Он кивает и облизывает губы.

– В клубах «Мокамбо» и «Тиффани» в Лос-Анджелесе. И еще в Нью-Йорке, в «Светском кафе» и в «Бэйсин-стрит-Ист».

– Ого. – Я расплываюсь в улыбке. – Я польщена. Ты преданный поклонник.

– Да, именно. – Он ухмыляется, глядя на других мужчин. Гордится, что я обратила на него внимание.

Какой славный, обычный мужчина, думаю я. А я-то представляла Илая похожим на его персонажа из «Линейки» – единственного фильма с его участием, который я смотрела. Там он сыграл наемного убийцу с наглой физиономией, мастерски втирающегося людям в доверие. Но в жизни он совсем другой. Мне неловко, и я рада, что он не может прочесть мои мысли.

– Спасибо, Илай.

Мне приятно познакомиться с коллегами Мэрилин, с актерами и режиссером фильма, в котором она снимается. Но также я подозреваю, что с ней что-то не так. Она молчит, никому не смотрит в глаза и выглядит измотанной.

Ее коллеги тоже это видят.

Все трое мужчин ловят взглядами каждое ее движение, словно она маленький ребенок, играющий у обрыва, и им нужно следить, чтобы она не упала.

Меня тревожит не только ее молчание, но и ее вид. Она источает усталость, практически как пот, а ее тело словно опухло – не поправилось, а отекло.

Она безвольно откинулась к окну машины. Под глазами у нее синяки, а кожа выглядит дряблой, будто Мэрилин уже очень давно не пила ничего, кроме мартини.

Когда они пригласили меня на поздний ужин, я согласилась, но хотела сперва выдвинуть одно условие – чтобы мы отвезли Мэрилин ко мне домой и она поспала несколько часов перед возвращением в Рино.

Но я промолчала. И теперь жалею об этом.

– Что ты пялишься на меня, Элла? – раздраженно спрашивает она, не улыбаясь, как обычно, а хмурясь. – На меня и так все время пялятся, ты же знаешь, что я этого не люблю.

Я пытаюсь объяснить, почему смотрю на нее, но она перебивает и меняет тему:

– Я уже рассказывала, что познакомилась с Илаем в Нью-Йорке, в «Актерской студии»? – Мэрилин скрещивает ноги и прижимается поближе к окну. – Он прекрасный театральный актер и в «Неприкаянных» играет великолепно.

Он похлопывает ее по колену с застенчивой улыбкой.

– Ты мне льстишь, дорогая. – Он тепло на нее смотрит, и он не персонаж в фильме.

– Мне всегда нравились твои фильмы. – Я улыбаюсь, надеясь ее подбодрить, но Мэрилин меня игнорирует. Делает вид, будто я ничего не говорила. Я огорчена.

Мы направляемся в кафе «Формоза» в Западном Голливуде, совсем недалеко от Голливуд-боула.

– Популярное местечко, туда захаживают многие голливудские звезды, – говорит Монти. – Там подают отличные китайские блюда – чоу-мейн и чоп-суи.

– Я ограничусь барной картой. Говорят, у них чудесные коктейли, – Мэрилин говорит тихим, бархатным голосом. Этот голос она использует в фильмах. Я редко слышу его во время наших встреч.

Я продолжаю смотреть на нее, наблюдать, но она это замечает и закатывает глаза.

– Хватит! – говорит она чересчур громко. – Хватит так смотреть. Все со мной в порядке.

Мне не хочется устраивать сцену, хотя Мэрилин, кажется, это не заботит.

Илай откашливается.

– Помимо широкого ассортимента алкогольных напитков, – он улыбается Мэрилин, – они также могут похвастаться лучшим джазовым дуэтом в городе. Пианист и певец, которые очень прилично свингуют.

– Я смотрю, ты разбираешься, – шучу я, чтобы разрядить обстановку.

– Спасибо. Спасибо. – Он наклоняет голову, потом щурится, глядя в окно. – Мы приехали.

Водитель лимузина останавливается перед кафе и поспешно выходит из машины, чтобы открыть для нас заднюю дверцу. Мы выбираемся наружу – сначала мужчины, потому что мы с Мэрилин сидим в самой глубине. Джон Хьюстон, который всю дорогу почти не говорил, выходит из машины прямо перед нами. Он отстраняет водителя и вместо него придерживает для нас дверь. Протягивает руку и помогает мне выбраться из лимузина, а потом, прежде чем Мэрилин успевает до него дотянуться, отпускает дверь и отходит в сторону.

К счастью, Монти вовремя подхватывает Мэрилин за запястье, потому что иначе она бы выпала из машины и впечаталась лицом в тротуар.

Не знаю, специально ли Хьюстон так поступил. Я кидаю на него недовольный взгляд, но он уже повернулся к нам спиной и прошел половину пути до входа в кафе.

– Будет жесткая ночка, – говорю я так, чтобы он услышал. Мэрилин посмеивается. Я улыбаюсь в ответ. Она узнала реплику Бетт Дейвис из «Всё о Еве».

– Кажется, я еще ни разу здесь не была, – говорю я. Монти идет ко входу между мной и Мэрилин, закинув руку ей на плечи.

– Тебе понравится, – уверяет он.

Мы входим в кафе, и на миг кажется, будто мы оказались под светом прожектора. Все присутствующие поворачиваются к нам, но смотрят лишь пару секунд, прежде чем вернуться к своим делам.

– Это мне по душе. – Я подталкиваю Монти локтем.

– Здесь никому нет дела, кто ты. Потому мы сюда и приходим.

Кафе «Формоза» оформлено как типичный китайский ресторан: разноцветные фонарики, свитки и инкрустированные столики с такими же стульями, длинная барная стойка, над рядами бутылок с выпивкой с потолка свисают бумажные фонарики.

Мы садимся недалеко от бара за стол с красными кожаными диванчиками. Кто-то – я полагаю, Монти, – должно быть, позвонил в кафе заранее, потому что нас немедленно отвели за стол в самом дальнем от входа углу. На случай, если новые посетители окажутся менее равнодушны к кинозвездам, чем те, кто уже был внутри.

Когда мы впятером рассаживаемся за столом, я оказываюсь рядом с Мэрилин и дотрагиваюсь до ее колена своим. Я не хочу привлекать внимания, но все же мне любопытно:

– Где Артур?

Мэрилин подталкивает меня коленом в ответ:

– Радуйся, что не здесь. – Она подносит палец к губам, будто говорит «тс-с-с».

Если она имеет в виду, что мне следует замолчать и ни о чем не спрашивать, то этого я сделать не могу.

– Между вами все нормально?

Она отворачивается и изучает барную карту. Как я и думала, что-то не так. Еще в тот момент, когда мы обнялись после выступления, я поняла, что никогда не видела Мэрилин такой истощенной. Глаза у нее совершенно безжизненные.

– Я не хочу об этом говорить. – Она окидывает взглядом мужчин за столом.

– Хорошо. Хорошо. – Не хочет говорить при посторонних. Ладно.

– Девочки, вы давно дружите? – Наше внимание привлекает баритон Джона Хьюстона. У него низкий и мягкий голос, как чистый шелк. – Много ли народу в Лос-Анджелесе знает, что вы действительно подруги?

Мэрилин кусает нижнюю губу.

– Кому какая разница, подруги мы или нет?

– О дружбе необязательно писать на первой полосе, – добавляю я.

– Почему бы и нет? – Хьюстон достает сигарету из пачки Chesterfield, которую Монти положил на середину стола. – Получился бы неплохой сентиментальный очерк.

Мэрилин пожимает плечами и закатывает глаза. Они с Хьюстоном не раз ссорились на съемочной площадке. К счастью, в этот момент к нам подходят двое официантов. Один приносит меню, другой принимает заказ на напитки.

Мы все расслабляемся, пропустив по стаканчику виски, текилы или джина. Даже «Ширли Темпл» будто бы ударяет мне в голову. За столом царит непринужденная атмосфера. Илай Уоллак, к моему удивлению, искрометно шутит. И даже у Хьюстона прорезается чувство юмора.

Время от времени я замечаю отстраненное выражение на лице Мэрилин, будто она не прислушивается к разговору. Свет китайского фонарика подчеркивает мешки у нее под глазами. Нужно поговорить с ней наедине. Мне не нравится, что она так плохо выглядит. Тем более на людях. Даже в таком ресторане, где ценят приватность, из-за двери всегда может выскочить фотограф из National Enquirer, вооруженный яркой вспышкой и быстрым затвором, и нащелкать тысячу кадров за секунду.

Но мне не представляется возможности отвести ее в сторону.

Нам приносят еду около полуночи. Мы жадно съедаем чоп-суи и чоу-мейн, а затем разговор переходит с шуток на старые голливудские байки про легендарных звезд вроде Гарбо, Гэри Купера и Чаплина. Мэрилин заказывает четвертый джин-мартини.

Когда она говорит, то делает длинные паузы между предложениями, будто забывает, что хотела сказать. Наверняка дело не только в алкоголе. Я уже видела ее в таком состоянии. Она явно наглоталась таблеток.

– У тебя будет два дня, чтобы отоспаться, – говорит Хьюстон покровительственно, словно ребенку. Потом его тон меняется: – Если ты снова не слетишь с катушек. Фильм вышел бы прекрасным, если б ты не старалась все испортить. Ты не понимаешь разницы между хорошим и плохим.

– Эй, Джон, полегче, – говорит Монти.

Мэрилин смотрит на него, держа стакан за край. Нет, не просто держа. Глядя на нее, я понимаю, что она вот-вот выплеснет коктейль Хьюстону в лицо.

Я дотрагиваюсь до ее ноги под столом и посылаю предостерегающий взгляд. И Мэрилин вместо того, чтобы прибегнуть к насилию, заказывает еще один мартини.

Откинувшись на спинки диванов, мы слушаем выступление джазового дуэта. Уоллак прав, они и впрямь очень хороши. Мне хочется при случае прийти сюда с членами группы и устроить джем-сейшн. Я поворачиваюсь к Мэрилин, чтобы рассказать о своем замысле, и вижу, что ее голова свисает набок, а взгляд расфокусирован.

– Ты как?

– А?

Я дотрагиваюсь до ее руки.

– Все хорошо?

Она резко отстраняется.

– Нормально.

Нас прерывает Хьюстон:

– Тебе надо успокоиться.

– Что? – Мэрилин повышает голос. – Какого черта? Ты говоришь как Артур. Приказываешь мне, что и как делать. Что думать, а что не думать. Как в этом проклятом фильме. Он меня уничтожает. Ты считаешь это хорошим сценарием? Бред. Он берет сцены из нашей жизни, личные, тайные эпизоды, и готовит их для большого экрана, чтобы весь мир меня видел и осуждал. – Она прожигает взглядом мужчин, уделяя по секунде злости на каждого.

Она кричит и пытается встать со своего места в углу. Напитки чуть не разливаются, когда она задевает ногами стол.

– Мэрилин, не надо. – Я тянусь к ней, но ей это не нравится.

– Вы можете просто оставить меня в покое? Со мной все нормально, но вы смотрите на меня как на какую-то больную птицу в клетке, а у меня все хорошо. Слышите? – Она ударяет себя ладонью по лицу, трет глаза, будто отгоняя какое-то видение. – А даже если не хорошо, это не ваше собачье дело.

Понятия не имею, как ей это удалось, но Мэрилин протиснулась из угла, где она сидела рядом со мной. Теперь она стоит в проходе между нашим столиком и барной стойкой. Пятясь назад, она кричит:

– Я в норме! Слышите вы? Я в норме!

– Да остановите же вы ее! – кричу я парням, которые сопровождали нас от Голливуд-боула в целях безопасности, но они застыли как соляные столпы. Растерянные. Беспомощные. – Встаньте, дайте мне выйти.

Мэрилин не то крутится на месте, не то танцует, не то что-то ищет. Когда я подбегаю к ней, она говорит кое-что очень странное:

– Элла, что мы здесь делаем? Мне не следует здесь быть.

– Простите. Нам надо уйти. Мэрилин, эй. Идем. – Я беру ее за руку и спрашиваю у официанта, как пройти в дамскую комнату.

Там я беру Мэрилин за плечи и разворачиваю к зеркалу.

– Посмотри на себя. Ты не в норме, Мэрилин. Ты напилась и наелась таблеток. Я люблю тебя, но не собираюсь на это смотреть. Тебе нужна помощь. Я не знаю, что происходит между вами и что с тобой делает Артур, но ты должна о себе позаботиться. Артур о тебе заботиться точно не станет. Ты понимаешь? Тебе нужна помощь, солнышко.

Я беру полотенце из стопки рядом с раковиной, смачиваю под краном и прижимаю к шее Мэрилин сзади. Она забирает у меня полотенце и протирает грудь и шею.

Потом Мэрилин ловит мой взгляд в зеркале.

– А что, если мне наплевать, Элла? Об этом ты не думала? Что мне все равно. А если мне все равно, то какое дело тебе?

Я вздыхаю. Моя подруга сходит с ума у меня на глазах, и я ничего не могу поделать. Вдобавок она задала хороший вопрос: если ей наплевать, то какое дело мне?

Моя злость – как осколки стекла в ране. Режет, рассекает, саднит. Я поднимаю руки. Когда дорогой мне человек меня ударяет, я ударяю в ответ:

– Пожалуй, ты права. Мне ни к чему лезть в чужие дела.

Можно было бы написать целую поэму о том, как Мэрилин закатывает глаза. Затем она швыряет влажное полотенце на столешницу.

– Вот именно.

Из-за двери туалета доносится стук, потом голос Монти:

– Лимузин подъехал. Дамы, вы готовы?

Мэрилин плещет водой себе в лицо:

– Готова.

Она проходит мимо меня так грациозно, как только может в ее состоянии. В лимузине мы не обмениваемся ни единым словом. Мэрилин вообще не говорит, а только смотрит в окно.

Когда водитель останавливается у моего дома, я прощаюсь и говорю:

– Безопасного полета.

Парни мне отвечают, но Мэрилин молчит. Слишком глубоко погрузилась в свои мысли. Заплутала в своих невзгодах. Мне больно видеть некогда яркую и жизнерадостную Мэрилин в таком состоянии. И что еще хуже, я не имею ни малейшего представления, как ей помочь, как все исправить, как сделать ее человеком, который сможет не только выживать, но и наслаждаться жизнью.

Следующие пару месяцев мы с Мэрилин не видимся. Но, откровенно говоря, я думаю, это не так уж и плохо.

В джазе только девушки

Мэрилин

1960 год

На шее сверкают бриллианты,Льется рекой алкоголь.Желанный «Золотой глобус»,Скрой хоть на миг мою боль.

Мэрилин смотрит на строчки, нацарапанные у нее в блокноте неровным почерком, и вспоминает вечер вручения «Золотого глобуса». Там она победила в номинации «Лучшая актриса комедии» за фильм «В джазе только девушки». Мэрилин так много улыбалась, что на следующий день у нее болели щеки. На церемонию приехала Элла, что стало для Мэрилин отдельной наградой, ведь они так давно не виделись. Они обе сосредоточены на своих карьерах, но вдобавок Артур отнимает у нее много времени и не дает встречаться с друзьями.

На то, чтобы прийти в себя, Мэрилин потребовалось несколько часов. Визажист сумел придать ей человеческий облик, а парикмахер уложил растрепанные волосы. Опять пришлось наглотаться лекарств, чтобы вынести все это и не забиться куда-то в темный уголок.

Выпив половину пузырька таблеток, она позировала, посылала в толпу воздушные поцелуи, обнималась с друзьями, поздравляла победителей и веселилась. Делала все то, что положено.

Она отличная актриса. С этим никто не сможет поспорить.

Сопровождавший ее Артур был зол из-за ссоры, которая произошла между ними в машине по пути на церемонию. Артур спросил, как прошла читка новой сцены, которую он написал для «Неприкаянных».

Из-за подобных вопросов и постоянных придирок она каждый день ходит к доктору Гринсону и принимает новую дозу таблеток до того, как успевает выветриться эффект предыдущей.

Хочу, чтоб любили,Не могли оттолкнуть.Беззаветно любилиМою скрытую суть.

Доктор Гринсон советует ей записывать свои чувства – это всегда ее успокаивало. Дайте ей чистый лист бумаги, и вскоре он будет исписан.

Кто-то колотит в дверь гримерки.

Мэрилин вздрагивает и роняет блокнот. Хлипкая деревянная дверь содрогается от еще одного удара кулака. Мэрилин подбирает блокнот и записывает:

Помогите. Помогите.Помогите.

Она так сильно сжимает карандаш, что на пальцах остаются следы. У нее шумит в ушах, сердце колотится в груди, а в горле лихорадочно бьется пульс.

Жизнь должна начаться.Я рождена для полета, но хочу только лечь.Помогите.Я хочуУмереть.

– Мэрилин. – Голос Артура. Он стоит за дверью, а за ним – съемочная площадка «Неприкаянных» в Неваде.

Она поклялась никогда не возвращаться в это место, полное ужасных воспоминаний. Ей не хочется здесь быть.

– Открывай дверь, – приказывает Артур.

Мэрилин закрывает блокнот, прячет под подушкой на стуле и встает. Она не готова к съемкам. У нее не уложены волосы, макияж размазался, а глаза покраснели и опухли от слез.

В этом фильме Артур издевается над ней. Ему прекрасно известно, что она мечтает стать уважаемой актрисой. Она приложила много усилий, чтобы сняться в серьезном фильме.

Артур разрушил все, ради чего она трудилась. Зашвырнул ее в дробилку, чтобы зрители могли полюбоваться ошметками ее растерзанного тела на большом экране.

Ее муж, автор «Смерти коммивояжера» и «Сурового испытания», серьезных и мрачных работ, сочинил сценарий, выставляющий ее на посмешище.

Он отобрал все то, что составляет ее сущность. Она перестала быть собой.

Некоторые ее реплики в этом фильме настолько правдивы, настолько близки к ее жизни, что Мэрилин не играла роль: она действительно плакала навзрыд, действительно смотрела в камеру в полной растерянности. Это не искусство, подражающее жизни, а наоборот, и Мэрилин с трудом различает вымысел и реальность.

Теперь ее никто не будет воспринимать всерьез.

– Я не готова, – говорит она надломленным голосом и трет мокрые глаза. На пальцах остаются черные следы от туши.

– Тебя ждут уже несколько часов, – Артур говорит нетерпеливо, раздраженно.

Мэрилин делает вдох и смотрит на свое отражение в зеркале. Ее невозможно узнать.

– Мне нездоровится, – говорит она. На туалетном столике выстроились пустые пузырьки из-под лекарств. Но в одном еще осталось несколько таблеток. Мэрилин открывает пузырек, закидывает таблетки в рот и запивает холодным черным кофе, оставшимся в чашке с утра.

Вместо того чтобы идти на очередной невыносимый прогон, она хочет вернуться в Лос-Анджелес хотя бы на пару дней и повидаться с Эллой. Рассказать ей все, что произошло. Спросить ее совета о том, что делать в этих обстоятельствах. Мэрилин жалеет, что в прошлый раз они поссорились. Элла всего лишь хотела помочь. Но Мэрилин не была готова излить свои печали. И даже не потому, что боялась показать Элле уродливую темную сторону души, а потому, что сама не хотела туда смотреть.

Мэрилин закуривает, пальцы дрожат. Ее не успокаивают ни алкоголь, ни сигареты, ни полдюжины таблеток, которые она только что проглотила. Словно одно только присутствие Артура сводит ее с ума. Ее корежит от его имени. Он больше не любит Мэрилин. Теперь она в этом убедилась. Ходят слухи о его изменах. Он отмахивается от нее, как от провинившегося ребенка.

С ним даже говорил доктор Гринсон, объяснял, как любить ее. Но Артур отбросил совет психиатра так же, как бросает в раздражении свою шляпу. Это плохой знак. Знак того, что теперь он даже не хочет ее любить. Но фильм – самый очевидный знак из всех.

Мэрилин глубоко затягивается, наполняет легкие дымом и размышляет, сможет ли она умереть от кислородного голодания, если надолго задержит дыхание. После смерти боль уйдет. Боль от того, что ее не любят. Используют и истязают. Унижают.

Был ли хоть кто-то, кто ее действительно любил?

Она уверена, что нет.

Мать трижды пыталась ее убить. Даже бабушка покушалась на ее жизнь.

Может, нужно завершить начатое.

– Мэрилин, открывай, черт побери. – Голос Артура скребет по нервам, как ржавые грабли в руках садовника, убирающего осенние листья с газона.

– Я скоро выйду. – Она тушит окурок трясущейся рукой и смотрит на свое отражение.

Раньше она часами сидела перед зеркалом – корчила рожицы, улыбалась, поднимала брови. Оттачивала каждое выражение лица, каждое движение плеч и шеи. Все было идеально отрепетировано.

Теперь из зеркала на нее смотрит незнакомка. Это не Норма Джин. И не Мэрилин. У этой женщины темные круги под глазами и опухшие щеки. Растрепанные, неухоженные волосы.

Когда она успела так себя запустить?

Как давно она в таком состоянии?

Сейчас, глядя на свое отражение, она узнает лишь одного человека: Глэдис.

Снова стук в дверь, но на этот раз потише.

– Мэрилин? – Это голос не Артура, а другой, более спокойный. Кларк Гейбл, ее партнер по съемочной площадке. Она не против, что он пришел к ее двери. Как-то раз он согласился с тем, что некоторые ее реплики и сцены чересчур жестоки.

В детстве она воображала, что Кларк Гейбл – ее отец. У мужчины на фото, ее настоящего отца, который, как утверждала мама, разбился в автокатастрофе, были такие же усы, как у Кларка. Она представляла, как он бросил ее мать со словами: «Честно говоря, моя дорогая, мне наплевать», совсем как Кларк в роли Ретта Батлера сказал Скарлетт О’Харе. Кстати, Вивьен Ли, сыгравшая Скарлетт в «Унесенных ветром», замужем за Лоренсом Оливье. Вечное актерское «все спят со всеми».

Но теперь Мэрилин знает наверняка, что ее отца зовут Чарльз Стэнли Гиффорд. Впрочем, ей все равно. Он всего лишь прислал ей пару открыток, на которых даже не удосужился правильно написать ее имя.

Забавно, что теперь она снимается вместе с Кларком Гейблом. Ведь когда-то, в детстве, она смотрела на радиовышку на логотипе RKO Pictures и мечтала стать актрисой.

– Секунду. – Мэрилин выдыхает, встает и открывает Кларку дверь, ничуть не заботясь о том, что он увидит ее в таком кошмарном состоянии. Пусть радуется, что она вообще ему открыла.

Он смотрит на нее с ужасом.

– Думаю, тебе надо отдохнуть.

Артур никогда бы так не сказал. Он бы закричал, что она его позорит. Будто это она неправильно себя ведет, она виновата в том, что его сценарий выставляет ее дурой. Он считает, что весь мир вертится вокруг него, его выдающегося интеллекта и великой гордыни.

Пожалуй, в чем-то он прав. Сейчас ей плохо именно из-за него.

– Я не очень хорошо себя чувствую, – говорит Мэрилин с нерешительной улыбкой на дрожащих губах. Она прекрасно умеет изображать ранимость, потому что хорошо знакома с этим чувством. Но сейчас она не притворяется. Она искренне и открыто говорит с человеком, которым восхищается и который всегда хорошо с ней обращался.

– Думаю, нам обоим не повредит перерыв, – говорит Кларк. – Я тоже не в лучшей форме. Все из-за погоды в этом захолустье. Тут слишком пыльно. Я поговорю с Миллером, хорошо?

– Спасибо, – тихо говорит Мэрилин и закрывает дверь. Потом поднимает телефонную трубку и набирает номер доктора Гринсона: – Я хочу прийти на прием вечером.

– Вы уже в Лос-Анджелесе? – обеспокоенно спрашивает Гринсон.

– Отправлюсь туда, как только выберусь из этого проклятого трейлера.

Затем она звонит Элле и договаривается о встрече.

Ей становится немного лучше, и она старается взять себя в руки. Артур даже не приходит с ней поговорить. Его помощница сообщает Мэрилин о перерыве в съемках. Помощница, с которой он наверняка спит. Но Мэрилин все равно. Пусть делают что угодно. Ей просто хочется отправиться домой и немного отдохнуть без надзора великого и могучего Артура. Как бы ей хотелось никогда больше его не видеть.

В аэропорт Лос-Анджелеса она выходит в черном парике и очках с крупными стеклами. Зельда Зонк – одна из ролей, которые она играет легко и непринужденно.

Ближе к ужину она лежит на кушетке в кабинете доктора Гринсона, глядя в потолок.

– Весь этот фильм – сплошное унижение. Моя героиня – настоящая стерва, а он говорит мне и всем вокруг, что списал ее с меня. Несколько реплик он взял из наших частных разговоров. Я не хочу заканчивать съемки.

– Это очень досадная ситуация, – говорит доктор Гринсон. – Что ответил Артур, когда вы рассказали о своих чувствах?

– Почти ничего. Он просто закатывает глаза и говорит, что я веду себя как избалованный ребенок, хуже, чем его собственные дети.

Доктор Гринсон внимательно слушает, пишет в блокноте, негромко подбадривает ее продолжать рассказ. Мэрилин всегда становится лучше, когда она говорит с ним. А потом еще лучше, в конце сеанса, когда он дает ей пузырьки, полные подавляющих эмоции таблеток.

– Я так больше не могу, – признается Мэрилин. – Чем дольше я живу с Артуром, тем хуже мне становится. Я думаю о смерти. О том, чтобы просто исчезнуть с лица земли, освободиться от него и от всего, что он мне внушает.

– Что именно?

– Что я ничего не значу. Что меня никто не любит. Он использует против меня все чувства, которые я испытывала в жизни. С ним я становлюсь напуганной, никому не нужной девочкой, над которой все смеются. А я поклялась, что больше никогда ею не буду.

Мэрилин хочет потереть глаза, но потом останавливается, чтобы не размазать макияж. Как иронично, думает она, что весь мир считает ее иконой, вожделеет ее, а мужчина, за которого она вышла замуж, ее не выносит.

– М-м-м, – отзывается доктор Гринсон. – Что вы собираетесь делать?

– Как вы думаете, любовь существует? Любовь между мужчиной и женщиной? Я не уверена, что любила хоть кого-то по-настоящему.

– Я думаю, существует.

– Тогда почему я не могу ее найти?

– Может быть, вы пока не встретили нужного мужчину.

– Хм-м-м. – Мэрилин вспоминает всех мужчин, которых, как ей казалось, она любила. Их было немало. – Каждому из них нравится что-то во мне. Но, когда я не оправдываю их ожиданий, они меняются. И я снова становлюсь Нормой Джин, смотрю, как меня бросает мама. Бросает Грейс. Бросают все, кто обещал любить меня и заботиться.

– Вы думаете, Артур собирается вас бросить?

– Вы разве не слушали? Он уже меня бросил. Мне осталось только уйти от него.

– А что насчет фильма?

– Со съемок мне тоже хотелось бы уйти.

– У вас есть друг, с которым вы можете поговорить, или человек, кому вы доверяете?

Мэрилин кивает.

– Да, моя подруга Элла. Я встречусь с ней, пока я в городе.

Займемся любовью

Мэрилин

1960 год

На кофейном столике между Эллой и Мэрилин стоит корзинка с фруктами. Ее принесла Элла в качестве подарка. Полуприкрытыми глазами Мэрилин смотрит на расплывающиеся цветные пятна – апельсины, яблоки, виноград, – а потом на подругу.

– В детстве я воровала фрукты с рынка, – говорит Мэрилин слегка заплетающимся языком. – Мне ужасно хотелось есть.

– Я тоже, – признается Элла. Кажется, она хочет засмеяться, но ее глаза прищурены.

Мэрилин берет портсигар и достает самокрутку, но, прежде чем успевает закурить, Элла останавливает ее рукой:

– Мои легкие и так пропитались дымом из-за выступлений в ночных клубах. Ты же знаешь, я не выношу сигареты.

– Знаю.

– Тогда почему пытаешься закурить? – Она фыркает. – Тебе и самой вредно курить. От этого страдает голос.

Мэрилин пытается сунуть сигарету обратно, но та падает на пол. У Мэрилин не хватит сил, чтобы наклониться и подобрать ее. Остается надеяться, что она не забудет сделать это позже и не растопчет табак по ковру.

– Боже, девочка, возьми себя в руки. – В голосе Эллы звенит раздражение, которое подчеркивают ее нервные жесты. – Ты под кайфом.

– И пьяна тоже, – признается Мэрилин, указывая на пустые бутылки из-под водки и вина на столе.

– В сотый раз тебе повторяю: ты погибнешь, если не придешь в норму. А без тебя альбом «Подруги» так и не состоится.

– Я хочу записать альбом. Но Артур мне запрещает, – Мэрилин едва ворочает языком. Она выпила слишком много снотворного – ей нужен стимулятор, чтобы проснуться.

– Черт бы его побрал, – ворчит Элла.

– Я уйду от него. – Кажется, будто эти слова произнес кто-то за спиной у Мэрилин. Она оборачивается, но видит лишь свое отражение в зеркале на стене. Точнее, сразу три отражения. Три бледных Мэрилин с красными губами смотрят прямо на нее. Эту фразу произнесла она. А может быть, одна из них.

Мэрилин снова смотрит вперед.

– Да, я уйду от него.

– Серьезно? – Элла наклоняется ближе и смотрит Мэрилин прямо в глаза. Та пытается сфокусировать взгляд.

– Я пока не сказала ему об этом. Пытаюсь набраться смелости, чтобы вернуться к съемкам.

Элла снова хмурится. Ее лицо двоится перед глазами Мэрилин.

– Зачем? Ты же говорила, его фильм тебя унижает.

– Да. Но Кларк сказал, что не сможет закончить без меня. – Мэрилин пожимает плечами и заваливается набок. Выпрямиться ей не под силу, так что она просто расслабляется.

– Без тебя никто не сможет закончить.

Мэрилин наигранно стонет:

– Ладно уж. Этот фильм станет прощальным подарком моему мужу номер три.

Элла качает головой.

– Кроме того… – Мэрилин снова пытается выпрямиться, опираясь на стол, но корзинка с фруктами начинает шататься. – Я не хочу попасть в черный список. «Займемся любовью» не оправдал ожиданий. Моя кинокомпания потерпела крах и будет ликвидирована, но этот фильм, с Кларком Гейблом, вполне может стать успешным. Мне необходимо работать, Элла, как бы несчастна я ни была.

Элла хмыкает и складывает руки на груди.

– Ну и когда ты собираешься сказать ему, что все кончено?

Мэрилин через силу улыбается.

– После окончания съемок. Если скажу слишком рано, он мне отомстит. Перепишет реплики, чтобы заставить меня сказать что-то еще более мерзкое и унизительное.

– Артур умеет тебя мучить.

Мэрилин кивает:

– Потому я и под кайфом. Иначе мне не хватит смелости, чтобы вернуться.

Элла хмурится.

– От таблеток ты теряешь концентрацию. А тебе надо мыслить ясно.

Это было бы совершенно разумно, говори Элла с кем угодно, кроме Мэрилин.

– Я не знаю, как жить без… Без всего этого.

– «Всего этого»?

– Я еще подростком пила и глотала таблетки, Элла. – Мэрилин мотает головой, и ее начинает подташнивать. – Где бы я ни жила, достать алкоголь было несложно. А таблетки, ну, они помогают моделям справляться с голодом.

– Я уже видела, как ты завязывала. Ты сможешь завязать снова.

Мэрилин пожимает плечами:

– Завязав, я начинаю все чувствовать. И я чувствую слишком сильно. Я этого не хочу.

– Я знаю, каково это – когда тебе все безразлично и одновременно так больно, что ты хочешь спрятаться от всего мира за песней, тарелкой лазаньи, новым автомобилем, норковой шубой. Или за платиновыми волосами и фирменным вилянием. – Элла печально улыбается. – Но избавиться от чувств невозможно. Жизнь идет своим чередом. И ты не сможешь с ней справиться, если будешь вечно глотать таблетки. Жить нелегко. Особенно в том извращенном мире, в котором родились мы с тобой. Сиротские приюты, никчемные отцы, пропавшие мамы и, само собой, щедрая порция ненависти к себе – все это тяжело вынести. Но, чтобы выжить, некоторые чувства нужно впустить в себя. – Она смеется. – У меня не получается петь блюз. Знаешь почему? Он слишком эмоционален. Но я пробую снова и снова. Я стараюсь наполнить чувствами все песни, которые пою, как ты хочешь вдохнуть жизнь в персонажей, которых играешь. Ты не сможешь это сделать, если не будешь ничего чувствовать.

Мэрилин хочет наклонить голову набок, но вместо этого тяжело роняет ее на плечо и не может поднять.

– Ты сейчас со стула свалишься, – ворчит Элла по-доброму.

Мэрилин улыбается.

– Ты меня любишь.

– Естественно. Думаешь, я бы смотрела, как ты пускаешь слюни, если бы не любила тебя? – Элла встает и наливает стакан воды из-под крана. Она ставит его на стол перед Мэрилин, но потом передумывает и подносит к ее губам, помогая сделать глоток. – Тебе нужно встряхнуться. Не появляйся на съемочной площадке в таком виде. Ты лишь сыграешь на руку этому типу. Вложи в фильм все, что можешь, и спаси себя.

– Да, мамочка.

– Я тебе не мать. Но я – твоя подруга. Которая силой затащит тебя в клинику, если ты сама не бросишь.

Мэрилин хихикает, а потом прижимается к Элле и крепко ее обнимает.

– Спасибо, что веришь в меня.

Элла качает головой, словно сама не знает, почему верит в Мэрилин. Но для Мэрилин это неважно. Важно лишь то, что Элла говорит правду и ей можно доверять.

– Ты должна сама в себя поверить, – говорит Элла.

– Я пытаюсь, но иногда думаю, что лучше бы меня вовсе не было. – Навернувшиеся слезы удивляют ее и щиплют глаза. Ей казалось, она давно все выплакала.

Элла трясет ее за плечи, пока Мэрилин не поднимает взгляд, пытаясь сосредоточиться.

– Не говори так. Если тебе покажется, что ты собираешься что-то сделать, что-то подобное, немедленно позвони мне.

Мэрилин удается выговорить непослушным языком, выдавить через застрявший в горле комок:

– Позвоню.

– Обещаешь?

Мэрилин кивает. У нее многие просили такого же обещания. Люди хотят, чтобы она жила. Но почему? Норман Ростен, Ли Страсберг. Одним больше, одним меньше.

В конце концов, никто из них не сможет ее остановить, если она всерьез решит со всем покончить.

Между дьяволом и морской пучиной

Элла

1961 год

Синатра передо мной в долгу.

Я двадцать часов проторчала в самолете из Австралии в Вашингтон. Было неудобно, я страшно устала, но пропускать инаугурацию было нельзя. Не только из-за просьбы (точнее, требования) Фрэнка, но и потому, что мне нравится Кеннеди – прошу прощения, президент Джон Кеннеди – и продвигаемая им политика. Не нравятся лишь его супружеские измены. Я бы предпочла, чтобы некоторые люди не были с ним столь близки. В особенности одна конкретная женщина. Впрочем, это не мое дело, и ее все равно не пригласили.

Когда-то наши с Мэрилин взгляды на мужчин совпадали – мы обе считали, что карьера важнее. Я по-прежнему добиваюсь того, чего хочу, но раньше меня мучили сожаления и угрызения совести. К счастью, теперь это не так. Я изменилась. Но и Мэрилин тоже изменилась.

Теперь, влюбившись, я не скрываю это от тех, кто хочет знать правду. Но легче всего я влюбляюсь по дороге. Мужчина, которого я люблю сейчас, ждет меня в Копенгагене, в купленном мной доме в районе Клампенборг. В Лос-Анджелесе я тоже приобрела новый дом. Мне по-прежнему нужен опорный пункт в США, но, пока малыш Рэй живет с отцом, я провожу время в Дании. И сейчас я направлюсь туда прямиком из Вашингтона.

Но сначала мне предстоит пятиминутное выступление в Оружейной палате Национальной гвардии, где собрались сливки индустрии развлечений.

Состав участников поражает воображение. Я будто очутилась внутри кинохроники о величайших знаменитостях Голливуда. На инаугурации присутствуют Фрэнк Синатра, Нэт Кинг Коул, Джин Келли и Гарри Белафонте… И не меньше сотни других звезд со всех уголков страны, желающих принять участие в этом историческом событии.

Я сижу в гримерке. Стилист заканчивает завивать мне волосы. Я одета в мятно-зеленое шифоновое платье с корсажем и стразами на рукавах и груди. Мое выступление вот-вот начнется, и я иду за кулисы, готовясь к выходу. Когда в Оружейную палату заходят президент и первая леди, оркестр исполняет «Славу командующему».

Выжидая за кулисами, я гадаю, когда еще мне выпадет шанс спеть на таком потрясающем мероприятии. Или, может быть, оно станет первым из многих? Вокруг царит роскошь. Несмотря на двадцатичасовой перелет, я совершенно сосредоточена, в хорошей форме и готова выступить от всей души.

Этот президент все изменит.

Америка уже не будет прежней.

Нас ждут четыре необычайных года. Вот увидите. Надо только подождать.

Так что, пожалуй, это мне стоит поблагодарить Синатру за приглашение.

* * *

После инаугурации прошло несколько месяцев. Я у себя дома в Лос-Анджелесе, ухаживаю за розами на заднем дворе.