Собери их, царь Богуд, вооружи и снабди всем необходимым и всадников, и лошадей. А потом присоединись к легионам Республики. Я бы поступил именно так.

Он внимательно меня слушал. А я добавил:

– И не забудь об ахиях. Постарайся созвать всех, которые странствуют по твоим владениям. Их будет немного, ибо Мавретания – страна небольшая, но они у вас есть. На сегодняшний день, как тебе известно, ахии разделились на два лагеря из-за некоего подобия религиозной гражданской войны, но и те и другие согласятся сражаться с тектониками. А раз они согласятся сражаться, им лучше действовать вместе с войсками, а не поодиночке и по собственному усмотрению, как они это делают обычно. Будь с ними любезен и вежлив. Их нельзя заставить присоединиться к армии силой, поэтому прояви к ним искренние добрые чувства и, в первую очередь, будь справедлив – как с ними, так и со всеми остальными людьми, потому что они желают одного: восстановить справедливость в этом мире. В конце концов, тебя же называют Богуд Справедливый. Пойми и полюби ахий и используй их против тектонов, потому что единственные человеческие существа, которыми тектоники восхищаются, которых уважают и боятся, имея для этого все основания, – это ахии.

В тот же день Богуд отбыл в Мавретанию.

14

Когда до Рима стали доходить сообщения о том, что на берегах моря появляются трупы гусеномусов, я понял, что тектоны уже оставили позади Геркулесовы столпы (так называли, дорогая Прозерпина, пролив, отделявший Мавретанию от Испании). В местах, значительно удаленных от пролива, – около Сагунта, Тарракона, Массилии[82] и даже на некоторых пляжах Лигурии – люди видели некое подобие огромных китов, выброшенных на берег. Это были гусеномусы.

Тебе, Прозерпина, наверное, хочется узнать, каким образом тектоникам удалось переправить столь многочисленное войско с одного континента на другой, ведь мы знаем, что эти существа не переносили соленой воды. Но на самом деле это оказалось не так уж трудно.

Гусеномусы плавали, словно пустые бочонки, и гребли ногами, похожими на лапки гигантского насекомого. Длина каждой особи составляла пятьсот шагов, то есть два с половиной стадия. Ширина пролива в самом узком месте насчитывала семьдесят семь стадиев, а это означало, что перекрыть пролив можно было, построив живой мост из трех с лишним десятков гусеномусов. Как ты помнишь, Прозерпина, эти животные передвигались цепочкой, и каждый следующий присоединялся ртом к задней части предыдущего. Самый первый в цепочке вошел в воду (направлял и подгонял его, кстати, мой старый знакомый Нестедум). Таким образом тектоны протянули цепочку гусеномусов с одного берега до другого.

Построив эту основу, тектоны уложили на спины животных доски, и все войско, включая пехоту, тритонов и даже свиней и пленников, переправилось по этому странному и чудовищному мосту. На переправу ушло полтора дня, но операция завершилась успешно. Правда, всех гусеномусов им поднять на другой берег не удалось: некоторые отделялись от цепочки, и морское течение уносило их вдаль. Каждый раз это была небольшая катастрофа. Поэтому на песчаных морских берегах недалеко от наших городов и появились трупы гусеномусов.

Я основывался на догадках, но потом их подтвердил мне живой свидетель, который специально прибыл в Рим, чтобы мне об этом рассказать. События развивались так.

Маленькое рыболовное судно следовало вдоль испанских берегов, и неожиданно его команде открылось невиданное зрелище: длинный-предлинный мост, состоявший из огромных гибких существ с коричневатой кожей. Качаясь на волнах, они соединяли берега двух континентов. Команда испугалась, и крошечное судно, увлекаемое волнами, разбилось о бок гусеномуса, точно о скалы. Тектоны подняли потерпевших крушение моряков и тут же сожрали их живьем. Всех, кроме одного, – с этим человеком хотел говорить сам Нестедум.

Представь себе эту сцену, дорогая Прозерпина: несчастный рыбак, мокрый до нитки, дрожа от ужаса, стоит на коленях. За его спиной разворачивается величественная картина целой тектонской армии, которая высаживается в Европе и держит путь на север. А прямо перед ним – однорукий тектоник.

Мы, римляне, обычно прятали культи в металлические чехлы, но тектоники были гораздо хитроумнее нас: они присоединяли к обрубку животное, напоминавшее морского ежа, но, в отличие от ежей, имевшее шесть отвратительных мохнатых лап с острыми шипами, как у паука. Эти щупальца были вдвое длиннее человеческих пальцев. Животное присасывалось ртом к культе и оставалось там навсегда, питаясь кровью своего хозяина. Со временем взаимодействие двух чудовищ становилось таким совершенным, что тектоник мог управлять лапами своего помощника, словно собственными пальцами. (Не спрашивай меня, Прозерпина, как им это удавалось, но я говорю чистую правду.)

Эти длинные, тонкие и гибкие лапы, усаженные черными шипами, погладили щеки несчастного рыбака. Нестедум сказал ему на почти правильном латинском языке:

– Отправляйся в Рим, найди Марка Туллия Цицерона и скажи ему, что Нестедум уже близко.

* * *

С этого момента не осталось ни малейших сомнений в том, что никакие природные препятствия их не остановят. Тектоники двинулись по территории Испании, следуя маршрутом Ганнибала. В Риме с особым беспокойством следили за сообщениями о том, как войско неприятеля преодолевает Пиренеи. После этого тектонам оставалось только пересечь юг Галлии и перейти через Альпы. За Альпами начинался спуск к удобным для передвижения итальянским равнинам, и путь к Риму – то есть к нам – был открыт.

И тогда, именно тогда я понял слова, которые при нашей встрече в его доме произнес Помпей: «Ты можешь гарантировать, что армия тектоников будет двигаться именно таким путем?» Тектоны приближались к Южной Галлии, а там находился Цезарь. Вот в чем была суть.

Политика! И кому только понадобилось придумывать это слово, если раньше уже существовали понятия «предательство», «низость», «кровосмешение» и «коррупция»? Я понял, что Помпею никогда не было никакого дела до моих докладов о тектониках. Его интересовала только возможность уничтожить своих политических противников; и когда он узнал, что чудовища идут на Рим, ему пришло в голову использовать их против Цезаря. Когда караван ненасытных чудовищ доберется до Галлии, у Цезаря останется только два выхода: либо сражаться с тектонами и погибнуть, либо вернуться с позором в Рим и потерять доверие и Сената, и римского народа. Поэтому Помпей и не захотел усилить войско, которое мы отправили в Африку. Какой цинизм! Желая не упустить возможности нанести ущерб сопернику, Помпей пожертвовал целой консульской армией. Ты сама видишь, Прозерпина, – злейшим врагом Рима всегда был Рим. По крайней мере, до появления тектонов.

Однако Помпей ошибся в расчетах. Цезарь был умен, очень умен. Когда тектоники были еще очень далеко от Цизальпийской Галлии[83], он почуял, что творится нечто странное. И, не дожидаясь ударов судьбы, предпринял определенные шаги в Риме.

Я тебе уже рассказывал, Прозерпина, что в те времена Сенат делился на три большие группы – сторонников Цезаря, Помпея и Красса. Триумвират был хрупок. Цезарь находился в Галлии, а Красс в Парфии, и притом достаточно далеко. Поскольку с такого расстояния Красс не имел возможности следить за подробностями каждодневной римской политики, он дал своим сенаторам следующие указания: «Оказывайте поддержку сторонникам Цезаря при обсуждении любого предложения Помпея и сторонникам Помпея – при обсуждении любого предложения Цезаря». Красс хотел заблокировать все политические решения до тех пор, пока сам не вернется с победой из азиатской кампании. Завоевав почести и богатство, он с легкостью смог бы избавиться и от Помпея, и от Цезаря.

Что же касается Цезаря, он в это время сражался с последними отрядами галлов, которые еще оказывали ему сопротивление, но ему нужно было незамедлительно вернуться в Рим. Ты спрашиваешь почему, Прозерпина? Очень просто. Я напомню тебе о расчетах Помпея: стоило тектонам появиться на горизонте – и Цезарь уже не смог бы уехать. Ему пришлось бы принять битву, не располагая достаточными силами, или бежать, как последний трус, открыв врагу путь в Италию. Цезарю требовался повод вернуться домой. И таким поводом могло послужить только распоряжение Сената. Но как его добиться?

Цезарь знал, что Красс велел своим сторонникам голосовать против любого предложения, от кого бы оно ни исходило. Поэтому он понимал, что стоит его сенаторам поставить на голосование возвращение Цезаря в Рим, как сторонники Помпея этому воспротивятся, а приверженцы Красса, следуя распоряжению этого последнего, их поддержат. Две трети сенаторов против одной: голосование было бы проиграно. Поэтому Цезарь поступил иначе.

Его сторонники втайне связались с Цицероном и попросили его внести это предложение в Сенат, объяснив это тем, что Цезарь устал от постоянных политических баталий и раздоров и решил обратиться к Цицерону как человеку свободному и не зависящему ни от одной из группировок. Только Цицерон мог заложить основы мира и сотрудничества и так далее и тому подобное. Все это было, естественно, враньем: приверженцы Цезаря просто не хотели выдвигать предложение сами. Однако мой отец, которого ничего не стоило обмануть похвалами и лестью, попался на удочку и отправился в Сенат, чтобы призвать всех к согласию. Что может лучше способствовать миру и отдалить угрозу гражданской войны, самой жестокой из войн, чем зрелище союза всех триумвиров, если они вернутся в Рим и добровольно оставят свои претензии на единоличную власть? Это способствовало бы объединению сил Республики и привело бы к победе над ордами подземных чудовищ, угрожающих роду человеческому.

Сторонники Помпея заподозрили (вполне справедливо) какую-то хитрость и категорически воспротивились возвращению Цезаря. Они так возмущались, так кричали, что приверженцы Красса сделали вывод, что именно Помпей решил наложить вето на появление Цезаря в Риме, последовали полученным инструкциям – препятствовать любой законодательной инициативе – и проголосовали за его возвращение.

Именно на это Цезарь и рассчитывал. Его сенаторы, естественно, тоже проголосовали за отзыв легионов Цезаря и его возвращение в Рим – две трети голосов против одной. Цезарь мог вернуться домой на законных основаниях и с достоинством. Люди – существа очень странные, Прозерпина, а политики – тем более.

Я все это тебе объясняю, чтобы ты понимала хитросплетения римской политики. В конечном счете все это и привело нас к Концу Света. Впрочем, не хочу предвосхищать события.

Как я тебе говорил, Цезарь вернулся в Рим, Помпею не удалось сделать так, чтобы Цезарь оказался между молотом и наковальней (наверное, было бы точнее сказать – между тектонами и своей честью). Но, несмотря на этот успех, Цезарю пришлось явиться домой без победы и без богатств, которые эта победа могла бы ему принести. Насколько мне известно, его недовольство могло тягаться только с его яростью, потому что больше всего он ненавидел нехватку денег и боялся остаться без средств. Причин для беспокойства у него хватало: если раньше римские войска находились на обеспечении государства, то теперь они превратились в частные отряды. Помпей, Цезарь и Красс были безмерно богаты или могли получить любые кредиты и поэтому имели возможность содержать целые легионы. Теоретически эти армии находились на службе Республики, но на самом деле легионеры были верны не Сенату, а только своим генералам, которые платили им за службу. Утверждение от обратного тоже верно: если генерал прекращал им платить, рассчитывать на верность солдат ему не приходилось. Именно поэтому Цезаря так огорчила необходимость покинуть Галлию: там он надеялся раздобыть средства, чтобы расплатиться со своими солдатами и даже, возможно, расширить свое войско. Этот великий полководец говорил, что без солдат нет денег, а без денег нет солдат.

К чести Цезаря следует сказать, Прозерпина, что, вернувшись в город, в первую очередь, среди прочих дел, он попросил о встрече со мной. Кто-то доложил ему обо мне, и Цезарь, будучи хорошим командиром и понимая, что тектоники представляют собой очень серьезную угрозу, захотел получить информацию о противнике.

Самым забавным было то, что Помпей, узнав о намерениях Цезаря, тоже захотел присутствовать при нашем разговоре. Он оправдывал свою просьбу тем, что любую важную деталь, которая может способствовать безопасности Республики, нельзя скрывать от общественности. (А ведь именно так он поступил с полученными от меня сведениями. Какой цинизм!) И вдобавок Цицерон – чтобы окончательно осложнить ситуацию – решил участвовать в нашей встрече в качестве моего pater familias[84]. Что касается меня, я предстал перед ними, чувствуя прилив новых сил.

Ситир Тра и некий Либертус открыли мне глаза. В пустыне моя задача состояла в том, чтобы сражаться с тектонами. Но здесь, в столице Республики, мне предстояло вынудить Рим бороться с врагом – это я теперь ясно видел. А кого же мне убеждать, если не Помпея и Цезаря? Мы договорились встретиться на самой нейтральной из всех территорий – в Сенате, после очередных дебатов, когда остальные сенаторы покинут здание.

В то время Юлий Цезарь был в расцвете сил. В Галлии он одерживал победу за победой, и только неожиданное появление тектонов помешало ему завершить кампанию полным триумфом, что его невероятно разозлило. Это был прекрасно сложенный мужчина с худым и мужественным лицом, а взгляд его черных глаз по справедливости считался суровым и проницательным. В последнее время Цезарь зачесывал волосы на лоб – вероятно, потому, что начинал лысеть. Это обстоятельство чрезвычайно его огорчало: с одной стороны, он любил покрасоваться, а с другой – лысина делала его похожим на домашних рабов, которым брили головы. Над висками у него виднелись небольшие выпуклости, свидетельствовавшие, видимо, о трудных родах.

Да, Цезарь. Он всегда был выдающейся личностью и, надо отдать ему должное, одновременно демагогом. Человек беспринципный и безнравственный, он выступал полномочным представителем плебса, будучи наследником одной из самых знатных семей, и не упускал ни единой возможности, что ему выпадала: мужчины нравились ему не меньше женщин, и его солдаты говорили: «Цезарь – царь всех цариц и царица всех царей». Он совмещал в себе политика, военачальника, поэта, рассказчика, оратора (сам Цицерон заявлял, что Цезарь сравнялся с ним в этом искусстве), юриста, прекрасного наездника, блестящего писателя и великого стратега. И кроме того, как все великие политики, он был настоящим циником и, хотя и был приверженцем философии Эпикура, которая высмеивала любые религии, согласился исполнять обязанности великого понтифика Рима, ни капли не смутившись! Какой человечище! О этот Цезарь! Он обладал всеми талантами, все виды искусства были подвластны ему, никакие опасности его не останавливали, а его тщеславие не знало пределов. Кстати сказать, вырос он в Субуре.

Когда мы остались вчетвером, они устроились на самой нижней скамье Сената. Я стоял перед этими великими мужами и чувствовал себя, по правде говоря, как школьник на экзамене, а моими экзаменаторами были Цезарь, Помпей и Цицерон. С первой же минуты Цезарь стал направлять нашу беседу и расспрашивать меня о тектониках, что было вполне естественно, однако его вопросы оказались гораздо глубже, точнее и насущнее тех, что в свое время задавал мне Помпей.