– Знакомо тебе какое-нибудь животное, у которого есть любимые блюда? Разве звери так наслаждаются трапезой? – спросил я у Адада. – Кто из хищных тварей так искусно разделывает человечину и так ею упивается?

Мы спрятались за холмом и устроили совещание. Я предложил очень простой план: мы разделяемся на две группы, окружаем чудовище и нападаем. Все со мной согласились.

Разработав план нападения, мы еще некоторое время наблюдали за Голованом, который внушал нам одновременно ужас и любопытство. Кто это удивительное существо? Его фигура и нрав оставались для нас загадкой. Нас поражала его способность разевать пасть так, чтобы все три ряда зубов размалывали жертву с ужасающей скоростью. Но самым страшным, Прозерпина, казалось нам другое: прожорливость, присущая этому чудовищу. Урньюл, ставший его добычей, был среднего роста и довольно крепко сбит, но монстр не удовлетворился мясом несчастного и теперь грыз его кости.

К сожалению, когда мы обсуждали последние детали нашей атаки, появился этот идиот Куал. Он шагал по гребню дюны, то ли пританцовывая, то ли пытаясь удержать равновесие.

– Сервус? Сервус? Куда ты запропастился? – А потом повторил сладким голоском: – Се-е-ерву-у-ус!

Я возмутился:

– Откуда взялся этот сумасшедший?

Голован, естественно, заметил нас и поднялся с земли, распрямив спину и насторожившись. Я уже говорил тебе, Прозерпина, что он был довольно далеко; нас разделяли шагов триста, и на таком расстоянии наши стрелы и копья были бесполезны. И в эту минуту я заметил, что Ситир напрягла каждую мышцу своего тела.

– Что ты собираешься делать? – спросил ее я. – Он слишком далеко.

Ахия не обратила ни малейшего внимания на мои слова и понеслась стрелой вниз по дюне. Заметив ее приближение, Голован негодующе взревел и бросился наутек.

Как-то раз один богатый римлянин пригласил нас с отцом в свое роскошное поместье, чтобы похвастаться своим последним заморским приобретением. Это были два гепарда, и удивительной способностью этих животных, Прозерпина, является их скорость. Рабы выпускали из загона быстроногих и ловких газелей, но гепарды настигали их моментально. Так вот, Ситир уподобилась гепарду: мне никогда не доводилось видеть человека, который бы передвигался с такой невероятной скоростью. Даже следить за ней взглядом стоило большого труда. К сожалению, Голован доказал, что может соревноваться с ней в беге. Его голени были длинными, как у страуса, и казались металлическими цилиндрами, которые оканчивались ступнями с тремя пальцами. Преследование являло собой удивительное зрелище, потому что эти мертвые пустоши никогда еще не видели столь быстрых бегунов.

Но Ситир бегала быстрее, чем это чудовище, и расстояние между ними сокращалось. Когда охотники увидели это, они поднялись в полный рост и стали подбадривать ахию своими хриплыми пунийскими голосами. Монстр пытался добежать до Логовища Мантикоры, но не успевал его достичь. И даже я, которому надлежало демонстрировать gravitas[45] патрициев, не смог удержаться и стал орать, как плебеи в цирке кричат своему любимому гладиатору: «Убей его, убей!» Вне всякого сомнения, Ситир должна была его догнать, как гепард догоняет газель. Но мы не могли предвидеть того, что случилось в этот момент, Прозерпина.

Я уже раньше заметил странные наросты на поясе чудовища и счел их опухолями на его теле, но ошибался. Когда Ситир почти догнала Голована, он раскрыл один из этих карманов и рассыпал по земле пригоршню темных мохнатых шариков, по размеру и по форме напоминавших крупные каштаны. Все произошло так быстро, что мы не сразу поняли, в чем дело, когда увидели, как Ситир споткнулась, упала и покатилась по земле. Она бежала с такой скоростью, что долго не могла остановиться, и наконец замерла, подняв в воздух целое облако пыли. Мне вспоминается ее визг, полукошачий-полуженский; в нем звучали разочарование и ярость. Чудовище остановилось на миг около Логовища Мантикоры, обернулось и, увидев поверженную наземь Ситир, испустило победное рычание и нырнуло в свое подземелье.

Мы все бросились к Ситир, но не отважились подойти к ней близко или предложить помощь, так она была разъярена. Ахия ругалась на недоступном нам языке, пытаясь избавиться от отвратительных тварей, которые вцепились ей в ноги. Те мохнатые каштаны, Прозерпина, оказались мерзкими существами, которые, ударившись о землю, выпустили тонкие ножки в две пяди длиной. Они присосались к ступням и голеням Ситир, и по выражению ее лица было ясно, что эти твари причиняют ей боль. Потерпев поражение, она ругалась, как последний кабатчик Субуры, отрывая от кожи этих животных, и давила их голыми пятками.

Мы – братья Палузи, Сервус и я – переглянулись. На всех лицах застыло одинаковое выражение: смесь ужаса и недоумения. Все мы осознали, что столкнулись с существом иной, неизвестной природы.

* * *

Вечером того же дня Ситир Тра решила дежурить у Логовища Мантикоры и уселась у самого края ямы. Ее поза казалась мне скорее пригодной для молитвы, чем для военного караула: она сидела на земле, скрестив ноги и опустив подбородок на грудь. Было неясно: то ли Ситир наблюдает за отверстием в земле, то ли размышляет о богине Гее. Ее обнаженная и неподвижная фигура казалась высеченной в камне.

Я наблюдал за ней, расположившись на почтительном расстоянии. Сервус стоял рядом со мной.

– Что она сейчас делает? – спросил его я. – Молится или несет караул?

– И то, и другое. Ora et vigila[46].

Начинало смеркаться.

– Неужели она собирается провести ночь здесь, вдали от Подковы, у самого логовища монстра? – поинтересовался я.

– Весьма вероятно. Ахии могут быть непоколебимы, особенно если испытали поражение.

– И она останется здесь на всю ночь в полном одиночестве? А как же гиены?

– Гиены слишком умны, чтобы попытаться напасть на ахию.

Мрак быстро спускался на землю. Я удалился в свой паланкин и позвал к себе только братьев Палузи и Сервуса. По моему приказу раб плотно задвинул занавеси, и мы устроились вокруг масляного светильника. Мне хотелось поговорить с ними так, чтобы никто больше не слышал нашего разговора.

– Я размышлял о случившемся, – заговорил я очень тихо, – и одно обстоятельство меня особенно беспокоит. – Пламя светильника озаряло наши лица. Все наклонились в мою сторону, чтобы расслышать мой шепот. – Это неизвестное существо уже убило трех человек.

Адад и Бальтазар молча переглянулись.

– Мне кажется, – пояснил я, – что мы собирались охотится на монстра, но на самом деле это он охотится на нас.

Сервус сглотнул. Братья Палузи, казалось, не испытывали страха:

– Тем более заслуженными будут наши лавры.

Адад хотел убить чудовище ради выгоды, а Бальтазар ради мести, но, так или иначе, они снова были заодно, как истинные близнецы, каковыми и являлись. А мне на самом деле просто хотелось выяснить, могу ли я оставить это предприятие и вернуться домой, потому что после всего пережитого моя трусливая душа, Прозерпина, уже повидала гораздо больше всяческих ужасов, чем могла вынести. Но с другой стороны, как тебе прекрасно известно, я дал им слово возглавить наше предприятие и не мог уехать, если они хотели остаться. А братья не имели ни малейшего желания бросить эту затею.

– Ты нам нужен, Марк Туллий, – сказал Адад. – Если бы речь шла о жирафах или страусах, в твоем присутствии не было бы никакой необходимости. Но это исключительное существо будет очень ценной добычей, и еще до нашего приезда в Утику о нем все узнают. Мы не сможем погрузить его на корабль, потому что гораздо раньше известие о нем дойдет до ушей губернатора Нурсия. А это известный вор, ты и сам знаешь. Поскольку мы простые провинциальные плебеи, он непременно придумает какой-нибудь трюк, чтобы завладеть нашей добычей и приписать себе наши заслуги. Только ты можешь это предотвратить. Даже сам Нурсий не решится присвоить кошелек и славу сына твоего отца. Мы правы, и ты сам это знаешь.

Иногда случается так, что генералы проявляют чудеса храбрости лишь потому, что солдаты не позволяют им струсить. Чтобы скрыть свою трусость, я ответил им так цинично, что моему бесстыдству позавидовал бы любой отпрыск знатной римской семьи, желающий получить магистратуру.

– Браво! – сказал я, хлопая в ладоши. – Именно это я и хотел услышать и собрал вас здесь именно затем, чтобы убедиться, что вы не пали духом!

После этих слов они ушли, а я потушил светильник и лег в постель, защищенный лишь занавесями из ткани.

Нервы не давали мне заснуть. От любого, даже самого легкого шороха меня бросало в дрожь. Вдруг я услышал какой-то шелест и приподнялся на локтях, объятый тревогой. Одна из занавесей была достаточно прозрачной и позволяла мне разглядеть какую-то тень по другую сторону ткани. Это был Сервус, который спал, свернувшись калачиком у моего порога, как полагается рабам. Все было в порядке. Я снова прикрыл глаза, и в моем мозгу на грани сна и яви возникла знакомая фигура: Ситир, ее удивительное тело с изящными и сильными мускулами.

В полусне мои прикрытые веки превратились в занавес, на фоне которого на сцене появлялись, словно актеры, волнообразные очертания тела ахии. Я видел ее воинственную женственность: тонкий точеный нос, твердые, точно мраморные, ягодицы, худые, но сильные руки. Мой разум велел мне бороться с желанием. «Эта женщина не почтенная римлянка, но и не проститутка, она тебе не подходит», – говорил я себе. Мне было непонятно, почему я вдруг так желал ее, что не мог этому противиться. По большому счету, разве есть занятие более бесполезное, чем пытаться обуздать плоть при помощи разума? Дражайшая Прозерпина, я присутствовал при бесконечных дебатах о границах власти богов, но никогда в жизни не слышал, чтобы какой-нибудь философ – хотя бы один-единственный – отрицал власть фаллоса.

Я пребывал в этом сладком забвении, когда услышал какой-то далекий и неопределенный шорох, ставший постепенно фоном для танца Ситир. Где-то под моим изголовьем что-то тихонько зашуршало, словно мышонок забрался под мою подушку. Я на минуту прислушался, но глаза открывать не стал.

И тут раздался этот звук: словно где-то вдали стадо быков раздувало ноздри. Куал рассказал нам, что именно такие звуки предваряли первое появление чудовища на поверхности. Но в ту ночь я потерял способность рассуждать здраво, и у меня возникла только совершенно детская мысль: «Ничего страшного со мной случиться не может, потому что Ситир караулит Логовище Мантикоры». Кажется, я ненадолго заснул, но меня разбудил шум, который теперь раздавался где-то близко: кто-то царапал деревянные доски. В голове у меня снова возникла та же мысль: «Логовище Мантикоры… Ситир там караулит». И вдруг меня осенило: «А что, если это не единственный выход? Даже кролики знают, что из норы надо делать несколько лазеек!» И как раз когда меня озарила эта идея, я почувствовал, как что-то касается моего лица, моей щеки, которая лежала на шелковой подушке. Оно было шероховатым, как кошачий язык.

Вот тут-то я разом открыл глаза и увидел нечто ужасающее, Прозерпина: лапу, руку, не похожую на человеческую, – ее пальцы были страшно длинными, и на них не было ногтей.

Голован вырыл туннель, который заканчивался прямо подо мной, и проделал дыру в основании паланкина, пробуравив ящик для багажа, матрас и подушку. Мы столкнулись с жителем подземного царства, который знал всю его географию, все пути в глубинах земли. Нам не дано было понять это существо, которое теперь оказалось под моей постелью. Его лапа тянулась наружу из дыры в матрасе. Я был настолько глуп, что задался вопросом: «Интересно, а где его вторая рука?» Ответ: она обвивала мою шею, словно змея. И его конечности, тонкие и жилистые, обладали страшной силой: я не мог даже пошевелиться. Но уверяю тебя, Прозерпина, мой вопль долетел, наверное, до Субуры!

Паланкин превратился в воронку из сломанных досок, которая затягивала меня в пропасть. Представь себе, Прозерпина, что кто-то делает дырку в середине стола и начинает затягивать в нее скатерть: картина была именно такая. Все вокруг меня колебалось и увлекало с собой в недра земли. Из матраса, превратившегося в воронку, летели во все стороны тысячи перьев. Лапа сжимала мою шею, и я мог только вопить от ужаса. И тут до меня донесся голос Сервуса:

– Доминус, доминус! – кричал он. – На помощь! На помощь!

Голован тянул меня за шею, желая увлечь за собой под землю! Это было похуже, чем колодцы из моих ночных кошмаров. Сервус звал остальных, но сам был слишком малодушен, чтобы мне помочь.

Меня спасла, естественно, она – Ситир.

Я почувствовал, как ее рука хватает меня за колено. Но чудовище одновременно тянуло меня за шею, поэтому мне грозило серьезное увечье. Собрав весь остаток воздуха в легких, я крикнул:

– Бей его!

Ситир поняла, что я имею в виду. И Сервус тоже. Он оказался достаточно смышлен, потому что вложил жердь в свободную руку ахии, которая подняла это орудие и бросила, точно гарпун. Будь на ее месте любой другой человек, мне бы не поздоровилось, но Ситир была ахией: жердь просвистела мимо моего уха и вонзилась в монстра, который отпустил мою шею, взвыв от досады. Я вскочил на ноги, хватая ртом воздух, словно рыба, которую вытащили из воды.

Паланкин превратился в груду обломков. Братья Палузи и их охотники тоже прибежали, вооруженные ножами. Пунийцы с визгом окружили лаз, потрясая своими копьями, готовые к атаке. Братья Палузи подождали, чтобы я перевел дух. И поверь мне, Прозерпина, дрожал я довольно долго. Потом мы вместе обследовали плоды трудов Голована.

Под матрасом начинался туннель, очень похожий на тот, который мы называли Логовищем Мантикоры, только более узкий и не так искусно завершенный. Я проклял всех богов, хотя никогда в них не верил.

– Еще немного – и Голован утащил бы меня с собой в подземелье! – закричал я. – Вы ставите ловушки вокруг лагеря, а чудовище тем временем вырыло подкоп прямо под моей постелью. Я вас предупреждал! Это он на нас охотится!

Они смотрели на меня как побитые псы. Мое сердце билось с такой силой, точно по ребрам изнутри ударял таран.

* * *

Не стоит, наверное, и говорить, Прозерпина, что я не смог сомкнуть глаз всю оставшуюся часть ночи. Рассвет застал меня у наружной стороны нашего заграждения – я сидел и размышлял, как действовать дальше.

Я созерцал восход солнца, кутаясь в тонкое одеяло, и меня одолевали сомнения. Никогда раньше я не чувствовал себя таким одиноким. Отец, безусловно, любил меня, сомневаться в этом не приходилось. Но неужели отцовская любовь неизбежно должна была увести сына в такую даль, где сердцу нет утешения, а тело подстерегают опасности?

Остальные участники экспедиции, не покидая Подковы, наблюдали за мной: братья Палузи, Сервус, Куал, четверо охотников и трое оставшихся в живых носильщиков. Я услышал шаги: кто-то приближался ко мне. Это была она – Ситир.

– А тебе чего от меня надо? – мрачно проворчал я.

Но ахия, как всегда, ответила не на слова, слетевшие с моих губ, а на чувства, кипевшие в моей груди:

– Молодец, птенчик. Действуй так же и дальше.

И Ситир вернулась обратно.

Через некоторое время я счел, что уже потратил на размышления достаточно времени, присоединился к остальным и сказал им так:

– Чудовище нас не оставит в покое: оно будет нападать снова и снова и убивать одного за другим. Никто не знает, где и когда оно вылезет на поверхность в следующий раз. Если оно сделало подкоп под мой паланкин, то спокойно может выскочить из-под задницы любого из нас.

Простодушный Адад перебил меня:

– Мы придумали новые ловушки.

– До сегодняшнего дня от ваших ловушек никакого толку не было! – закричал я. – Пока только ему удалось поймать нас в свои!

Братья Палузи поинтересовались, в чем заключается мой план.

– Давайте пойдем против его логики, – сказал я, – и сделаем то, чего он от нас никак не ожидает.

– Что именно? – спросил Адад.

– Давайте спустимся в Логовище Мантикоры, поймаем его или убьем.

Я без труда различил страх в их глазах – так мать узнает коревую сыпь на щеках ребенка. Пунийские охотники не хотели об этом и слышать.

– Вы сами предоставили мне право командовать вами! Более того, вы умоляли меня согласиться! – (Это был серьезный довод.) – И теперь, как люди мне подвластные, вы должны выполнять мои распоряжения, нравятся они вам или нет.

Бальтазар и пучок волос на его голове затряслись от возмущения: он называл меня сумасшедшим, безрассудным гордецом и самоубийцей.

– Нет, – перебил его наконец Адад. – Марк Туллий прав.

– Ты спятил? – воскликнул Бальтазар.

– Голован нас заманил в свою ловушку и делает с нами все, что ему угодно, – подтвердил мои слова Адад, поглаживая подбородок. – Он за нами следил и теперь знает наши сильные стороны и наши изъяны, поэтому может нападать, откуда ему будет угодно и в любое время. А мы, напротив, почти ничего о нем не знаем.

– Об этом я и говорю! – стоял на своем Бальтазар. – Даже ахия в известном нам мире не смогла догнать это чудовище, а вы собираетесь отправиться в его владения и схватить его там?

– С тобой нельзя не согласиться, Бальтазар Палузи, – у тебя есть веские причины отстаивать свое мнение, – перебил его я, – но нам надо пойти на риск. Ганнибал совершил то, чего никто от него не ожидал: он перешел через Альпы и таким образом застал Рим врасплох. Вам, пунийцам, это должно быть хорошо известно.

– Но Ганнибал потерпел поражение, – напомнил мне Бальтазар, и с этим я не мог не согласиться.

Как бы то ни было, Адад меня поддержал. Он показал пальцем на четверых оставшихся в живых охотников-пунийцев и спросил Бальтазара:

– Скольких еще вдов ты собираешься утешать?

После этого мне оставалось задать самый главный вопрос:

– Итак, кто отправится в недра земли? Я никого не могу принуждать. К тому же этот грот так тесен, что если людей будет много, они будут только мешать друг другу.

Я посмотрел каждому в глаза вопрошающим взглядом и указал пальцем на Сервуса:

– Сервус! Ты! Ты и Куал! Вы вдвоем отправитесь туда, а когда поймаете чудовище и вернетесь, я благословлю вашу любовь.

Бедняга Куал чуть было не потерял сознание от испуга, и я пояснил:

– Это просто субурские шутки. Туда отправлюсь я.

Да, я знаю, Прозерпина, трудно себе представить, что такая мокрая курица, как Марк Туллий, могла решиться на предприятие, заключавшее в себе больше опасностей, чем глубокая вонючая трясина. Но что мне оставалось делать? Я просто не мог не пойти туда, потому что сам решил командовать этими людьми и сам предложил такой план. Если бы я не возглавил экспедицию, то потерял бы всякую власть над ними, потерял свое достоинство и, вероятно, саму жизнь, потому что труса гораздо легче закопать в яму, затерянную в пустыне, чем смельчака. Постепенно мне открывалась великая истина: настоящая отвага зависит не от силы духа, а от обстоятельств.

– Тебе не придется идти туда одному, птенчик.

И такое решение приняла не только Ситир.

– И я. Я тоже пойду с тобой, – сказал Адад.

Услышав его слова, Бальтазар схватил брата за руку и отвел в сторону на расстояние нескольких шагов. Возможно, он хотел поговорить с Ададом наедине, но был так возмущен, что громко кричал, а со мной был Куал, который переводил мне его слова с пунического языка.

– Бальтазар говорит, что сейчас как никогда жалеет, что не заколол и не похоронил тебя в яме, когда имел такую возможность.

– По крайней мере, откровенно, – усмехнулся я.

– Адад отвечает, что ему придется пойти с тобой, потому что в противном случае, если ты добьешься победы без помощи братьев Палузи, тебе уже не придется делиться с ними добычей.

– А что еще? – спросил я.

– Бальтазар хочет присоединиться к вам, но Адад его останавливает. Он говорит, что братья не могут подвергнуться риску погибнуть вдвоем и оставить на произвол судьбы слишком старых родителей и слишком маленьких детей. Адад заявляет, что, как старший брат, он имеет право принимать решения.

Мы поняли, что Адад не изменит своего мнения, по тому, что он сделал затем: отошел от брата и сел возле трогательного крошечного храма, который воздвиг из глины внутри Подковы. Там он поцеловал фигурку Баала, зажег перед ней маленькую свечу, произнес короткую молитву, а потом присоединился к нам.

Итак, мы втроем направились к Логовищу Мантикоры в сопровождении остальных. С собой мы мало что взяли: мы с Ададом вооружились кинжалами и несли тонкие одеяла, несколько веревок, тыкву, служившую нам флягой, и еще кое-какие мелочи. А Ситир не взяла ничего: на ее нагом теле было только кольцо из Темного Камня.

– А ты не готовишься в путь? – спросил я.

За нее ответил Сервус:

– Ахии всегда готовы ко всему.

Логовище Мантикоры представляло собой просто узкую щель в земле, нору, напоминавшую рот с искривленными губами. Тесный лаз изгибался спиралью и уходил под землю. Ничего больше видно не было. Но братья Палузи, бывалые охотники, чувствовали что-то недоброе и молча смотрели друг на друга с выражением тревоги на лицах. Я сглотнул. Адад вызвался спуститься первым, и я согласился, безразлично пожав плечами: там, под землей, Голован не станет разбираться, в каком порядке мы проникали в его владения.

– Подожди! – воскликнул Бальтазар.

Он обнял брата, и мне почти никогда не доводилось видеть таких искренних объятий. Они были не просто близнецами – их связь напоминала единство ветвей и корней одного дерева. А сейчас земле предстояло их разделить.

Бальтазар посмотрел на меня глазами разъяренной пантеры:

– Если Адад не вернется, я убью тебя и брошу твой труп в эту самую щель. Можешь быть в этом уверен.

Адад, желая заставить брата замолчать, сказал серьезным тоном:

– Если я не вернусь, женись на моей жене. – И добавил, мрачно ухмыльнувшись: – Большой разницы она не заметит.

Мы все тихонько рассмеялись – искренне, но в этом смехе слышались грустные нотки. Потом Адад стал спускаться в щель, то хватаясь руками за выступы стен, то наступая на них, будто спускался по ступеням каменного колодца.

Затем наступила моя очередь. Я уселся на краю щели, спустив ноги вниз, как мальчишка, который боится прыгнуть в озеро и медлит на берегу. Мне стоило большого труда сделать первый шаг. Ситир опустилась рядом со мной на колени и приблизила свою голову к моей.

– Мне всегда внушали ужас две картины, – признался я. – Кинжал, который вонзается в мой желудок, и падение в бездонную пропасть, что для меня еще страшнее.

– Я знаю. Но не попадай в ловушку, которую всегда расставляет нам страх.

– Какая это ловушка?

– Страх всегда хочет заставить нас думать, что мы одиноки перед его лицом.

Она улыбнулась, и я впервые увидел в ее улыбке тень сострадания. И тут Ситир спросила:

– Скажи, птенчик: в твоих кошмарах, когда тебя пронзают кинжалом или когда ты падаешь в бездонный колодец, с тобой кто-нибудь есть?

– Нет.

– Вот видишь? Страх заставляет тебя чувствовать себя одиноким. А теперь скажи: сейчас ты один?

– Нет. Со мной спускается Адад и ты.

Она кивнула. Трудно объяснить, Прозерпина, как успокоил меня этот жест, потому что ахия была права: я и вправду не был одинок.

И мы отправились в подземелье: Адад, я, а за мной Ситир. Стены колодца неожиданно оказались теплыми. Голоса оставшихся наверху постепенно смолкли, а дневной свет перестал доходить до нас. Мы оказались на какой-то площадке, и нашим глазам открылся туннель. Адад зажег факел. Мы были под землей, в ее недрах.

* * *

С твоего разрешения, Прозерпина, я не буду рассказывать здесь о том, что случилось под землей. Скажу только, что мы провели там два дня и две ночи, и не более того, ибо повествование о наших приключениях в подземном мире заняло бы, наверное, вдвое больше страниц, чем весь мой предыдущий рассказ. Поэтому позволь мне пропустить эту часть истории. А результат нашего похода заключался в следующем: мы спустились вниз втроем и вернулись, как и надеялись, тоже втроем – но состав нашей троицы был иным.

Как ты можешь себе представить, Прозерпина, пока мы были под землей, те, кто остался на ее поверхности, сильно переживали, особенно Бальтазар и его охотники-пунийцы. Они думали, что наша вылазка будет длиться несколько часов, а то и меньше. Поскольку мы не возвращались, они пришли в отчаяние, рвали на себе волосы и спорили, как им следует поступить, но никак не могли решиться действовать. Из всех оставшихся в Подкове только у Куала не было никаких обязательств перед теми, кто отправился в недра земли, – ни с точки зрения морали, ни с точки зрения закона.

– Они не возвращаются, – говорил он Сервусу. – Давай убежим и отправимся в Утику.

Но Сервус не соглашался.

– Он твой доминус, – настаивал Куал. – Ты для него значишь меньше, чем дворовый пес. Скроемся сейчас, любимый, и нас никто никогда не найдет.

– Ха-ха! – засмеялся Сервус. – Когда ты понадобился Туллию Цицерону, он нашел тебя меньше чем за сутки, помнишь? Ты и вправду думаешь, что я остаюсь в этих пустынных местах из-за этого мальчишки-патриция? – Тут он перешел на крик: – Если это так, ты ровным счетом ничего не понял!

Все это я узнал спустя много месяцев, потому что в то время находился под землей. Но, как я тебе уже говорил, Прозерпина, на третий день мы вышли на поверхность земли. Мы вернулись к свету и к жизни по тому же пути, поднявшись из Логовища Мантикоры: я, Ситир и Голован, которого ахия тащила на спине. Он был связан, а в пасти у него был кляп. Мы действительно вернулись, но без Адада.

Охотники бросились к нам. Бальтазар схватил меня за плечи и тряс, добиваясь ответа:

– Где он? Где Адад?

Я посмотрел на Ситир, потом на Бальтазара, и произнес слова, которые были единственно возможным ответом на его вопрос:

– Адад не вернется.

Бальтазар обезумел от отчаяния, а охотники стали причитать на своем наречии. Казалось, никого не интересует наша невероятная добыча – Голован, которого несла на спине Ситир. Бальтазар в ярости требовал от меня объяснений.

– Мне очень жаль, – повторял я, – но твой брат не вернется.

– Я так и знал! Как он погиб? С достоинством или нет? Испытал ли он боль или не успел?

– Пожалуйста, умоляю тебя, – говорил я, понимая и разделяя его страдания, но твердо стоя на своем, – не настаивай. Этому нет объяснения.

Бальтазар в отчаянии то угрожал мне, то умолял меня говорить: он хотел знать подробности гибели брата, а я отказывался ему поведать. Наконец я снизошел к его мольбам и уступил, но все, что я мог, – пожать плечами и сказать:

– Ты не поймешь того, что случилось, потому что понять это невозможно. Другого ответа я дать тебе не могу.

Но его это не устраивало: Адад был ему братом – больше чем братом. От боли и ярости Бальтазар схватился за большой нож и стал размахивать им передо мной, рыдая и угрожая. Я поднял руку:

– Сейчас ты остался один во главе ваших людей! Веди же себя как должно!

Он не успокаивался. Не знаю, чем бы кончилась эта сцена, если бы поблизости не было Ситир. Ахия спокойно подошла к Бальтазару и без труда забрала нож у него из рук, словно обезоруживала пятилетнего мальчишку. Она бросила нож на землю, ласково провела пальцами по его затылку и сказала:

– Он не вернется.

Потом она отвела Палузи в сторону, где росли какие-то кусты, и мы увидели, что Ситир встала там на колени, а Бальтазар подчинился ей и тоже опустился на землю. Затем ахия нежно прижала его голову к своей груди, как раз там, где скрещивались перекладины креста. Он отчаянно зарыдал, словно вода хлынула из разбитого сосуда. Палузи обнимал Ситир и плакал навзрыд, содрогаясь всем телом. Сервус разумно предложил:

– Оставим их.

Между тем охотники связали Голована и поместили в остатки моего паланкина, который за время нашего отсутствия носильщики кое-как отремонтировали. Чудовище положили брюхом кверху и приковали его руки и ноги к земле при помощи колец, которые охотники возили с собой, чтобы усмирять диких зверей.

Вид Голована, Прозерпина, вызывал оторопь, хотя он и был пленен и крепко связан. Горячий ветер тех мест колыхал занавеси паланкина, и они дрожали, словно взгляд чудовища внушал им ужас. Представь себе круглые глаза цвета янтаря, удлиненный лысый череп… И его пасть: как только мы вытащили кляп, он тут же стал рычать и плеваться, как злобный лемур, показывая нам три ряда острых зубов. Мы не могли оторвать от него глаз и в то же время испытывали нарастающую тревогу. Если это и была победа, то какая-то странная.

Бальтазар неожиданно подбежал к нам, увидел эту орущую пасть и ударил в самую середину челюстей обухом своего топора. Мелкие белые осколки брызнули во все стороны.

– Да будет проклята флейта фавнов! – заорал я. – Если ты не умеешь держать себя в руках, выйди вон из моей палатки!

– Это ведь он убил Адада, правда? – кричал Бальтазар. – Кто же еще, если не он?

Четверо охотников схватили своего патрона за руки и постарались успокоить его. А я, со своей стороны, заставил замолчать Голована: мне понадобилась помощь всех носильщиков, чтобы обездвижить голову монстра, набить его пасть мелкими камнями и наложить сверху на морду, лишенную губ, плотную повязку.

Теперь, когда наш пленник смолк, мы немного успокоились. Больше всего внимания чудовищу уделял Куал, который ранее оказался первым свидетелем его появления на поверхности земли. Теперь оно лежало связанным у его ног.

– Откуда могло взяться это существо? – задал он вслух вопрос, который вертелся во всех наших головах.

– Тебе лучше нас должно быть это известно, – язвительно сказал ему Бальтазар, который к этому времени немного успокоился. – Ты же родился в этих местах.

– Нет-нет, – решительно возразил ему Куал, – такие твари здесь никогда не водились, поверь мне.

– Он явился из подземного царства, – заявил я.

– Ерунда! – возмутился Бальтазар. – Под землей никто не живет.

– А ты откуда знаешь? – спросил его Сервус. – Небеса состоят из светоносного эфира и никаких плотных тел удерживать не могут, поэтому камни падать оттуда никак не должны и все же иногда падают.

Бальтазар все равно отвергал эту идею. Я вздохнул и сказал:

– Ты не был с нами под землей. Туннелю нет конца, и он уходит в самые недра земли. И смотрите, что было с собой у Голована.

Ситир вынесла на поверхность не только монстра, но и мешок, узлы которого сейчас развязала. Оттуда появились два странных существа: их цилиндрические туловища были не длиннее руки взрослого человека. Своим видом они напоминали больших кальмаров, только вместо щупальцев вокруг их ртов располагались какие-то отростки, похожие на маленькие лопатки. Как только Ситир выпустила их из мешка, они тут же бросились на землю и стали ее сверлить, заглатывая песок и глину, которые потом вылетали из отверстий, расположенных на боках этих существ. При этом они издавали своеобразный шум, напоминавший храп гигантского быка, и мы с Куалом сразу его узнали: пастух слышал его перед тем, как чудовище появилось из-под земли, а я в ту ночь, когда оно напало на мой паланкин.

– Наш старый знакомый приручил около сотни таких тварей, – добавил я, – и использовал их для рытья туннелей. И вы можете сами убедиться: работают они очень быстро.

Пока я произносил эти слова, два «кальмара» успели исчезнуть под землей. Мы снова стали рассматривать нашего пленника, созерцание которого порождало множество вопросов. Кто он? Откуда явился к нам? И зачем? Почему он убивал людей? Я знаю одно, Прозерпина: когда группа людей задается несколькими вопросами сразу, она не отвечает ни на один.

Я встал на колени рядом с Голованом, чтобы разглядеть его получше и осторожно провел рукой по его груди: твердая поверхность под моими пальцами оказалась не чешуей, как чудилось на первый взгляд, а неким подобием кольчуги. Однако если люди обычно делали кольчуги из маленьких сплетенных вместе колечек, то его броня состояла из крошечных пластинок, плотно прилегавших друг к другу. Я попробовал отделить одну из них двумя пальцами, но она не поддавалась, и мне пришлось прибегнуть к помощи Бальтазара, который не без труда отковырнул одну из пластинок своим маленьким ножом и протянул ее мне. Я поднес пластинку к глазам и страшно удивился:

– Это не кожа и не металл!

Нет, его бронь была из другого материала. Представь себе, Прозерпина, наше удивление, когда мы разглядели, что эта «пластинка» была живым существом, каким-то насекомым, похожим на жучка с плоским панцирем. Он дрыгал ножками, пока я держал его двумя пальцами, перевернув на спинку. Получается, броня Голована состояла из множества маленьких насекомых, сцепившихся друг с другом, словно дисциплинированная когорта крошечных солдат, выстроившихся по команде.

Мы снова начали рассматривать монстра и его невероятную, ни на что не похожую фигуру. Ростом он был с не очень высокого человека, но его руки и ноги, по крайней мере по отношению к худому туловищу, оказались длиннее, чем у людей. Пальцы рук состояли из четырех фаланг, а не из трех, как у нас, а большой был почти таким же длинным, как остальные. Голован носил штаны, но не такие длинные, как у галлов, которые закрывают ноги до щиколоток, а короткие, только до колен, похожие на те, что носят наши солдаты. Палузи потянул на себя разом обе штанины, решив раздеть монстра, – штанины были сделаны из какой-то странной эластичной материи, напоминавшей змеиную кожу.

Нижняя часть тела Голована обнажилась, и все мы с нездоровым любопытством стали разглядывать место, где рассчитывали увидеть половые органы, но нашим глазам открылась только ровная кожа, неинтересная, как ссадина на коленке.

– Вы видите то же самое, что и я? – Мне трудно было поверить своим глазам.

– Я вижу, что не вижу ничего, – ответил Бальтазар.

Сервус задал вопрос, более свойственный исследователю природы:

– Но как же они тогда размножаются?

Меня этот вопрос совершенно не волновал, и, будучи истинным сыном Субуры, я решил поддеть Куала:

– Если бы твои клиенты оказались такими, ты бы просто умер с голоду.

Но всем было не до смеха.

Я уже говорил тебе, что нижние конечности Голована были похожи на ноги страуса, но при ближайшем рассмотрении обнаружилась и еще одна деталь: нам казалось, что он ходил босой, но мы ошибались. Он носил некое подобие носков, плотно прилегавших к его ногам. Бальтазар стянул их с чудовища, и, к нашему удивлению, они вдруг ожили, стали извиваться и вырвались из рук пунийца! Оба носка упали на землю и поползли, двигаясь неуклюже, как осьминог, оказавшийся на берегу.

– О вонючий бздеж Юпитера! – закричал я.

Все машинально расступились, только Ситир взяла один «носок» в руки, не испытывая ни страха, ни отвращения. Он был похож на длинную сумку, корчился в воздухе и извивался. Я посмотрел внутрь «носка»: на его внутренней стороне шевелились, словно лапки жука, крошечные щупальца.

– Надень его, – приказал я Сервусу.

Но Ситир избавила моего раба от неприятной операции и сама натянула носок на свою ногу.

Носок-осьминог плотно прилег к ее ступне и щиколотке, будто слившись с ними. Ситир подтвердила:

– В нем очень удобно: он мягкий и сразу приспосабливается к ноге, лучше любой обуви.

Я не знал, что и подумать. Меня прошиб озноб: кем был этот народ, приручивший насекомых и прочих тварей, подобно тому как мы научились подчинять своим интересам кожу и металл?

– Выньте кляп у него изо рта, – распорядился я. – Немедленно!

Мой приказ выполнили. Монстр, вероятно, понял, что я хочу с ним говорить: он молча устремил на меня взгляд, а я стучал себя раскрытой ладонью в грудь и повторял: «Марк, Марк Туллий».

– Ты уже знаешь, что меня зовут Марк. Однажды ночью ты называл меня по имени, помнишь? А как тебя зовут? Как твое имя? Представься нам!

И тогда он сказал: «Текто» или что-то в этом роде – и засмеялся. Уверяю тебя, Прозерпина, он смеялся от души, повторяя: «Тек-то, тек-то, тек-то», словно молился или отдавал какое-то распоряжение, – понять это было трудно. Он произносил это слово не переставая, с таким презрением, что я был вынужден наконец снова заткнуть ему рот.

– Дай мне твой топор, – сказал я Палузи.

– Зачем тебе? – спросил он.

– Надо узнать, из чего сделан этот тектон, тектоник, или как еще он там называется.

– И ты для этого собираешься разрубить ему голову топором? – Такая идея ему не понравилась.

– О нет! Я хочу только отрубить ему одну руку, чтобы посмотреть, можем ли мы в случае необходимости убить его, как любое живое существо.

Палузи преградил мне дорогу:

– И думать об этом не смей!

– Подумать только! – съязвил я. – Совсем недавно ты желал ему смерти, а сейчас не позволяешь мне пролить несколько капель его крови.

– Если ты его изувечишь, наш товар потеряет в цене.

– Наш? – засмеялся я. – Все видели, что монстра притащила на спине ахия, а она здесь со мной, а не с вами.

– А я думаю, что ты плохо знаешь обычаи африканских охотников. Когда две группы объединяются, они должны делить пополам всю добычу.

Я обратился к Куалу:

– Это действительно так?

Юноша кивнул:

– Да, Бальтазар Палузи прав. Таков здешний обычай.

– Ну хорошо, в таком случае не будем больше спорить, – сдался я. – Меня учили уважать местные традиции.

Все успокоились, а я, воспользовавшись тем, что они отвлеклись, быстрым движением выхватил топор из-за пояса Бальтазара, нанес точный удар по запястью левой руки тектоника и отсек ему кисть начисто. Из культи сразу же хлынул поток отвратительной темно-синей крови. Какая она была густая и мутная!

Бальтазар Палузи схватился за голову, а Сервус от досады взвизгнул. Голован орал и корчился от боли.

– В Субуре такой обычай: если мы договариваемся делить все пополам, то каждый – хозяин своей половины, – сказал я. – А коли так, одна рука тектона моя.

Не успел я договорить, как заметил, что все смотрят не на меня, а на отрубленную кисть, которая побежала, словно паук! Пальцы служили ей ногами, и бежали они с бешеной скоростью! Рука металась как сумасшедшая, не зная, куда ей деться! Представь себе, Прозерпина, какой ужас! Каждый раз, когда она натыкалась на чью-нибудь ногу, ее владельцу приходилось подпрыгивать, чтобы ее пропустить. Наконец рука нашла выход и бросилась наутек, а мы побежали за ней. След синей крови указывал нам путь. Она пробежала шагов тридцать или сорок, словно курица, которой отрубили голову, и замерла, в изнеможении упав ладонью вверх. Бальтазар в ярости пнул ее ногой с такой силой, что она взлетела голубем.

Потом, разгневанный, он вернулся в паланкин в сопровождении четверых своих охотников, посмотрел на пленного монстра и, встретив его помутившийся взгляд, заявил:

– С двумя руками или только с одной, этот проклятый Голован нас обогатит. Адад этого хотел, и его желание исполнится.

Он был прав. Все мы окажемся в выигрыше. Пунийцы получат золото и серебро, а я – славу и почет. Однако Бальтазар тут же забыл о прозе жизни и снова начал стенать.

– Зачем человеку все золото мира, если он потерял брата? – возопил он, воздев взор к потолку и взмахнув руками.

И Бальтазар вышел из паланкина, с трудом сдерживая слезы. Охотники расступились, давая ему пройти, уважая его горе. Никогда мне не доводилось видеть такими грустными людей, которым посчастливилось найти сокровище.

7

На этом сия история должна была завершиться. По крайней мере, так мы считали и думали только о длинной дороге до побережья: нам надо было добраться до Утики, а потом до Рима и привезти с собой Голована – наше сокровище и трофей. Культю руки мы ему забинтовали.

Но прежде чем покинуть наш лагерь, нам следовало подготовиться к перевозке тектона, чтобы доставить его в Рим целым и невредимым, а эта задача оказалась нелегкой. Надо было соорудить прочную клетку на колесах и обеспечить ему пропитание: оказавшись в плену, Голован ничего или почти ничего не ел. Мы подкладывали ему разную дичь, крупу и овощи, как кормят диких зверей в зверинце. (Кто бы осмелился приблизить ложку к этой жуткой пасти?) Все напрасно. Вечно голодное чудовище согласилось съесть только пару ломтиков копченой свинины.

– Теперь все ясно! – шутя сказал я Бальтазару и Сервусу. – Головану нравятся только свинина и человечина. А это, по словам философа, говорит о том, что между нашими видами много общего.

Как это ни странно, моя шутка оказалась правдой: тектоник питался мясом свиней и людей. Ничего больше он не ел.

– Смейся, сколько тебе угодно, – ответил мне Бальтазар очень серьезно, – но подумай, что мы будем делать, когда от окорока ничего не останется.

– Разве тебе не ясно? Мы убьем рабов: сначала самых толстых, а потом худых.

Я сказал это, потому что мои носильщики в этот момент находились поблизости, и бедняги задрожали, как озябшие котята. Мне пришлось их успокоить:

– Это шутка, бездельники.

Я поискал глазами Ситир. Ей всегда нравилось уединяться, и сейчас, выйдя за пределы Подковы, она уселась на большой камень, скрестив ноги, и устремила взор на горизонт. Поскольку ахия интересовала меня гораздо больше, чем питание тектоника, я подошел к ней. После возвращения из похода в Логовище Мантикоры мы еще не успели поговорить, и мне хотелось начать беседу в самом сердечном тоне.

– Мы с тобой прекрасно знаем, что случилось там, в недрах земли. Так скажи, не думаешь ли ты, что птенчик разбил свою скорлупу?

Ситир пошла на небольшую уступку, но никакого восхищения не выразила.

– Когда птенец выходит из скорлупы, – сказала она, – он не перестает им быть, а лишь начинает.

В нашем мире до Конца Света, Прозерпина, существовала строгая иерархия, и женщины находились в ней лишь на одну ступеньку выше рабов. А любить то, что нас учат презирать, очень трудно. Возможно, именно поэтому меня так влекло к Ситир: она не была похожа ни на одну знакомую мне женщину. К тому же нас, естественно, роднило все пережитое вместе под землей: два дня и две ночи блужданий по туннелям, вырытым Голованом. Если ты подвергаешься опасностям вместе с другим человеком, то невольно привязываешься к нему и он становится тебе близок.

Я отважился положить руку ей на бедро, но она в своей обычной манере остановила меня.

– Уходи, – сказала она резко. – Мне надо медитировать.

Так бесславно для меня окончились, даже не успев начаться, любовные утехи. Сервус, желавший быть полезным, весьма некстати подошел к камню, где мы с Ситир вели беседу.

– Доминус, я подумал, что мы бы могли отправиться на серебряный рудник и закупить там свинину, чтобы кормить тектоника.

По какой-то непонятной мне причине Сервуса всегда интересовал этот рудник. Меня это раздражало: римскому патрицию никто не может указывать, что надо делать, а домашний раб – тем более.

– Возможно, мой приятель Гней-Кудряш был прав: вас надо пороть просто постоянно и без всяких на то причин, а не за провинности или по закону!

Его дерзость и непреклонность Ситир привели меня в скверное настроение. Я схватил колючую ветку и уже собирался привести свою угрозу в исполнение, когда Ситир начала бить странная дрожь: она закатила глаза, ее кожа покрылась мурашками, а тело сотрясли судороги.

– Что это с ней такое? – испугался я.

Сервус пояснил:

– Ты уже знаешь, доминус, что ахии медитируют, чтобы почувствовать эмоции, витающие в воздухе. Именно так она нашла тебя в Риме.

– Наверное, она сейчас чувствует что-то не слишком приятное, – заметил я.

– Она сейчас ведет себя как человек, который почувствовал жуткую вонь. Если от тухлого мяса исходит отвратительный запах, почему гнилые души, в которых живет лишь зло, не могут распространять вокруг себя смрад?

Губы Ситир покрылись слюной, а ее глаза без зрачков внушали ужас. Она пробормотала какие-то слова на странном древнем наречии, резко причмокивая. Сервус приложил ухо к ее губам, но быстро отпрянул, словно чего-то испугался.

– Что она сказала? Переведи! – приказал я.

Сервус встревоженно проглотил слюну:

– «Ужас… ужас». Вот что она говорит.

Я не разбирался в ахиях и не верил, что они обладают способностями, которые им приписывали, но научился уважать Ситир за те двое суток, что мы провели под землей, и сказал себе: «Возможно, она восприняла чувства Голована». Но чудовище было крепко сковано и связано в моем паланкине и теперь не представляло опасности. Тут меня одолели сомнения: «А достаточно ли крепко он связан?» На всякий случай я вернулся в Подкову, с каждой секундой ускоряя шаг, как человек, который предвидит какое-то несчастье. Я не задержался даже, когда поравнялся с Палузи и его охотниками, которые споро работали, сооружая клетку на колесах. Возле паланкина не было стражи.

– Бальтазар! – крикнул я. – Я же тебе сказал, что Голована надо сторожить!

– Мне не хватает рабочих рук. Не беспокойся, на нем кандалы, каких не было и на Персефоне[47], когда ее похитили, – ответил он.

Но я не доверял его словам. Занавесь на входе в паланкин раздувалась, словно маленький парус. Встревоженный, я вошел внутрь.

Голован сидел на своем месте. Его руки были связаны за спиной и прикованы к столбу, который Бальтазар предусмотрительно велел вкопать в землю. Я не заметил ничего странного, на всякий случай проверил все его путы, желая убедиться, что нет никакого подвоха, но все было в порядке. Я облегченно вздохнул. Голован смотрел на меня с гневом и ненавистью, а я взирал на него с неприязнью и любопытством; потом я заговорил:

– Мне бы хотелось узнать о тебе как можно больше. Кто ты? Откуда именно ты явился? Как ты родился, если у твоих сородичей нет фаллоса? И какие мысли витают в твоей вытянутой голове? Чего ты ждешь в этой жизни? А после смерти? – Тут я вздохнул. – Как бы то ни было, в твоих жилах течет кровь, хотя и грязно-синяя, и тебя можно ранить.

Его глаза были гораздо больше человеческих и казались янтарными озерами. Он захохотал и, смеясь, раскрыл свою пасть гораздо шире, чем это делают люди: ясно, как никогда раньше, моему взору предстали три ряда зубов.

Я ответил на его смех с издевкой, как это принято в Субуре:

– Смейся, сколько тебе будет угодно, мой бобовоголовый друг! Посмотрим, как ты повеселишься в нашем цирке. А когда всем наскучит на тебя смотреть и ты перестанешь быть новинкой, тебе предстоит множество разных развлечений. Вероятно, тебя выпустят на арену, где тебя будет ждать бык с факелами на рогах, или привяжут к хоботу слона и натравят на тебя медведей и носорогов. Вот тут-то ты и посмеешься.

Мы оба хохотали: я смеялся над ним, а он – надо мной. Ты согласишься со мной, Прозерпина, что картина была глупейшая: каждый из нас считал другого круглым идиотом. И вдруг мне пришла в голову мысль: «Учитывая его нынешнее положение, что позволяет ему считать меня глупцом?» Я вспомнил судороги Ситир и задал себе вопрос: «Что могло ее так взволновать?» Даже когда ахия почувствовала, что Голован рыщет вокруг Подковы, она так не беспокоилась. Чем же можно было объяснить ее страшную тревогу?

Я обернулся. И увидел их. Прямо за своей спиной.

У входа в паланкин. Два тектона.

Они размахивали какими-то странными мечами, лезвия которых были зазубренны с обеих сторон. Головы их защищали полукруглые шлемы, а туловища – кольчуги, подобные той, которую носил Голован. Чудища смотрели на меня четырьмя большими желтыми глазами. И не смеялись.

Меня пробил озноб. Я не слишком воинственно взвизгнул и протянул руку за мечом, который лежал без ножен на сундуке, но, будучи ужасно незадачливым фехтовальщиком, впопыхах схватил его за лезвие и сразу же бросил на землю. По глупости я только сам себе поранил руку и упал на колени, призывая кого-нибудь на помощь, хотя и знал, что это бесполезно. И в эту минуту, когда оба тектоника уже бросились ко мне, случилось чудо: чудовища замертво рухнули на землю.

Ситир одновременно метнула в их спины два копья охотников-пунийцев, которые пробили их тела насквозь. Я не мог поверить своему счастью; сердце у меня билось, как у кролика. А Ситир, напротив, заговорила со мной совершенно равнодушным голосом, точно убивать одним ударом двух тектонов было для нее делом привычным.

– Иди сюда, птенчик, – просто сказала она. – Ты должен это увидеть.

Когда я шел к выходу, мне пришлось перешагнуть через два трупа, из которых на пол паланкина струились ручьи синей крови. Ситир проводила меня к той части заграждения из стволов и ветвей, которая находилась как раз напротив Логовища Мантикоры. Там копошились десятки тектоников, словно муравьи возле муравейника. Одни собирали повсюду камни и складывали из них неровную стену, кольцом окружавшую отверстие, из которого они выползли на свет. Другие затачивали длинные поленья и всаживали их между камнями остриями наружу, создавая крепость, похожую на ежа. Эта картина привела меня в отчаяние.

Я уселся на землю спиной к этому страшному зрелищу, уронив голову на грудь. Бальтазар Палузи не понимал моего отчаяния.

– Что с тобой? Эти чудовища нас не заметили, – сказал он. – Мы можем воспользоваться этим и скрыться.

Пуниец настаивал на том, чтобы мы немедленно отправились в путь. Но тут я вскочил на ноги и закричал в ярости:

– Не говори мне больше о том, что мы можем или не можем сделать! Речь идет не об этом! Думай о том, как ты должен поступить, что мы должны сделать!

Но Бальтазар не понимал меня. И остальные тоже.

– Вы, плебеи, подобны насекомым! – негодовал я. – Вы думаете лишь о том, как пожрать, перепихнуться и сбежать! Посмотри снова на эту проклятую дыру: раньше оттуда вылез один Голован, а сейчас там уже тридцать или сорок бобовоголовых чудовищ. Не кажется ли вам, что это явление достойно того, чтобы мы задумались о происходящем?

Все смолкли, и только Сервус дал мне разумный ответ:

– Да, об этом стоит подумать. Если из щели сейчас выползли сорок чудищ, – добавил он, а все остальные внимательно слушали, – то почему оттуда не может появиться четыре сотни монстров?

– Вот именно! – воскликнул я. – Или четыре тысячи!

– Тем более надо отсюда немедленно сматываться! – закричал Бальтазар.