– Она умерла в прошлом году.

Госпожа Вольф кивнула, словно эта смерть была всего лишь горькой закономерностью.

– Фрида во второй раз вышла замуж и со своим мужем Ресслером живет в Билефельде. Что касается Карла Ханке – неужели молодые люди совсем не знают нынче немецкую историю? Говорили о нем всякое: и что он через Испанию в Аргентину сбежал, и что попал в американский плен, и что его повесили немецкие солдаты, и что его то ли забили насмерть, то ли расстреляли чехи… В пятидесятом году Фрида по суду признала его умершим, но я думаю, что он жив до сих пор. Он был одним из лучших.

Она выпрямилась и улыбнулась мне:

– По отношению к Магде он вел себя как рыцарь, добровольцем записался в танковые войска, самоотверженно оборонял Бреслау – недаром его любил фюрер.

8

Она была права. Гитлер действительно любил Ханке, любил настолько, что незадолго до своей смерти назначил его вместо Гиммлера рейхсфюрером СС. Жители Бреслау не простили ему, что человек, на котором лежала ответственность за превращение города в крепость, за его оборону и последовавшее затем разрушение, человек, обещавший отстаивать город до последнего солдата, второго мая 1945 года сбежал – со взлетной полосы, которую жители Бреслау построили, понеся большие потери, откуда не стартовал и куда не приземлялся ни один самолет, кроме «аиста» Физелера[51]: Ханке держал его в укрытии и воспользовался им, чтобы покинуть город. Вполне возможно, что он сбежал не из трусости, а для того, чтобы встретиться с Шёрнером, которого Гитлер за несколько дней до своей смерти назначил новым главнокомандующим.

Ничто не свидетельствовало о том, что он был трусом. В 1939 году он добровольцем отправился на фронт, хотя мог преспокойно оставаться в Берлине в должности секретаря Геббельса, а еще до этого он посмел вступить в спор с Геббельсом, который плохо обращался со своей женой Магдой, потому что был влюблен в актрису Лиду Баарову, а еще до этого он ради партийной работы рисковал своим местом учителя и даже потерял его. Он был умелым и предприимчивым организатором, и, когда никто в Берлине не захотел предоставлять партии помещения для собраний, он договорился о выступлениях Геббельса в берлинском теннисном зале; он организовал службу военных корреспондентов и сам тоже писал статьи. Одновременно он не раз запускал руку в партийную кассу, в крепости Бреслау окружил себя роскошью, был твердолобым, заносчивым и беспощадным. Да, Герда Вольф была права, Карл Ханке в самом деле был совершенным творением нацизма, «лучшим из лучших»!

Когда я рассказал Максу о карьере Ханке, он даже прищелкнул языком. Он сгорал от любопытства, слушая мои долгие телефонные разговоры о Ханке, которые я вел с одним из знакомых историков.

– Храбрость – это ведь хорошо, да?

Мы сидели на балконе и ужинали. Я всегда думал, что хорошо, наверное, быть отцом и объяснять сыну, как устроен мир, – возможно, мне в детстве не хватало этих рассказов, ведь у меня не было отца. Я не знал, что дети, задавая трудные вопросы, считают их легкими и ожидают простых ответов, поэтому, слыша сложный и взвешенный ответ, они бывают недовольны. К тому времени я это уже понял. Я взглянул на вечерний небосклон, отпил глоток вина и приготовился к тому, что Макс будет недоволен моим ответом.

– Храбрость – это хорошо, если речь идет о добрых делах. А если речь идет о чем-то плохом, то храбрость – это…

Я помедлил. Сказать «нехорошо» – слишком слабо, сказать «плохо» – слишком сильно.

– Храбрость – это плохо?

– Тут ведь дело обстоит так же, как с усердием. Если ты усердно делаешь что-то хорошее, то твое усердие хорошо. Если же ты усердно роешь яму, чтобы в нее свалился твой сосед и сломал себе ноги, – это плохо. А стало быть, если то, что ты роешь яму, – плохо, то и усердие, с которым ты ее роешь, нехорошо.

Макс задумался так глубоко, что между бровями у него образовалась складка.

– А если бы Ханке был трусом, то он был бы хорошим?

– Храбрый или трусливый, усердный или ленивый – если дело неправое, то это уже не имеет значения.

В самом ли деле это так? Разве трусость и леность, которые препятствуют выполнению плохих дел, не являются добродетелями?

Макс тоже меня об этом спросил:

– А если я буду лениво копать яму, она получится неглубокая и сосед себе ничего не сломает?

Этот сюжет отвлек его в другую сторону.

– А вообще ведь, если я рою яму соседу, я же сам в нее упаду, да?

– Это совсем другая история.

Вместо того чтобы последовать за новым поворотом разговора, я решил завершить прежнюю тему:

– Смысл храбрости, усердия, бережливости и аккуратности зависит от того, на какое дело они направлены.

– А если я сам не знаю, что хочу купить, когда коплю деньги и проявляю бережливость?

На секунду я было подумал, что Макс надо мной смеется. Однако на лбу у него снова образовалась складка, и взгляд его был серьезен.

– Накопишь и потратишь на что-нибудь хорошее.

– А если я потрачу их на что-нибудь плохое?

Тут я понял, что, ответив Максу так, как я считал правильным, я сказал то, во что сам не верил. Пусть храбрость и не такая большая добродетель, как справедливость, правдивость или любовь к ближнему, она как-никак добродетель, и уж если этот Ханке существовал на свете, то, по мне, лучше бы он был храбрым, чем трусливым. Мне не нравятся лентяи, и я не люблю, когда люди не умеют обходиться с деньгами, не люблю, когда они переворачивают свою жизнь вверх дном. Я ведь сын своей матери. Мне не хотелось продолжать разговор с Максом о том, хорошим ли целям служат усердие и прилежание, которых я ожидал от него в учебе, или порядок, который он должен был поддерживать в квартире. На первый вопрос Макса мне следовало ответить так: да, быть храбрым хорошо, но одной храбрости недостаточно. Однако я упустил момент. Поэтому я сказал:

– Потратить на что-нибудь плохое? Нет уж, будь добр, воздержись.

9

По справке я узнал номер телефона Маргареты, сестры Барбары. Я позвонил ей, и едва я назвал свою фамилию, как она перебила меня:

– Я уже и не надеялась, что вы объявитесь.

– Вы…

– Я несколько лет назад ждала, что вы позвоните. Когда вы виделись с моей сестрой?

– Это было, как вы сами говорите, несколько лет назад.

– Барбара мне рассказала тогда, что вы интересуетесь тем, кто мог написать о нас в своем романе и что по этому поводу есть в бумагах, оставшихся от матери. Вам это еще важно знать?

– Да, важно.

– Приходите в субботу в одиннадцать. Если захотите сделать копии, прихватите с собой копировальный аппарат.

Она повесила трубку.

Я раздобыл копировальный аппарат и в субботу в точно назначенный час был у ее дверей. Чтобы не опоздать, я приехал пораньше и ждал в машине за углом. Маргарета Биндингер жила в пригородном районе, отстроенном в пятидесятые годы, занимая половину двухквартирного дома с садом. В таком вот районе я бы с удовольствием провел свое детство. Мы с матерью по воскресеньям иногда гуляли там, и я с завистью смотрел, как все здесь практично и удобно устроено: дома с подвалами и с высокими чердаками, с балконом на втором этаже и с туалетом внизу при входе, сады с террасой, качели, перекладина для выбивания ковров, фруктовые и декоративные деревья, овощные грядки, а по улицам носились дети на роликовых коньках, размечали мелом на асфальте площадки для футбола и лапты, расчерчивали квадраты для игры в классики. Сейчас и дети, и деревья выросли, в садах остались только газоны, декоративные кусты и цветочные клумбы, а улицы заполнены тесно припаркованными автомобилями.

На садовой калитке снаружи была кнопка звонка, а ручка была внутри. Я не решился просунуть руку сквозь прутья и открыть калитку и позвонил. Дверь в дом отворилась, Маргарета Биндингер сказала:

– Надеюсь, вы откроете калитку без моей помощи.

Она стояла на пороге и ждала, пока я подойду к дому. Роста она была невысокого, худенькая, с землистым лицом, на котором застыла гримаса, отчетливо говорящая мне, что она хочет от меня поскорее отделаться. Не отвечая на мое приветствие, она показала на копировальный аппарат и спросила:

– Он много тока потребляет?

– Я не знаю. Я вам, конечно же…

Она отмахнулась:

– Я вовсе не собираюсь брать с вас деньги за электричество. Просто аппарат очень компактный, и я подумала, не купить ли и мне такой же.

Она повернулась и пошла в дом. Только теперь я заметил, что правая нога у нее короче левой и она опирается на палку. Она провела меня в комнату, выходящую окнами на улицу, и предложила сесть за большой стол на один из шести стульев. На столе лежала папка, она села напротив.

– Я…

Она снова знаком прервала меня. Не дав мне объяснить все толком, она стала задавать короткие вопросы, ожидая таких же коротких ответов, и проявляла явные признаки нетерпения, если ответы получались длиннее. После того как я рассказал ей о Карле и о том, как искал автора этой книги, она спросила:

– А почему, собственно, вас интересует этот автор?

– Он был знаком с моими дедушкой и бабушкой, он знает места, где я провел детство, он написал роман, окончание которого я очень бы хотел прочитать, ну и наконец, мне просто любопытно.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

– Нет, вам не просто любопытно… А впрочем, меня это не касается. Барбара сказала, чтобы я вам помогла, так отчего же не помочь? Бумаг, кстати, не так уж и много.

Она положила ладонь на папку.

– Мама не вела дневников. Она хранила письма – письма своих родителей, своей лучшей подруги, моего отца и наши с сестрой письма. Несколько писем написаны человеком, о котором я не знаю ни кто он такой, ни где они познакомились.

Она поднялась из-за стола.

– Оставляю вас одного. Позовите меня, когда закончите.

Я раскрыл папку.

10

Глубокоуважаемая фройляйн Беата!
Все имеет свои причины. Имеет свои причины и то, что Вы находитесь в тех краях, в которых мир цел и невредим, а я пребываю там, где век вывихнулся из суставов. Имеет свои причины и то, что мы встретились друг с другом. И то, что Вы меня не любите, тоже имеет свои причины.
Вы сказали мне об этом три дня назад. Сказали с такой добротой, с таким изяществом и теплом, что я по-своему счастлив, хотя и не обрел того счастья, которое искал. Можно любить кого-то и быть нелюбимым и воспринимать это как несправедливость. Однако существует справедливость безответной любви.
Я прибыл на позиции вчера вечером, а с раннего утра начался бой. Великолепно!
Благодарю Вас, что Вы в ту пору, когда я был рядом с Вами, позволили мне сделать Вас наперсницей моих мыслей. Вы позволите Вам писать?
Ваш Фолькер Фонланден 17 января 1942 года

Следующие письма, написанные с перерывом в несколько недель, были примерно того же содержания: несколько фраз о мире в целом, несколько фраз о войне, несколько фраз о Беате. Фолькер Фонланден сравнивал Беату с утренней зарей, с вечерней и утренней звездой, с теплым дождем, с воздухом после грозы, с глотком воды после дня, проведенного под палящим солнцем, и с теплом очага после ночи, проведенной на снегу. Мне очень понравился пассаж об утренней заре.

Нет, Беата, Вы вовсе не напоминаете мне ту утреннюю зарю, которая медленно наступает и постепенно заливает весь мир ярким светом. Есть ведь и другая утренняя заря, она длится недолго и отличается особой силой, прогоняет ночь в один миг, сгоняет с полей туман и дает дню возможность вступить в свои права. Вы напоминаете мне именно такую утреннюю зарю. Однажды в одной стране произошла революция, и сигнал к ее началу дал своим выстрелом военный корабль, и этот выстрел определил победу революции, и назывался этот военный корабль – «Аврора», то есть утренняя заря. Вы ведь знаете, что одним только словом Вы можете устроить революцию, переворот в моей жизни, ведь правда?


Потом, где-то с конца лета, письма на время прекратились. Письмо, присланное к Рождеству, поясняет, что произошло. По этому письму можно понять, что письма, написанные весной и летом, отозвались в сердце Беаты и вызвали в нем новые чувства.

Дорогая Беата!
Прошлой зимой я писал тебе, что ты открыла мне глаза на то, что существует справедливость безответной любви. Что, по-твоему, я имел под этим в виду?
Безответная любовь не успокоится до тех пор, пока не отвергнет ту любовь, которая когда-то ее отвергла. Таким вот образом она творит справедливость, в ином случае она этой справедливости не заслуживает.
Мы прекрасно провели с тобой лето, но что прошло, то миновало. Будь счастлива! Возвращаясь на фронт, я встретил девушку, которая мне приглянулась. Ты знаешь, как это бывает.
Фолькер Рождество 1942 года

Следующее письмо пришло через полтора года. К нему приложена вырезка из газеты.

Моя глубокоуважаемая, дорогая Беата!
Не сердитесь за тот портрет, который я здесь набросал. Я знаю, Вы не любите привлекать к себе внимание и не хотите, чтобы это делали другие. Но я написал эту вещицу не поэтому. Я написал ее не для Вас, а для воинов на поле брани. Разве Вы не будете хоть немного гордиться тем, что Ваш образ стоял перед моими глазами, а теперь он будет стоять перед глазами этих воинов?
Мне кажется, Вы обязаны гордиться.
Ваш Фолькер 12 июня 1944 года

Статья занимала половину газетной страницы, называлась «Мы сражаемся и за это» и была подписана Фолькером Фонланденом.

Она не любит меня. Она сказала мне об этом, когда я в последний раз был дома в отпуске. Я ей нравлюсь, но я не тот, о ком она мечтает, и она знает, что встреча с ним еще впереди, и она ждет его. Иногда я спрашиваю себя, где воюет этот человек: в Италии, во Франции или в России? А может, он воюет где-то здесь, бок о бок со мной? У этой девушки светлые волосы, голубые глаза и веселые губы. Она любит смеяться, и смеется громко. По ее высокому лбу сразу видно, что за ним живут хорошие мысли, а по подбородку заметно, что ее волю никогда не сломить. Когда рвутся бомбы, она храбро смеется и продолжает делать свою работу. У нее крепкие руки, и она умеет трудиться. Она высокая, стройная, и когда ты видишь ее походку, тебе хочется пригласить ее на танец.
Она не любит меня. Однажды она полюбит моего фронтового товарища, того, кого она ждет. А меня однажды полюбит другая девушка. И она тоже задорно смеется, когда падают бомбы. И она тоже трудится не покладая рук, трудится, расчищая завалы, трудится на фабрике и в поле. И она тоже ждет меня, но пока она об этом еще не знает.
Многие из нас сражаются, защищая своих жен и детей. Мы знаем, что каждый выстрел, который поражает врага, каждое удачное наступление, каждая крепкая оборона защищает дорогих нам людей. У тебя нет ни жены, ни ребенка? У тебя нет подруги? У тебя есть подруга, но она любит другого? Ты любишь девушку, а она тебя не любит? Пусть ты и не знаком еще с ней, однако где-то есть прекрасная немецкая девушка, которая назначена тебе судьбой. Девушка, которая дерзко смеется и трудится не покладая рук, которая ждет тебя. И ее нужно защищать так же надежно, как жен и детей твоих товарищей.
Мы сражаемся и за это, за счастье, о котором еще не ведаем, не знаем, когда и как оно к нам придет. Однако мы уверены, что придет.


К следующему, последнему своему письму Фолькер Фонланден снова приложил вырезку из газеты, однако в предоставленных мне бумагах я ее не нашел. Она где-то затерялась.

Дорогая Беата!
Быть может, Вам будет интересно то, о чем я недавно написал. Куда ни посмотришь, все рушится, и все подвержены этому разрушению. Словно бы мы, люди, превратились в дома.
Что нам пепел и развалины наших домов! Будем праздновать и радоваться тому, что нерушимо и что будет сопровождать и укреплять нас на нашем пути.
Надеюсь вновь увидеться с Вами.
Ваш Фолькер 16 марта 1945 года

Однако, кроме писем, в папке были и другие бумаги. Я обнаружил там двадцать страничек машинописного текста под названием «Железное правило», подписанного Фолькером Фонланденом и не имевшего датировки. Были ли это те мысли, наперсницей которых стала для Фолькера Фонландена Беата? Но для кого они были предназначены? Только для наперсницы Беаты, или для собственного размышления, или для университета?

Сначала речь в них шла о трех мировых эпохах: первая эпоха воспевала естественное право, силу, борьбу, победу и уничтожение слабых чужеземцев и врагов, вторая эпоха стояла под знаком иудейско-христианской заповеди любви к ближнему, а третья вновь возвращалась к естественному праву первой эпохи. Третья эпоха, по словам автора, сейчас как раз и начиналась, вторая же началась с падения Рима. Потом речь в тексте шла о запрете на убийство и о том, что ацтеки убивали плененных врагов, спартанцы убивали собственных воинов, раненных в битве, а римляне убивали больных римских детей. Затем шел отрывок, который и дал всему тексту название:

Золотое правило, существующее в разных формулировках, запрещает поступать с другими так, как ты бы не хотел, чтобы они поступили с тобой. Иногда этот запрет дополняется заповедью: поступай с другими так, как ты бы хотел, чтобы поступали с тобой. Так или иначе, это золотое правило есть правило долга. А где же тут, в этом правиле, содержится право? Ведь оно, это правило, не дает свободы даже первому из всех прав, праву защиты от нападения. Согласно ему от нападающего нельзя защищаться, потому что, нападая сам, ты не хочешь, чтобы тебе оказывали сопротивление.
Право основано не на золотом правиле, а на правиле железном. Причиняй другим то, что по силам вынести тебе самому. И железное правило существует в разных формулировках. Той опасности, которой ты готов подвергнуть себя, ты имеешь право подвергнуть и других, тем, чем жертвуешь ты, должны жертвовать и другие. Из этого правила рождается авторитет, рождается Вождь. Трудности, которые преодолевает Вождь, дают ему право требовать преодоления трудностей от тех, кого он ведет за собой, – поскольку он идет на жертвы и требует жертв от них, они видят в нем Вождя.


Эти мысли иллюстрируются многочисленными примерами, затем текст вновь возвращается к теме запрета на убийство. Заповедь «Не убий!» не дает праву обрести свое право. И для убийства существует свое железное правило:

Там, где я готов пойти на смерть, я тоже имею право убивать. Вступая в бой не на жизнь, а на смерть, объявленный кем-то или никем не объявленный, я подвергаю себя смертельной опасности. Евреи на нас не нападают? Они хотят вести свой грязный гешефт, ловчить и обманывать? Славяне хотят мирно обрабатывать свои убогие наделы, печь хлеб и гнать самогон? Это не защитит их. Германия вступила с ними в битву не на жизнь, а на смерть.


11

Маргарета Биндингер появилась в дверях, словно подглядывала за моим чтением. Как подслушивают разговор, чтобы в конце его тут же появиться.

– Ни на один из ваших вопросов ответить я не могу. Мне неизвестно, появился ли он после войны в один прекрасный день у нас дома. Не имею понятия, была ли моя мама беременна, когда познакомилась с отцом, не знаю, не из-за этого ли брак заключить требовалось безотлагательно. Является ли Фонланден моим отцом? Хотя я и родилась через пять месяцев после свадьбы, я очень похожа на своего отца, так считают все в моей семье. Вы это хотели знать?

Я кивнул:

– Когда поженились ваши родители?

– В октябре тысяча девятьсот сорок второго года.

Стало быть, Беата сразу же после прекрасного лета, проведенного с Фолькером Фонланденом, решила, что толку от него не будет, и не стала дожидаться Рождества.

– Ваша мама когда-нибудь говорила о нем?

– Нет, никогда.

– Наверное, она о нем не любила вспоминать. Ведь он был…

– …неприятным человеком? Да уж, приятным человеком его никак нельзя было назвать. Однако мать умела достаточно жестко давать людям от ворот поворот, и если она с ним поступила так же, то я понимаю, что ему захотелось отплатить той же монетой.

Она смотрела прямо перед собой, наморщив лоб и сжав губы, словно вспоминая о тех случаях, когда мать жестко обходилась с ней в детстве.

– Я не о том, что ему хотелось отплатить вашей матери той же монетой, а о его разглагольствованиях о справедливости и…

Она презрительно фыркнула:

– Я никогда не знала ответной любви и, конечно, предпочла бы, чтобы все было иначе. Но при чем тут несправедливость?

Она посмотрела на меня, словно ожидала, что я отвечу. Потом она, видимо, утратила интерес к тому, о чем спрашивала.

– Как бы то ни было, если у тебя такие чувства, то лучше держать их при себе, а не выставлять напоказ.

– Почему ваша мать хранила эти бумаги?

– Я и на это не могу ответить. Мать не жила воспоминаниями. Ну, вы знаете, что я имею в виду: не клеила фотографии в альбомы, не рассматривала их, не собирала всякие памятные вещицы, не хранила детские фотографии, не говорила о прошлом – в нашей семье не принято было хранить пустячные свидетельства прошлого, как это делают в других семьях, с удовольствием выставляя их на всеобщее обозрение. Те письма, которые она хранила, она никому не показывала.

Я размотал шнур, обмотанный вокруг ксерокса, вставил вилку в розетку и сказал:

– Я бы скопировал все бумаги, вы не против?

– Вы ведь знаете, как это заведено в архивах: то, что публикуется на основе изученных архивных материалов, передается в одном экземпляре в архив. Вы дадите мне знать, что вам удалось еще разыскать. Договорились?

– Договорились.

Она продолжала стоять в дверях и молча смотрела, как я копировал страницу за страницей. Я не мог понять, следит ли она за тем, как бы я не повредил какой-нибудь документ или не утаил его для себя, или же просто ее развлекало то, что в ее доме кто-то чем-то занят. Стояла тишина, нарушаемая только легким гудением копировального аппарата, и хотя я знал, что у Маргареты Биндингер нет ни мужа, ни детей, но тишина стояла такая, что мне показалось, будто она не только живет здесь в одиночестве, но что она вообще здесь не живет. Я закончил работу, свернул шнур, положил сделанные копии на аппарат, а шнур на копии. Я взял ксерокс под мышку и приготовился уйти.

– Почему вы не спрашиваете? Не решаетесь?

Я не понял, о чем она.

– Вы ничего не хотите узнать о Барбаре?

– Я… я не знаю.

Я произнес это, зная, что это неправда. Конечно же, мне хотелось знать, как живет Барбара. Поэтому во время поездки сюда я чувствовал себя окрыленным, и это чувство возникло у меня еще вчера, когда я брал напрокат ксерокс и потом смотрел по карте, как мне лучше добраться до места.

– Вы не знаете, хотите ли вы что-нибудь узнать о Барбаре? – Она покачала головой и язвительно улыбнулась. – Ну тогда я вам ничего и не расскажу.

Она направилась к выходу.

– Я…

Я, собственно, только и хотел, что ее поблагодарить.

– Значит, вы все-таки хотите узнать кое-что?

Я не решился ответить ни утвердительно, ни отрицательно, не хотел и объясниться как-то, что я-де по-прежнему не знаю. Я промолчал. Она выжидательно посмотрела на меня, и я заметил, что в глазах ее светилась не насмешка, а жестокость. Она с наслаждением играла со мной в какую-то ей одной известную маленькую, но жестокую игру. Я бы сейчас скорее дал отрезать себе язык, чем спросил о Барбаре. Она заметила по моему лицу, как я этому противлюсь, потеряла интерес к своей игре и произнесла:

– Она несколько лет жила с мужем в Нью-Йорке, а потом, после развода, вернулась домой.

12

Я сделал крюк и проехал мимо дома Барбары. Рынок на Фридрихсплац закрывался; торговцы разбирали ларьки и складывали прилавки. Несколько яблок и немного картофеля мне уступили бесплатно; женщине, которая их продавала, не захотелось возиться с кассой и весами, которые она уже убрала. Повсюду на земле валялись остатки фруктов и овощей, я осторожно обходил их, чтобы не наступить.

Дом Барбары выглядел точно таким, каким я его помнил. Через несколько минут, в течение которых я притворялся, что вовсе не жду, чтобы открылась дверь и на порог вышла Барбара, я тронулся с места и уехал. Через две недели вернется Вероника и заберет Макса. Я к нему уже привык. Я и не знал раньше, насколько, оказывается, потребность, удовлетворяемая благодаря присутствию женщины, может быть удовлетворена присутствием ребенка в доме – потребность в ежедневном, незаметном сосуществовании, в разговорах о том, кто чем занимается, во взаимном интересе к делам друг друга, в маленьких ежедневных ритуалах. Обычно я, одеваясь, на ходу выпивал чашку растворимого кофе, а в машине по дороге съедал банан. С Максом же я всегда завтракал за столом. Если мы вечером отправлялись в бассейн или в какую-нибудь гостиницу, а я при этом был молчалив, он спрашивал: «Ты сегодня много работал?» – или говорил: «Как нам хорошо вместе. День закончился, и мы можем делать что захотим». Каждый день я радовался тому, что вечером расскажу ему перед сном сказку. После того как я рассказал ему первые истории из жизни тех, кто вернулся домой с войны, он все время просил рассказать еще что-нибудь. Например, историю о том, как вернувшийся домой муж подвергает испытанию не узнавшую его жену, предлагая ей руку и сердце. А она отвергает его предложение, храня верность мужу. Или историю, когда муж получает доказательство ее верности, рассказывая ей вымышленную историю о том, что муж ее на чужбине женился и обрел другую семью, а она грустно слушает эту историю, не выказывая зависти и ненависти. Или историю, в которой муж видит свою жену в обществе другого мужчины и, не открыв себя, уходит прочь, потому что его считают убитым и он не хочет мешать новому счастью, которое его жена обрела после долгих месяцев траура. В одной из историй герой сообщает о том, что муж якобы погиб, а вернувшийся с войны муж мстит ему за это и убивает его, а в другой истории новый муж распространяет слух о смерти прежнего мужа, и тот, возвратившись домой, открывает себя, вступает в борьбу, побеждает и спасает жену от нового, ложного счастья, возвращая ей счастье истинное. Максу особенно нравилась та история, в которой муж возвращается домой именно в день свадьбы, видит, как молодые идут в церковь, и должен немедля принять решение, как ему следует поступить. Нравилась Максу и та история, в которой оба мужчины знакомятся друг с другом и вместе пытаются отыскать выход из безнадежной ситуации.

А еще было несколько историй о человеке, который вернулся с войны с другой женщиной, поскольку на чужбине ему сообщили о том, что его жена якобы умерла, или – другой вариант – потому что эта чужая женщина помогла ему бежать из плена или вообще спастись от какой-то опасности. Были истории о возвратившемся домой сыне, иногда с участием злого брата, или злой мачехи, или доброго или жестокого отца. Существовали истории о вернувшемся с войны муже, отце или сыне, который после долгой отлучки чувствует себя дома таким чужим, так трудно уживается в нем, столь замкнут, или несправедлив, или даже подл, что доводит своих близких до отчаяния и выживает их из дома. Макс все время требовал рассказать новую историю о человеке, который вернулся домой, и только тогда я сам осознал, как много я знаю таких историй. Я стал искать новые, находил их и читал о них все больше.

Надо ли мне без Макса снова приналечь на работу и почаще ездить в командировки? Заняться ли вновь поисками оставшихся Одиссеевых женщин? Почаще встречаться с друзьями? Научиться играть в теннис или гольф? По дороге домой я понял, что у меня ни к чему не лежит душа. Чего же я тогда хочу?

Должно быть, это кризис среднего возраста, сказал я себе, и, поскольку проблема, занимавшая меня, была названа по имени, я на мгновение почувствовал себя лучше. Потом эта секунда прошла, и я сказал себе: тебе сорок пять, ты служишь в издательстве, зарабатываешь так себе, успехов особых нет, машина так себе, квартира приличная, семьи нет, нет постоянной подруги, никаких перемен к худшему или к лучшему не предвидится. Когда я начал себя жалеть, мне вспомнился мертвый Ахилл, который сказал Одиссею в Аиде, что предпочел бы быть батраком на земле, чем царем между мертвых.

13

Я отправил запрос о Фолькере Фонландене в Институт военной истории во Фрайбурге. Ответ пришел через две недели. У них хранятся три газетные заметки, опубликованные под его именем. О его личности им ничего не известно. Возможно, речь идет о псевдониме; в газетах военного времени псевдонимы и инициалы имен корреспондентов были очень распространены.

К письму были приложены копии газетных страниц (с названием газеты и датой публикации), на которых были напечатаны заметки. Статья «Мы сражаемся и за это», которую я уже читал, была опубликована 10 июня 1944 года в «Немецкой общей газете», статьи «Битва» и «Не разрушить» были напечатаны в газете «Рейх», первая – 16 августа 1942-го, а вторая – 4 февраля 1945 года. Обе газеты – одна выходила ежедневно, другая раз в неделю – издавались в Берлине, однако они принадлежали не берлинским издательствам, и, таким образом, никакой связи между Фонланденом и Берлином не возникало. Мне было известно, что газету «Рейх» издавал Геббельс и что она претендовала на определенный интеллектуальный уровень и программный характер; поскольку Фонланден опубликовал в ней свои статьи, он имел, вероятно, некоторые связи в этих кругах.

Я решил, что вместе с последним письмом Фолькер Фонланден прислал статью «Не разрушить». Совпадали и дата, и тема:

Вряд ли нужно говорить о трудностях современного положения. Мы все испытываем их на себе. Вряд ли нужно говорить и о том, что кое-кто дает слабину, колеблется в вере или вовсе теряет ее. Так бывает всегда, когда положение тяжелое. И пока эти слабые люди выполняют свой долг, мы не будем их осуждать, а поможем им.
Мы напомним им о том, что невозможно разрушить. О том, что мы сохраним в любых самых трудных ситуациях и пронесем с собой сквозь любые преграды. Мы были народом, лишенным единства, народом, в котором бедные враждовали с богатыми, рабочие – с владельцами фабрик, крестьяне – с горожанами, буржуа – с дворянством, богатство – с духовными ценностями. За последние двенадцать лет удалось примирить все противоречия, которые нас разделяли. Мы стали единым целым. Мы были больной нацией – с вырожденческой культурой, с объевреившимся обществом, с дурной наследственностью. За последние двенадцать лет мы смогли отринуть от себя и истребить все, что приносило вред нашему духу и телу. Мы выздоровели. Мы были нерешительной нацией, не знающей, какое будущее нас ждет, каким путем нам шагать, кого считать друзьями, а с кем сражаться как с врагом. За последние двенадцать лет мы осознали наше высшее предназначение. Тысячелетний рейх уже обрел место в наших сердцах. В окружающем мире мы находимся только в самом начале пути, в начале тысячелетней борьбы.
Есть среди нас и такие, кто намерен бросить и предать нас, кто попытается отнять у нас то, что принадлежит нам по праву. Им это не удастся.


Статья «Битва» была посвящена осаде Ленинграда, о которой мне было известно только то, что жители города пострадали из-за нее особенно сильно и что осаду в конце концов все-таки пришлось снять, не добившись успеха. Я порылся в справочниках и узнал, что 8 июля 1941 года Гитлер заявил: Ленинград мы сровняем с землей, а 8 сентября 1941 года он приказал не брать город штурмом, а окружить его кольцом блокады, чтобы жители вымерли от голода, но уже 14 сентября 1942 года он вновь издал приказ о том, что город должен быть разрушен, однако время было упущено. Перед вермахтом стояли другие, более неотложные задачи, и 18 января 1943 года блокада была прорвана, 14 же января 1944 года немецкие войска были окончательно отброшены[52].

В статье Фонландена поднимается вопрос о возможности рыцарского поведения в условиях современной войны, и особенно при осаде Ленинграда, цель которой – ослабить город голодом, захватить его и разрушить. Он подчеркивает, что, ставя вопрос подобным образом, он выбирает для себя трудную задачу. Возможно ли рыцарское поведение по отношению к большевикам? Однако решить проблему таким простым способом, ставя рыцарство в зависимость от того, какой враг находится перед тобой, было бы слишком простым делом. Ведь рыцарство – это качество, которое касается тебя самого, и проявляется оно не на пользу или во вред кому-либо другому.

Суть рыцарства выводится из железного правила. Рыцарское поведение означает: не подвергай других таким испытаниям, какие ты не готов вынести сам. Германия сражается не на жизнь, а на смерть, и она требует огромных жертв от своих мужчин, женщин и детей. Поэтому по-рыцарски будет, если Германия станет обращаться с врагом с предельной жестокостью.

Затем автор отступает на шаг и вопрошает, не означает ли рыцарство в соответствии с расхожим его пониманием, что сильный должен проявлять снисхождение к слабым, к женщинам, детям и старикам? Как это согласуется с изложенным выше пониманием сути рыцарского поведения?

Я подумал, что при ответе на этот вопрос автор воспользуется своей формулой третьей эпохи, которая отказывается от иудейско-христианской заповеди любви к ближнему и возвращается к естественному праву, к праву сильного, к борьбе и победе. Однако формула отказа от одних ценностей и возвращения к другим была истолкована как формула прогресса, как движение ко все большему равенству. По мнению автора, рыцарское поведение включает в себя и то, что слабого рассматривают как равного себе и так же с ним поступают. В мирные времена это означает, что следует признавать за слабыми право быть счастливыми при равных способностях и одинаковых потребностях. Таким образом, расхожее понимание рыцарства в мирные времена работает. А вот во время войны такое понимание ложно. Ведь на войне идея равенства для слабых связана с тем, чтобы рассматривать их – исходя из признания равных способностей и одинаковых потребностей – как способных убивать и чтобы поступать с ними соответственно. Убивать? Да, даже самый слабый достаточно силен, чтобы убить другого.

В статье сообщается о том, что женщины-партизанки сражаются плечом к плечу с мужчинами, что им помогают старики и дети и что стар и млад способны стрелять во врага, бросать гранаты и ставить мины. Осадить город, обречь его на голодную смерть, завоевать и разрушить – все это направлено против людей, которые обладают равенством в том смысле, что они могут и хотят убивать немцев. Статья завершается следующим абзацем:

Итак, перед нашими глазами разворачивается битва за город, равной которой история не знала со времен осады Трои. Это далеко не рядовое сражение, какие происходят ежедневно; под стенами Ленинграда может царить длительное затишье – как некогда под стенами Трои, сообщает нам «Илиада», царила тишина в течение десяти лет. Троянцам не пришлось голодать, как ленинградцам, однако их удалось ослабить, ослепить и лишить разума настолько, что они сами пустили врага в свой город. Трою не бомбили и не обстреливали из орудий, однако в битвах под стенами города никому не было пощады. Когда началось последнее сражение, оно было ужасным и величественным, и закончилось оно тем, что Трою сровняли с землей. И последнее сражение за Ленинград будет ужасным и величественным и закончится тем, что город сровняют с землей, – это и будет рыцарским завершением рыцарской битвы.


14

Ко всем и так уже многочисленным сведениям добавилось еще известие о том, как погиб Ханке. Об этом мне поведал по телефону мой друг-историк.

То ли Ханке не смог добраться до Шёрнера, то ли он не смог с ним договориться, то ли было слишком поздно о чем-либо договариваться, но четвертого мая он вместе с другими бежал от наступающих русских. Они переночевали в Комотау у немецкого крестьянина, чешский батрак которого выдал их партизанам. Партизаны взяли их в плен и доставили в тюрьму в Горкау. Там они, и офицеры, и гражданские лица, провели несколько недель, причем Ханке не опознали ни партизаны, ни охрана тюрьмы. Затем их с другими заключенными отправили в Зеештадтль.

Стоял весенний солнечный день. На улице царило оживленное движение, поэтому охрана вела пленных по железнодорожной насыпи, идущей параллельно улице. Сначала они шли по рельсам, а потом, когда появился поезд, пошли по откосу. За несколько секунд до того, как поезд поравнялся с ними, Ханке метнулся через рельсы, за ним последовали другие, и они, скатившись с откоса, побежали что было сил в сторону ручья, кустов и небольшого леска. Однако состав был очень короткий, и когда он проехал, часовые с насыпи открыли огонь по беглецам. Другие пленные бросились в противоположном направлении, их стали преследовать вооруженные чехи. На рельсах истекали кровью двое угодивших под колеса локомотива. Пленный, который рассказал о происшедшем, представил эту сцену как наполненную отчаянным бегом, выстрелами и криками. По его словам, Ханке и двух беглецов ранили, а потом их забили насмерть охранники. Другим удалось сбежать.

Был ли среди них Фолькер Фонланден? Вылетел ли он из Бреслау вместе с Ханке на самолете? Был ли потом пойман партизанами и во время конвоирования метнулся через рельсы и бросился вниз по насыпи?

Как бы то ни было, я теперь знал, кто автор моей истории о человеке, вернувшемся с войны домой. В 1940–1941 годах он учился в университете в том городе, в котором я жил, снимал комнату у семьи Лампе в доме 38 по Кляйнмайерштрассе и тщетно пытался ухаживать за Беатой Лампе. Зимой 1941/42 года он попал под крылышко Ханке и с его помощью получил место военного корреспондента. Летом 1942 года он еще раз встретился с Беатой, и на сей раз ему повезло. Все говорило за то, что в течение последних недель или месяцев жизни гаулейтера Фонланден находился рядом с Ханке. Многое говорило и за то, что после войны он еще раз побывал в доме 38 по Кляйнмайерштрассе. Роман он написал в промежутке между этим визитом и серединой пятидесятых годов, когда мои дедушка и бабушка отдали мне лишние экземпляры верстки.

Сначала он мне нравился. Нравился потому, что ему нравилась «Одиссея» и что он играл в своей книге с ее сюжетом. И потому, что, читая его роман, я впервые столкнулся с массовой культурой, и это была не такая уж плохая встреча. А еще потому, что открытый, хотя и не по вине автора, конец романа так живо подействовал на мою фантазию. А еще потому, что нельзя так долго заниматься каким-нибудь человеком, не испытывая к нему симпатию.

Или ненависть. Хотя до ненависти к нему у меня дело еще не дошло: те игры, в которые он играл в романе, мне нравились, а вот игры в его письмах и статьях – уже нет. С той же легкостью, с которой он Аид превращал в сновидение, море – в пустыню, а пышнокудрую Калипсо – в полногрудую Калинку, он превращал беспощадность в этический принцип, блокаду Ленинграда, обрекавшую город на голодную смерть, в акт рыцарства, а соблазнение Беаты – в подвиг во имя справедливости.

Стоило ли мне продолжать заниматься его историей? Я по-прежнему хотел узнать, чем закончится роман. Я ведь прочитал столько историй о людях, вернувшихся с войны, столько историй выдумал сам, столько придумал продолжений, следующих за встречей в доме 38 по Кляйнмайерштрассе, что хотел узнать, чем же закончил эту встречу сам автор. Ведь могло быть и так, что об этом возвращении домой еще никто никогда не рассказывал, никто никогда не писал, никто никогда не думал. Возможно, это было всем возвращениям возвращение.

15

Макс не хотел верить в то, что плохой человек способен рассказать самую лучшую из всех историй о возвращении. Вера в то, что добро истинно и прекрасно, а зло уродливо и лживо, выражает заветную мечту детства. И я в своей душе еще хранил частицу этой веры и не был бы разочарован, если бы концовка романа оказалась скучной и плоской. Да вот только прежде я должен узнать, какова она.

Но я сделал уже, кажется, все, что мог. Я поместил объявление в крупных ежедневных и еженедельных газетах, в котором рассказал краткую биографию Фолькера Фонландена, сообщил, что я историк и меня интересуют любые сведения о нем. Мне предложили свои услуги два детектива, некий составитель родословных брался составить генеалогическое древо Фонландена, а человек, представившийся давним другом Фонландена, потребовал за якобы имеющуюся у него важную информацию выслать ему авансом пятьсот марок.

Я написал Фриде фон Фиркс, и она мне ответила, что не помнит, чтобы ей приходилось встречаться с Фолькером Фонланденом. Тот военнопленный, который был вместе с Ханке и, возможно, с Фолькером Фонланденом и рассказал о событиях на железнодорожной насыпи, в 1949 году встречался с журналистом «Северонемецкой газеты», опубликовавшей его репортаж. Я решил, что не стану разыскивать журналиста, с помощью которого мог бы разыскать того самого пленного, уже тогда, в далеком сорок девятом, довольно пожилого, слабого и больного и к тому же очень несловоохотливого.

Ханке занимал меня еще некоторое время. Мой друг-историк обнаружил статью, которую Ханке написал для «Силезской ежедневной газеты», а также речи, с которыми тот выступал, и выслал мне все эти материалы. Тексты по содержанию были похожи. Они совпадали и по стилю. Неужели их для Ханке писал Фолькер Фонланден?

Ханке всерьез воспринимал угрозу поражения, он ни словом не упомянул ни о «чудо-оружии», ни о возможном чудесном повороте событий и писал не о грядущей победе, а о минувшем счастье.

Всего двенадцать лет назад большевизм был готов поглотить Рейх и сделать его частью Азии. Тогда он пытался достичь своей цели всеми политическими средствами, а теперь, собрав последние военные резервы, он готов ворваться в Рейх и в Европу. Мы благодарны судьбе, что она дала нам эти двенадцать лет и продолжает давать возможность сегодня выступить навстречу врагу с оружием в руках. Если бы двенадцать лет назад большевизм победил в Рейхе, то тем, кто выжил бы после этого, наше сегодняшнее положение показалось бы даром небес.


В одной из статей, посвященной, как можно предположить, многочисленным вражеским листовкам, сбрасывавшимся с самолетов, он даже предпринял небольшой этимологический экскурс.

Имя нашего фюрера есть наша программа. Родословная Адольфа Гитлера свидетельствует о том, что его дед еще носил фамилию Хюттлер[53]. Фюрер, родом из таких же суровых краев на берегах Дуная, как наши гористые края, в своей великой книге «Моя борьба» сам упоминает, что отец его был сыном бедного крестьянина. В Восточной марке[54] Гитлер и Хюттлер означает то же, что и Хойслер[55] в наших краях. Если мы приветствует друг друга словами «хайль Гитлер», то мы приветствуем самих себя, тех, кто родом из хижин и бедных крестьянских домов в наших горных и ткацких деревнях[56]. Знамя Гитлера – это знамя Хюттлера и Хойслера, и когда вражеская пропаганда заявляет, что эта война – война Гитлера, то мы знаем, что на самом деле это война, в которой сражение идет за Хюттлеров и Хойслеров, за бедных землепашцев.


В последней речи, транслировавшейся по радио и напечатанной в газете «Фёлькишер беобахтер»[57], он больше не говорил о военном значении обороны крепости Бреслау, переведя разговор в экзистенциальную плоскость:

Суть в том, что мы сбросили весь балласт, который всю жизнь тащили, ошибочно называя его культурой, хотя он является всего-навсего простой цивилизацией. Мы верили в то, что, уничтожив эту внешнюю оболочку нашей гражданской жизни, мы уничтожим и самих себя. Это неправда. Десятки тысяч мужчин и женщин в крепости Бреслау на своем опыте узнали, что они в состоянии отказаться от всего, что считали непосредственной составной частью их личного бытия: от своих квартир, от своих воспоминаний, от своих коллекций, от тысячи разных мелочей, к которым прикипело их сердце, – отказались от всего этого сознательно, но это их не сломило.
Мы прежде говорили о тотальной войне и считали, что воюем тотально. Лишь теперь мы узнали, что это такое на самом деле – вести тотальную войну.


К этому материалу мой друг-историк приложил запись рассказа очевидца, в котором тот описывает бункер Ханке. Вниз вела широкая лестница, покрытая ковровой дорожкой, ее продолжал широкий коридор, тоже устланный коврами, по длине коридора были расположены уютные и удобные служебные помещения, а от него расходились небольшие коридоры, соединявшие его с современно обставленной кухней, с душевыми и ванными комнатами, со спальнями и еще с одной кухней для обслуживающего персонала, оборудованной более скромно. В конце главного коридора находился кабинет Ханке: это было огромное помещение, ярко освещенное скрытыми светильниками, обставленное массивной мебелью, с дорогими картинами на стенах и коврами на полу. Здесь Ханке, которого днем окружали красивые женщины, по вечерам устраивал «пышные празднества, в которых участвовали обворожительные и соблазнительные женщины, словно сошедшие со страниц модных журналов мирного времени. Откуда появились они в самый разгар катастрофы и куда сгинули в этом хаосе? Никто этого не знает. Те, кто мог бы дать ответ, погибли вместе с крепостью Бреслау».

16

Летом 1989 года моя мама вышла на пенсию, и я к этой дате подарил ей недельную поездку в Тессин. Когда я был маленьким, она рассказывала мне о поездке туда, о медленной и нешумной горной железной дороге, которая от Локарно идет вверх до паломнической церкви, рассказывала о площади перед этой церковью, откуда виден город и голубое озеро, о столах и стульях на берегу озера в Асконе, о доносящейся из отелей фортепианной музыке, о поездке на пароходе к островам с заколдованными садами и о недоступных для человека долинах, в которых воют последние уцелевшие волки. Когда я принес ей конверт с билетами на этот тур, я был готов к тому, что она возьмет и откажется от подарка. Однако она приняла его.

Отношения между матерями-одиночками и их единственными сыновьями всегда немного напоминают отношения между супругами. Поэтому такие отношения не бывают счастливыми; иногда они становятся такими же холодными, мучительными и агрессивными, так же вырождаются в борьбу за власть, как это бывает между супругами. Так же как и между супругами, в отношениях между матерью и сыном не существует никого третьего – ни отца, ни брата или сестры, на которых приходилась бы часть напряжения, неизбежно возникающего в такого рода близких отношениях. Напряжение спадает только тогда, когда сын покидает мать, и часто между ними царит одно лишь отсутствие отношений, лишенное былой напряженности, как это бывает с большинством супругов после развода. А могут возникнуть и доверительные, живые отношения, лишенные напряжения, и спустя много лет, в течение которых наши мирно-безразличные отношения лишь изредка прерывались какой-нибудь размолвкой, неделя в Тессине представилась мне образцом того, как мать и сын могли бы относиться друг к другу. В Тессине мы получили огромное удовольствие от пережитого и увиденного. Мать с такой охотой отправилась в эту поездку, что иногда мне даже казалось, будто всегдашнее выражение неприступности и презрения исчезло с ее лица. Мы говорили с ней о планах, которые она строила на свое пенсионерское будущее, говорили о моей мечте основать собственное издательство, и она слушала с неподдельным интересом про все, что меня волновало, а я – про все, что волновало ее. Для меня было полной неожиданностью, как ясно и здраво она, основываясь на своем профессиональном опыте, судила о шансах и подводных камнях, связанных с реализацией моей мечты.

Поскольку все было так здорово, то однажды вечером на берегу озера в Асконе я решился спросить ее:

– Ты мне никогда не рассказывала, что с тобой происходило во время войны, как все это было?

Она отмахнулась:

– Чего там рассказывать!

– Ты ведь родом из Силезии, была в Бреслау и знала гаулейтера Карла Ханке, была свидетельницей обороны крепости от наступавших русских, пережила захват крепости и изгнание. Расскажи, как все это было.

– Зачем тебе это?

Я поведал ей о ходе своих поисков и об истории Карла.

– Его история привела меня в твои края.

– В мои края? Я ведь из Верхней Силезии, а Бреслау и Карл Ханке – это Нижняя Силезия.

– Ну вот видишь, тебе и впрямь надо рассказать об этом побольше. Я ведь даже не способен отличить Верхнюю Силезию от Нижней.

Она рассмеялась:

– Разве ты не видишь, что мне незачем об этом рассказывать? Кого интересует нынче разница между Верхней и Нижней Силезией?

Она помедлила, словно надеялась, что я рассмеюсь вместе с ней и на том дело закончится. Потом она пожала плечами, словно признавая, что ей придется рассказать обо всем подробнее.

– Осенью сорок четвертого года мы переехали из Нойраде в Бреслау, где моего отца снова назначили на высокую должность в транспортном управлении города, которую он раньше занимал и которая снова освободилась. Не спрашивай меня, чем он занимался. Мой отец был инженером, к тому времени уже на пенсии, но его вновь направили в транспортное управление. Когда город Бреслау перешел на осадное положение, ему вместе с матерью все же разрешили выехать. Во время бегства они попали под обстрел пикирующих самолетов.

– А что было с тобой?

– Со мной?

Она посмотрела на меня, словно не понимала, как такой вопрос пришел мне в голову.

– Я… я осталась в Бреслау до конца войны, а потом сразу переехала сюда, в этот город.

– Ты находилась в городе с начала до конца осады? И как все это было? Ты видела Ханке? Была ли ты знакома с людьми из его окружения? Бывала ли в его бункере? Была ли ты…

Она засмеялась и махнула рукой:

– Не задавай столько вопросов сразу!

Однако она не начала отвечать ни на один из моих вопросов. Мы сидели и смотрели на гладь озера. Звуки музыки больше не доносились из отелей. Зато в одной из лодок молодежь пела модные итальянские песенки, и сначала они едва доносились до нас, а потом, вперемешку со смехом и возгласами, стали слышны отчетливее и вскоре вновь утихли вдалеке.

– Самое ужасное было связано со строительством рокад. Приходилось поднимать, носить, волочить и толкать тяжелые бревна и камни, выслушивать бесконечные приказы, окрики и ругань. Я никогда не забуду гул самолетов и звуки пулеметных очередей, всю эту какофонию режущих слух, свистящих, тарахтящих, воющих звуков. Пули ударяли в камни, и мы спасались бегством, прятались в парадных, однако дома стали взрывать, чтобы освободить пространство для широкой рокады, и спасительные укрытия отодвигались все дальше. Мы бросались бежать, а самолеты устраивали на нас охоту, и молодежь еще как-то успевала добежать до укрытия, а вот старики… Однажды вечером я пошла домой, а от нашего дома осталась одна только половина. Я еще издалека увидела, как шторы полощутся на ветру, красные розы на желтом фоне, я удивилась и подумала: «Они очень похожи на шторы в моей комнате». На следующую ночь нас бомбили зажигательными бомбами, а утром мы увидели, что шторы сгорели, а вместе с ними все, что было в квартире. Я стояла перед домом и сквозь пустые глазницы окон видела голубое небо.

Мать повернулась ко мне и пристально посмотрела на меня:

– Или рассказать тебе, как наши же солдаты взламывали наши квартиры в поисках дорогих вещей? Или как они устраивали в подвалах оргии с проститутками? Или как бомба попала в здание почтамта и разорвала на части женщину, голова валялась отдельно, нога отдельно, внутренности отдельно, и ее по частям пришлось собирать в небольшой ящик? Или как бомба попала в одноколку, убила лошадь, а солдата взрывной волной швырнуло через улицу в сад перед соседним домом? Когда он, не веря своему спасению, с улыбкой поднялся на ноги, стена дома рухнула и похоронила его под собой. Или рассказать тебе об иностранных рабочих, о самых бедных из беднейших, обреченных на смерть, если их ранило пулей или осколком?

Она говорила все быстрее и все громче, и люди за соседним столиком стали оборачиваться в нашу сторону. Она отвернулась от меня и снова стала смотреть на озеро.

– И все же, несмотря ни на что, вновь пришла весна. Когда в мой день рождения я проснулась, стояла тишина. И я услышала, как поет дрозд, а в саду расцвели подснежники, набухли почки на кустах сирени. Утро было прекрасное, хотя повсюду, куда ни глянь, были руины и груды развалин. И дождь был прекрасный. На Страстную неделю впервые за долгое время пошел дождь. Он начался ночью, я спала в подвале с окном, открытым в сад, и проснулась от шума дождя. Я лежала и слушала, и мне не хотелось вновь засыпать, так это было прекрасно. Теплый, мягкий весенний дождь, и я почуяла, как пахнет мокрая пыль.

Она снова пожала плечами:

– Вот и все.

– Спасибо. Все на сегодня или все навсегда?

Она посмотрела на меня и с облегчением, и слегка кокетливо:

– Навсегда? Откуда мне знать, навсегда или нет?

17

Мы могли бы съездить туда и обратно за один день. Однако я обязательно хотел сделать остановку там, где жили дедушка и бабушка. Я хотел вновь увидеть их дом, ели рядом с ним, яблоню, самшитовую изгородь, лужайку и сад. Мне хотелось посидеть на берегу, посмотреть на озеро, покормить лебедей и уток. Мне хотелось услышать, по-прежнему ли два вокзала предупреждают друг друга об отбытии поезда ударом колокола. Я хотел показать маме тот мир, в котором вырос отец. Возможно, я таким образом хотел поразить ее, застать врасплох, выманить из укрытия, заставить потерять контроль над собой. Во всяком случае, я сказал ей о том, в каком месте мы находимся, лишь после того, как мы поселились в гостинице «Солнце», распаковали вещи, приняли душ и перед ужином отправились погулять по берегу озера.

– Ты решил, что я не обращу внимания на названия городков, через которые мы проезжали?

Она смотрела на меня насмешливо и вызывающе.

Я промолчал. Мы дошли до небольшого парка в том месте, где ручей впадал в озеро.

Здесь я с дедушкой всегда кормил лебедей и уток.

Я подошел к воде, достал из кармана завернутые в бумагу корки хлеба, которые собрал за обедом, и птицы так же, как прежде, подплыли ко мне еще до того, как я стал бросать им первые крошки, еще до того, как я раскрошил хлеб. Точно так же, как прежде, возникла небольшая толчея, и более быстрые и сильные выхватывали у слабых и медлительных куски прямо из-под клюва, а я, бросая хлеб прицельно, пытался соблюсти справедливость и равенство.

Мать посмеялась над моими попытками накормить всех уток поровну:

– Ты хочешь преподать им урок справедливости?

– Дедушка тоже смеялся надо мной. Он говорил, что такова природа: сильные получают больше, чем слабые, шустрые больше, чем недотепы. Только я ведь никакая не природа.

Мать протянула ладонь, я положил в нее ломоть сухого хлеба, она раскрошила его на мелкие кусочки и стала бросать крошки лебедям, двум белоснежным родителям и пяти светло-коричневым деткам.

– Лебеди мне нравятся больше, чем утки.

– Тебе никогда не хотелось побывать в тех краях, где прошло детство отца?

Она снова протянула мне ладонь и снова стала бросать лебедям крошки.

– Я прекрасно знаю, что последует за этим: «А какой был отец? Расскажи, как вы встретились, полюбили друг друга, поженились. Как получилось, что он ушел, как он умер?» – Она покачала головой. – Неужели тебе непонятно, почему я ничего не рассказывала? Я терпеть не могу рассказывать. Терпеть не могу. Ненавижу.

Она говорила в столь резком тоне, что я не решился вставить ни слова. Я знал, какой бывает мама в гневе; в этом состоянии от нее можно ожидать чего угодно, любой резкости, любого крика, любого насилия, и лишь дисциплинирующий строй слов и предложений, ею произносимых, препятствовал тому, чтобы она ударилась в крайность. В детстве иногда доходило до того, что она могла поднять на меня руку, и, хотя мне не было больно, я по-настоящему пугался. Мать била меня так, словно хотела отгородиться от меня, отделаться, прогнать прочь. Всегда, когда в ней закипал гнев, я начинал паниковать. Сейчас мне показалось, что она может включать и выключать свой гнев, словно играя со мной в какую-то игру. Я в этой игре участвовать не хотел.

Я дал матери еще несколько кусков хлеба, и мы кормили уток и лебедей до тех пор, пока кулек не опустел.

– Вернемся в гостиницу?

После ужина она спросила:

– А что ты сам знаешь об отце?

– Я знаю, что он вырос в этих краях; когда он был маленький, у него была лошадка на палочке и шапочка, сложенная из бумаги; став гимназистом, он получил от родителей галстук, костюм и велосипед в подарок, а потом костюм с брюками-гольф, ткань в елочку; а еще он собирал марки, пел в хоре, играл в ручной мяч, рисовал карандашами и красками, много читал, любил стихи, был близоруким, после окончания гимназии его освободили от военной службы, учился на юридическом факультете, отправился в Германию; а еще я знаю, что он не вернулся с войны.

Она рассмеялась:

– Ты знаешь больше, чем я!

Она снова помедлила, дожидаясь, не рассмеюсь ли я вместе с ней и тем самым закрою тему. Потом она глубоко вздохнула и заговорила:

– Он был настоящий любитель приключений. Швейцарец, студент юридического факультета, в один прекрасный день вдруг заявил, что с ума можно сойти от бесконечного сидения в учебных аудиториях и библиотеках, от попыток понять, что такое жизнь, а в это время мир за стенами гремит и взрывается, а вместе с ним взрывается право и человеческая жизнь. Я не знаю, каким образом он оказался в Силезии.

Мы познакомились в сентябре сорок четвертого года в Нойраде. Стоял солнечный, теплый денек, а вечером я пошла в садовый ресторан и там увидела его. Он сидел за столиком один. Я села за столик и стала ждать свою подругу и все время поглядывала на него – я ведь почти забыла, насколько привлекательно может выглядеть молодой человек, если на нем не мундир, а обычный костюм, твидовый костюм хорошего кроя, манишка, голубая рубашка и красный галстук в синюю крапинку. Он вдруг встал из-за стола, с улыбкой подошел ко мне и спросил, можно ли ко мне подсесть, и не соглашусь ли я прогуляться с ним, и не позволю ли пригласить себя на ужин. А я…

Она умолкла.

– И что дальше?

– Мы провели вместе весь вечер, а потом и всю ночь, и еще два дня и две ночи, а потом, утром третьего дня, поженились. Ему пришлось сразу же уехать, и я снова увидела его лишь в апреле сорок пятого в Бреслау. Он появился однажды утром в подвале разрушенного дома, в котором я жила, и принес мне швейцарский паспорт. Он говорил со швейцарским акцентом, и от этого все казалось светлее. И развалины, и страдания, и смерть не казались уже такими страшными. Он посмотрел на мой живот: «Береги себя и ребенка». Через несколько дней он свернул не на ту улицу, и его убили.

– Ты…

– Я все это видела. Он попрощался со мной, двинулся по улице, и тут его и застрелили. Так бывало иногда: только что ты мог беспрепятственно пройти по улице, и внезапно она превращалась в поле боя между немцами и русскими.

Когда она снова прервала свой рассказ, я хотел было продолжить расспросы. И тогда она посмотрела мне в глаза. До этого взгляд ее был словно прикован к ладоням, сложенным на коленях.

– Он был такого же роста, как ты, у тебя от него зеленые, чуть раскосые глаза и форма рук.

Она произнесла это, так сказать, на бис. Выражение ее лица не оставляло сомнений в том, что представление закончилось и занавес опустился.

Часть четвертая

1

События в Берлине я встретил лежа в постели с высокой температурой. Я уснул рано, не посмотрев по телевизору новостей, не увидев парней и девушек прямо на стене у Бранденбургских ворот, не увидев ликующих жителей Восточного и Западного Берлина на пограничных переходах и смущенных полицейских, удивленных собственной вежливостью и дружелюбием. Наутро эти лица и картинки появились в газетах и уже были историей. Автор в редакционной статье не мог толком сказать, являются ли эти фотографии документальным подтверждением произошедшего недоразумения, которое быстро исправят, или они свидетельствуют о рождении нового мира.

Я вспомнил о восстании 17 июня 1953 года[58], о строительстве Берлинской стены 13 августа 1961 года, о венгерском восстании, о кубинском кризисе, об убийстве Кеннеди, о высадке первого человека на Луне, о бегстве американцев из Сайгона, о путче Пиночета, об отставке Никсона после Уотергейта, об аварии атомного реактора в Чернобыле. С каждым моим воспоминанием была связана определенная картинка: рабочие с немецким флагом перед Бранденбургскими воротами, каменщики, которые под надзором армии возводили стену из бетонных блоков; аэрофотосъемка ракетных позиций, Джон и Джеки в открытом лимузине, человек в скафандре рядом со странно трепещущим американским флагом посреди пыли и камней лунной пустыни, вертолет на крыше американского посольства, осаждаемый толпой людей, Альенде в каске и с автоматом в руках, готовый защищать президентский дворец, в то время как обвисший ремешок неумело надетой каски уже свидетельствует о предстоящем поражении, Никсон на лужайке перед Белым домом, заснятый с вертолета атомный реактор, который внешне не свидетельствует ни о какой смертельной опасности и все же выглядит смертельно опасным. Что касается венгерского восстания, то тут сохранилась не картинка, а звуковой образ. Мы с мамой случайно поймали по приемнику радиостанцию Будапешта и слушали голос, который на английском, французском и немецком в последние дни восстания тщетно взывал к миру о помощи.

Помимо далекой от меня истории в моей жизни происходила и история близкая. Казалось бы, эта история могла не только сохраниться в моей памяти в виде картинок, но и стать частью моей биографии. Однако я эту историю прозевал. Когда в шестьдесят восьмом студенты вышли на улицы, я был занят зарабатыванием денег, а в Калифорнии, где мне вполне могли бы повстречаться последние представители поколения хиппи, детей цветов, я учился массажу. Я не участвовал в демонстрациях ни в Бонне, где протестовали против гонки вооружений, ни в Брокдорфе, где пытались остановить перевозку урановых стержней, ни во Франкфурте, где люди выступили против строительства новой взлетной полосы аэропорта.

На сей раз я решил не прошляпить историю. Проснувшись, я почувствовал себя вполне здоровым, отправился в издательство, взял отпуск, в тот же день вылетел в Берлин и снял комнату в пансионе на одной из боковых улочек, ведущих к Курфюрстендаму. Пансион располагался на третьем и четвертом этажах некогда богатого, а ныне обветшалого многоквартирного дома; в комнате было много плюша, китча и стояла втиснутая в угол пластмассовая душевая кабина, а в сумрачном зале, где завтракали постояльцы, раскинулась целая роща из искусственных пальм. Двор был такой темный, что трудно было понять, день сейчас или ночь.

На электричке я поехал в Восточный Берлин и пошел гулять по улицам. Был полдень, в закусочных битком народу, на улицах спешили по своим делам прохожие, используя обеденный перерыв для покупок, по широкой улице струился ручеек «трабантов», «вартбургов» и горбатеньких грузовиков, в воздухе стоял отчетливый запах бурого угля, которым отапливали дома, то там, то здесь на мостовой высилась кучка угольных брикетов, дожидавшихся, чтобы их через окно на уровне тротуара отправили в подвал, кое-где виднелись кумачовые плакаты, развешенные к празднику сорокалетия ГДР. Одним словом – серые будни социализма. Обыденный и серый день ничем не отличался от тех дней, которые я провел в Восточном Берлине во время моих прежних приездов сюда: еще до возведения стены я был здесь со школьной экскурсией, а позже, в студенческие годы, приезжал на семинар по марксистской теории государства и права. И тогда, и сегодня эти будни меня растрогали. Своей несовременной медлительностью и трудностью здешнего быта, а еще беспомощными попытками доказать свою современность с помощью понавешанных в избытке светофоров, скучной рекламы и зеркального стекла в окнах новых зданий они напомнили мне о тщетной серьезности, с какой дети пытаются создать вокруг себя мир взрослых и играть во взрослую жизнь. Меня это очень трогало, хотя я и знал, что мир, который построили здесь дети, убог и жалок, а игры, в которые здесь играли, были порой жестокими и подлыми.

Я вошел в универмаг на Александерплац, здесь уже продавали рождественских ангелов под видом крылатых новогодних фигурок. Толпа увлекла меня за собой, к прилавкам и витринам, но я мало что смог увидеть и ничего не смог купить. Мне хотелось потратить деньги, которые я обменял, и я бродил по универмагу в поисках канцелярских товаров, почтовой бумаги и конвертов, папок и скоросшивателей – всегда в жизни пригодятся. Однако почтовая бумага и конверты были как-то несуразно разлинованы, а папки и скоросшиватели выглядели так, словно готовы были развалиться после первого же употребления. В книжном магазине на Унтер-ден-Линден я купил книги по шахматным дебютам, прекрасно зная, что никогда не стану их читать.

В университете исчезла охрана на входе, которая была там раньше, когда я приезжал сюда студентом. Я вошел в здание, почувствовал острый запах моющих и дезинфицирующих средств, увидел доски объявлений, на которых вывешивалась информация о времени занятий и семинаров, о времени открытия и закрытия здания, а также объявления о собраниях группы ССНМ[59] и о переносе этих собраний. Через приоткрытую дверь я незаметно проскользнул в мрачную аудиторию, где шла лекция о современной литературе ГДР. Я просидел там до конца, зачарованный атмосферой заколдованного царства в огромном зале, в котором сидели лишь несколько студентов и горела только одна маленькая лампочка на кафедре у лекторши. Потом я снова очутился на улице. Низкое и серое небо потемнело, зажглись фонари. Чего я ждал от этой встречи с историей? Ожидал увидеть демонстрантов? Увидеть, как люди стоят группками на всех углах и спорят о текущих событиях? Или как они штурмуют здания министерств и радиостанций? Как нападают на полицейских и обезоруживают их? Как разрушают стену?

История явно никуда не торопится. Она с пониманием относится к тому, что людям в обычной жизни надо работать, делать покупки, готовить еду, обедать и ужинать, что нельзя так вот просто отменить посещение официальных учреждений, спортивные занятия и встречи с друзьями и родственниками. Вероятно, и в эпоху Французской революции дела обстояли таким же образом. Если четырнадцатого июля народ штурмовал Бастилию и не работал, то пятнадцатого все вернулись к тем занятиям, которые оставили в своих обувных и портновских мастерских. Проведя утро на площади перед гильотиной, люди днем снова возвращаются к иголке и молотку. К чему целый день торчать в захваченной Бастилии? К чему слоняться возле рухнувшей Берлинской стены?

2

Время, свободное от повседневных забот, восточные берлинцы проводили не в своей части города, а в Западном Берлине. Они ходили по магазинам. Сравнивать товары, торговые марки и цены, выискивать товары со скидкой, уметь различать действительно стоящую вещь и прикрытый рекламой обман, не стесняться спрашивать продавцов, требовать и торговаться – всему этому приходилось учиться.

Я прошелся по Курфюрстендаму и по улице Тауенциен, заглядывая в универмаги, в обувные и строительные магазины, в магазины готовой одежды и электротоваров, в продуктовые супермаркеты и наблюдая, как люди делают покупки. Это действительно Запад? Неужели его истинное лицо так отчетливо проступает в лицах людей, которые не привыкали к Западу постепенно, а вынуждены были измениться в одночасье? Его алчное лицо? Однако потом я заметил, как молодая пара нежно и трепетно разглядывает разложенные на прилавке бюстгальтеры, трусики и маечки, ощупывает их, а затем, счастливая, уносит с собой выбранную покупку, и посчитал, что мой пессимистический взгляд на засилье коммерции и потребительства отдает чистой фанаберией. На Виттенбергплац торговец продавал бананы с лотка и едва успевал вскрывать коробки, разламывать на части большие гроздья плодов, взвешивать, передавать покупателю, отсчитывать сдачу и принимать деньги. Продавать мне один банан он не пожелал, он продавал их по десятку. Один из покупателей, восточный берлинец, взял и подарил мне банан.

И во второй день моего пребывания в Восточном Берлине я долгие часы бродил по городу, только теперь не в центре, а в окраинных жилых кварталах. Асфальт был весь в выбоинах, пешеходные дорожки выложены большими каменными плитами и камнями меньшего размера, постоянно подновляемыми с помощью каменной крошки или гудрона, заборы из серых старых досок, фасады с облупившейся штукатуркой, обнажившей кирпичную кладку, – поначалу я сам удивлялся тому, что от этого явного упадка на меня повеяло уютом, потом догадался, что брожу по улицам своего прошлого, по улицам родного города, каким тот был в конце сороковых и в начале пятидесятых, по улицам своего детства. Я попытался сделать то, что когда-то делал ребенком, и мне это удалось: я рукой проломил одну из серых трухлявых штакетин.

Стемнело. Как и вчера, над городом низко висели тяжелые тучи, а с наступлением темноты небо и вовсе придавило дома, парки, площади и улицы. Я завистливо всматривался в освещенные окна, манящие призрачным обещанием уюта и покоя. Даже тогда, когда я сидел в вагоне метро и рассматривал людей, возвращавшихся домой, меня вновь охватила тоска, хотя тому, что у каждого из них есть свой дом, своя семья, свой вечер, я вовсе не завидовал.

В пансионе я познакомился с американским журналистом, только что приехавшим в Берлин. За совместным ужином он обрушился на меня с вопросами. Как все будет развиваться? Хотят ли немцы в ГДР иметь собственное свободное немецкое государство? Или они хотят воссоединения? Чего хотят немцы в ФРГ? Будут ли в ГДР преследовать коммунистов? Останутся ли русские в ГДР или уйдут? Удержится ли Горбачев? Не произойдет ли военный путч? Я не знал, что мне ответить на его вопросы, однако его это нисколько не смущало. А чего лично я жду от этих событий?

Я завел разговор о двух половинах Германии – о Германии католической, Рейнской, Баварской, тучной, жизнерадостной, общительной и о другой ее половине – восточной, протестантской, прусской, сухопарой, Германии строгих жизненных правил, обращенной в себя.

– Восточная половина Германии – такая же составная часть моего духовного мира, как и западная, – сказал я, – и я хочу и в ней, как и в другой половине, свободно передвигаться, работать, иметь пристанище, любить, да просто жить, наконец. По мне, так пусть будет свободная ГДР, лишь бы она была такая же открытая, как Австрия и Швейцария. Хотя разве не естественнее объединить две половины в единое целое?

Он слушал меня внимательно. То, что я высказал, было неожиданно для меня самого. Однако эти мысли казались мне совершенно убедительными. Как будто я долго и основательно их обдумывал. Или как будто во время моего гуляния по Восточному Берлину передо мной предстали не пришедшие в упадок дома, а мир Лютера и Баха, Фридриха Великого и прусских реформаторов.

Я объяснил ему и то, почему не будет никаких преследований:

– Вернувшись домой, Одиссей убил всех женихов, а всех служанок, которые путались с женихами, повесил. Он мог это сделать, потому что не остался на родине. Он отправился дальше. Если же ты хочешь остаться, то надо как-то мириться друг с другом, а не сводить счеты. Ведь не было же в Америке после Гражданской войны никаких преследований? Америка после разделения на Юг и Север снова смогла вернуться к себе прежней, остаться самой собой. Вот и Германия, вернувшись к себе, хочет здесь и остаться.

Он улыбался мне или просто смеялся надо мной? Я не был уверен. Мы выпили две бутылки вина на двоих. Но эти два дня в Берлине пьянили меня еще больше. Прошлое и настоящее, изобилие и скудость, радость и жесткость, жизнь внешняя и внутренняя – все это обрело друг друга и соединилось в одно целое, мир снова стал округлым и единым, и я сидел в самом центре этого мира за бокалом вина.

3

Прежде чем улететь домой, я еще раз сходил в университет, расположенный на Унтер-ден-Линден. На сей раз я поднялся по широким красным мраморным ступеням лестничных маршей, прошел мимо цитаты Маркса («Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»). Широкие коридоры были пусты, на лестницах и в коридорах на другом этаже я тоже никого не встретил. В воздухе снова резко пахло моющими и дезинфицирующими средствами.

На стене у одной из дверей висела табличка с анонсом лекций и семинара по конституционному праву капиталистических государств. Я стал читать названия тем, как вдруг распахнулась дверь, из аудитории вышел человек и протянул мне руку:

– Вы доктор Рёмер?

Я ответил на рукопожатие.

– Меня зовут доктор Дебауер.

– Профессор Пфистер предупредил нас, что будет доктор Рёмер. Вы его замещаете?

– Возможно, он еще появится.

– Входите же, пожалуйста.