Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

– Я влюбилась, Пьер.



Броня ждала меня на кухне.

– Боже правый, ты вся промокла. Так и заболеть недолго.

Она протянула мне полотенце и усадила у печки. Я покорилась, как младшая сестра.

– Я возвращаюсь в Польшу. Казимиру нужна моя помощь. Санаторий, который он построил, открывается через несколько недель. Много чего требуется сделать, да и лишний врач там не помешает…

Я посмотрела сестре в глаза:

– Ты так разочарована во мне, что теперь сбегаешь?

– Я просто переживаю за тебя. Как теперь повернется твоя жизнь? Тебе может не хватить сил, чтобы справиться с последствиями этой истории.

– Мне нет дела до людских пересудов и мнений. Рано или поздно все замолкнут.

Мои слова повисли в воздухе, оставшись без ответа, как и любое предзнаменование.

Броня встала. Я услышала шорох ее шагов у себя за спиной, а затем она протянула мне тарелку с запеканкой и сжала мою ладонь, словно давая понять, что всегда будет на моей стороне и защитит меня.

Этот простой жест разбередил мне душу, и вдруг я осознала, до чего уязвима.

Я молча окунулась в ее объятие: мои слезы были красноречивее любых слов.

Согревшись и пожелав сестре спокойной ночи, я поднялась в детскую к Ирен и Еве – посмотреть на них спящих. Все, что мы с Броней сказали друг другу, отдавалось эхом у меня в голове. Дыхание дочерей, такое близкое, принесло мне покой. Они как одно целое – и при этом совсем разные. Я подоткнула им одеяла и опустилась на стул, хотелось долго, до бесконечности, любоваться на них.

Ирен схватывала все на лету: сообразительная, с живым умом, ей передались моя смекалка и практичность. Она явилась в мир именно так, как и следовало ожидать – до того быстро, что, когда подоспела акушерка, дело было, по сути, сделано.

Младшая, Ева, была нежной и мягкой, унаследовав от отца его неторопливость. Тактичная, деликатная, ласковая, она всюду поспевала последней и рассеянно засматривалась по сторонам. Как знать, возможно, из-за этой ее рассеянности и роды прошли беспокойно и хлопотливо. Схватки начались ночью, в декабрьскую стужу. Я лежала на кровати и старалась ничем не выдавать боли, но когда терпеть уже стало невмоготу, Пьер вскочил и побежал за акушеркой. К тому времени как они пришли, я кричала от боли. Эжен держал меня за руку и подсказывал, как правильно дышать. А потом их с Пьером выгнали из комнаты. До самого утра они слушали мои стоны, наконец солнце поднялось высоко, и, хотя при таком холоде окна были закрыты, люди, которые шли мимо на работу, замедляли шаг – озадаченные и недоумевающие.

Ева родилась «в рубашке». Такое случается, и медицина объясняет это тем, что перед появлением ребенка на свет просто не разорвался амниотический пузырь.

– В этом есть глубинный смысл, – сказала акушерка с видом прорицательницы. – Девочку ждут великие свершения.

– Они ждут обеих моих дочерей, – ответила я. – Иначе зачем мне тогда было рожать двух девочек!

Пьер, который только что вошел, услышал наш разговор. Он поблагодарил акушерку, заплатил ей и, распрощавшись, подошел к моей кровати.

Пахло карболовой кислотой и тальком.

– Тебе не кажется, что ты переусердствовала? – поинтересовался он и взял дочь на руки.

– Родив ее такой совершенной? – парировала я, и обсуждение народных суеверий, которые не имели под собой никакой научной основы и так раздражали меня, повисло в воздухе и пресеклось само собой: глядя на своего мужа, взволнованного и радостного, я поняла, что этой ночью страдала не я одна.

Париж, 1910–1911

– Всего лишь на несколько дней, – настаивал Поль.

– Но я ведь только что предложила свою кандидатуру Академии наук!

Дело совсем не в Академии наук, и мы оба это знали.

– Мари…

– А тебе не кажется, что это слишком смело – уезжать вдвоем? Покидать Париж? Люди все поймут, и вдобавок… что ты скажешь Жанне?

– Я уже давно не бываю дома.

– А если детям понадобится что-нибудь?

– Похоже, ты просто не хочешь ехать со мной.

– Ты отлично знаешь, что хочу, но, боюсь, сейчас не самый подходящий момент.

– Думаешь, мне не хватает храбрости, чтобы развестись с ней? Меня волнуют дети. Если мы разведемся, Жанна может запретить мне с ними видеться.

– Это правда?

– Ты даже вообразить не можешь, какова Жанна на самом деле…

Пьер подошел и взял мои руки в свои.

– Всего на несколько дней. Морской воздух пойдет нам на благо.



Мы уехали в следующую пятницу. Броне я сказала, что должна встретиться с хозяином домика на море, который хочу снять летом, и она сделала вид, будто поверила. Ирен и Ева остались на попечении гувернантки.

Мы сели на Южный экспресс – поезд, созданный по образцу знаменитого Восточного экспресса. Он отправлялся с парижского вокзала Аустерлиц и следовал в Лиссабон. Сперва мы с Полем ехали в разных вагонах – примерно двадцать часов, до Андая, который находится почти на границе с Испанией. Дальше наш путь лежал в Биарриц. Поезд отошел минут на сорок позже расписания, и нас заволокло липкое, вязкое напряжение. Наконец состав тронулся и помчался так стремительно, словно хотел нагнать упущенное время или принести свои извинения.

Когда за окном замелькали бескрайние поля, через которые предстояло ехать часами, наша тревога рассеялась и Поль пересел ко мне в купе. Глядя на проносившийся мимо пейзаж, я поймала себя на том, что радуюсь путешествию и тягостное ощущение, вызванное невозможностью повлиять на то, что происходит сейчас в Париже, теряет свою значимость и не так на меня давит.

Природа вокруг завораживала.

Мы с Полем поужинали в вагоне-ресторане и, обнявшись, уснули на кушетке своего купе. Мы словно начинали растворяться в пространстве, блуждать без указателей и направления, совершенно не заботясь о поисках дороги домой.

На вокзале Биаррица в нос ударил соленый запах моря.

– Ты только послушай, как рокочет прибой, – сказал Поль, пока мы пробирались с чемоданами сквозь толпу на перроне.

Для окружающих мы двое незнакомцев – без лиц, без имен, и едва я это осознала, мои глаза, привыкшие к темноте, словно прозрели, веки затрепетали и взгляд устремился к сияющему небу. То и дело мы останавливались и спрашивали у прохожих дорогу: хотелось послушать музыку местного говора, в котором перекатывались морские волны, разбиваясь о прибрежные скалы.

Устроившись в комнате пансиона, мы спустились на пляж. Запах моря тут был еще более терпкий. Босиком мы дошли по песку до самой кромки воды.

Мы остановились и смотрели, как набегают и отступают волны, как море вздымается и опадает, потом снова собирается в складки и вновь разглаживается. У берега море было совсем светлым, и прозрачный прибой уходил в песок, касаясь наших пальцев.

В небе парили одинокие облака, и его распахнутая лазурь накрывала нас.

Мне никогда не доводилось бывать на таком просторном пляже. Людей вокруг было немного – кто сидел, кто растянулся на песке, – и все же Поль притянул меня к себе и поцеловал, впервые – не тайком, а у всех на виду, словно мы находились тут одни.

Его руки крепко сжимали меня, и я, тихо покачиваясь в ритме его тела, поняла, что он тот самый мужчина, который мне сейчас нужен. Хотелось лишь одного: смотреть на него и прислушиваться к нему до конца дней.

Тем вечером, когда уже смеркалось, а с моря дул легкий ветерок, мы зашли в кафе рядом с нашим пансионом. Я была в шляпе и имела беспечный вид женщины, которая не боится, что ее узнают. У меня блестели глаза, щеки разрумянились. Взгляд же Поля был спокоен и ясен. У него было бледное лицо и густые волосы. Нам указали на столик в глубине зала. Я перехватила взгляды женщин, устремленные на Поля. Во мне вспыхнули ревность и гордость, столь свойственные людям в подобной ситуации и такие непривычные для меня.

О чем мы только не говорили за ужином – и очень долго не затрагивали ни одной научной темы. Казалось, нам наконец выпала возможность насытиться непринужденной беседой и узнать друг друга такими, какими мы были на самом деле, вне привычных ролей и обязанностей.

Внезапно Поль замолк и посмотрел на меня так внимательно, что я почти испугалась.

– Я люблю тебя, Мари, – сказал он.

Мне тут же вспомнились слова Брони, которые та произнесла на днях, и на миг в голове пронеслась мысль о Пьере. По всему телу пробежала сильная дрожь, я схватила бокал с вином и отпила большой глоток.

* * *

А тем временем в Париже кто-то пробрался в нашу квартиру на улице Банкье и разведал там все. Последствия этого события надолго омрачили нашу жизнь.



В детстве, когда мы жили в Варшаве, я особенно любила лавку, где продавались чай, кофе и специи.

Хотя царские войска покинули Варшаву после восстания польского народа против притеснений со стороны русских, в те годы повсюду еще оставались следы их могущества и нашего поражения.

Вывески на всех магазинах по-прежнему были на кириллице. Люди ходили по улицам спеша, словно не хотели наслаждаться красотой города, а свои политические взгляды выражали крайне редко. Разговоры скатывались к обыденным темам и пустякам. Чем бы ни занимались поляки, русские власти смотрели на них косо и с подозрением. У нас остался лишь один знак протеста – черная одежда, и люди продолжали упрямо носить ее.

«Никакой из этих книготорговцев не станет продавать русские издания», – уверял нас отец, когда мы проходили мимо его любимых магазинов по пути в продуктовые лавки.

В магазинчике, который так нравился мне, открыто продавали только то, что дозволено режимом, а в глубине, в задней комнате, творилось волшебство.

Здесь витал невесомый, тончайший аромат, похожий на запах только что срезанных цветов. Продавец глубоко уважал моего отца, у которого учились его дочери, и каждый раз, когда отец входил в лавку, лицо хозяина озаряла широкая улыбка и он спешил приветствовать гостя и пожать ему руку. Потом, убедившись, что никто за нами не наблюдает, он вел нас в заднюю комнату. Мы проскальзывали за занавеску, и хозяин показывал нам свои контрабандные товары. Я между тем искала глазами старые коробки, покрытые яркой эмалью, – они давно уже стояли пустые, зато были свидетелями истории нашей страны. Торговец мог бесконечно рассказывать о кофе, вплетая в свое повествование экзотические названия: Бразилия, Аргентина, Ява – и труднопроизносимые наименования ценных сортов чая, таких как улун и пеко. Иногда – впрочем, это случалось нечасто – он показывал палочки корицы или мускатные орехи, приводившие в восхищение тех, кто не мог себе позволить эти специи.

В углу стояла большая мельница для кофе с массивной ручкой, которую мог крутить только силач, а рядом – то, чем я по-настоящему восторгалась и ради чего приходила сюда. Весы.

Две их латунные чаши хозяин заботливо протирал каждый раз, когда просто оказывался рядом или подходил взвесить что-нибудь, так что они становились все более тонкими и хрупкими.

– Это сплав меди и цинка, металл очень податливый и в то же время прочный, – объяснил мне отец, настороженно следя за тем, чтобы его не услышали из передней комнаты магазина. – Сколько лет этим весам? – спросил он хозяина.

– Двадцать пять уже, – ответил тот с гордым видом человека, который владеет поистине ценной вещью.

Самый пронзительный миг наступал, когда торговец брал специи, заказанные отцом, и шел к весам. На одну чашу он ставил латунную гирьку, выбрав нужную среди теснившихся на столе – ту, что соответствовала весу специи, а на другую чашу сыпал золотистой лопаткой душистые семена, порошки, травы.

Я смотрела, затаив дыхание. Не отрывала глаз от лопатки, с кончика которой падало еще несколько крупиц – однако хозяин проворно подхватывал их и убирал с чаши, так, чтобы плечи весов выровнялись. Дыхание возвращалось ко мне, только когда латунные блюдца переставали дрожать под моим пристальным взглядом, и торговец улыбался мне, словно знал, что точность измерения станет одной из глубинных основ моей жизни.

Однажды он предложил мне самой взвесить специи. Вопросительно взглянув на отца и дождавшись, пока он кивнет головой, я проскользнула за прилавок. Я привыкла настолько внимательно наблюдать за движениями хозяина, что переняла его сноровку и с первого же раза зачерпнула лопаткой верное количество специи.

– Оказывается, среди нас есть ученая! – пошутил он и задорно мне улыбнулся.

Вечером, когда мы вернулись домой, отец рассказал, какие бывают единицы веса.

Было мне тогда всего четыре года.

* * *

Моя заявка на вступление в Академию наук стала угрозой гармонии между полами.

События тех дней можно без преувеличения назвать битвой, масштаб которой вполне сопоставим с крупными историческими столкновениями: противостоянием между Церковью и Республикой, между католическим университетом и Сорбонной или между защитниками Дрейфуса и его обличителями. И в средоточии бури – я, мадам Кюри, женщина, попросившая позволения войти в ряды равных себе, – однако многим эта просьба казалась неслыханной дерзостью.

Именно в те дни Le Figaro опубликовала длинную статью о положении и правах женщин в Соединенных Штатах. Автор публикации называл эту страну «женским раем», где существовали специально предназначенные для женщин залы ожидания на вокзалах, университеты и даже банки, причем во все эти места мужчинам вход был запрещен. В конце своей пламенной речи корреспондент Le Figaro предлагал нам, французским дамам, поразмыслить над тем, чего мы на самом-то деле хотим: жить под защитой и покровительством мужчин или вертеться в мире, где нужно добиваться всего своими силами и бороться с представителями противоположного пола.

«Если мадам Кюри изберут в члены Института Франции, это станет началом конца!» – такими словами он завершил свою пространную и напыщенную статью.

Чтение газет с каждым днем угнетало меня все больше и больше. С одной стороны, я возмущалась тем, до чего поверхностно и легковесно журналисты пишут о моей научной работе, а с другой стороны, унизительно было чувствовать себя объектом дискуссий таких личностей, как Маргерит Дюран, – которые бросали публике избитые фразы вроде: «у ума нет пола», выдавая их за революционные мысли, приправленные феминизмом.

В те дни мне вспомнилась история Марты, героини романа Элизы Ожешко, который я прочла еще в юности. И хотя роман вышел в свет почти сорок лет назад, а я теперь жила в стране, которая разительно отличалась от угнетенной Польши, женщины сталкивались с теми же проблемами и их положение обсуждалось в рамках схожих понятий – все это напоминало черепаху, которая не может выйти из спячки.



Однажды утром, подойдя к лаборатории, я застала у дверей женщину: она ждала меня.

– Я Каролина Реми, но все зовут меня Северин, – представилась она и протянула руку.

Итак, ко мне явилась самая знаменитая суфражистка тех лет, феминистка и неизменная участница кампаний в защиту слабых.

– Я предпочла бы остаться в стороне от этой войны между полами, – предупредила я.

Она улыбнулась:

– Это мне известно, мадам Кюри. Я знаю вас гораздо лучше, чем вы думаете.

Северин говорила мягко, с теплотой, мелодичным голосом.

– Неужто?

– Я пришла сюда, потому что восхищаюсь вами и, если уж говорить начистоту, пользуюсь своей известностью, чтобы ближе с вами познакомиться…

Отчего-то эта женщина мне понравилась, и я пригласила ее выпить чаю – кроме чая мне нечем было угостить ее.

– Оказывается, вы не единственная женщина в этой лаборатории? – спросила Северин, остановившись перед моей коллегой Эллен Гледич.

– Знакомьтесь, Северин: это Эллен, блестящий норвежский химик. Прямо сейчас она измеряет с помощью спектрометра, сколько лития содержится в ее опытных образцах, – для этого нужны умелые руки и ум.

Мы сели за мой стол. Вода вскипела, я заварила чай, и вдруг мне стало неуютно. Я не любила, когда незнакомые люди вторгались в мое личное пространство, но эта женщина внушала доверие, и ее аромат, а может, манера говорить, напоминали мне о детстве – или о чем-то, с ним связанным.

– Ради чего вы пришли сюда, Северин?

– Так вы не верите, что меня привело к вам только восхищение?

– Я полька, выросшая в угнетенной стране, а также первая женщина, которая получила Нобелевскую премию и была приглашена преподавать в Сорбонне. Я потеряла мужа и пытаюсь воспитывать дочерей так достойно, как только могу. Если я распахну душу перед незнакомкой, явившейся ко мне в лабораторию только ради женской болтовни, то подтвердится правота тех журналистов, которые утверждают, будто женский мозг годится только на то, чтобы соблазнять мужчин и поддакивать всем подряд.

Северин опустила голову, однако продолжала внимательно на меня смотреть.

– Я намерена опровергнуть то, что пишут в газетах, – с прямотой ответила она.

Наш разговор совсем не походил на интервью, но был скорее беседой между двумя женщинами, которые, хотя и принадлежали к разным мирам, смотрели в одну сторону. Северин сделала лишь несколько записей в своем маленьком блокноте. Карандаш, зажатый в ее пальцах, проворно бегал по бумаге, и, когда она писала, было что-то чарующее в изгибе ее запястья – она напоминала ловкого фокусника.

– Зачем вам это нужно, мадам Кюри? Кажется, у вас есть все: вы возглавляете лабораторию и добились того, о чем и не мечтают большинство женщин. Что вами движет на самом деле?

Я встала и подошла к окну. Свет, пробивавшийся сквозь щель между занавесками, стал ярче.

– Настоящее волшебство случилось со мной тогда, когда я вдруг осознала, что умею читать и считать. Сперва ты просто произносишь буквы, одну за другой, а потом рождается слово. Называешь числа, а некоторое время спустя уже решаешь задачи по математике. Я рано поняла, что благодаря знаниям смогу приручить мир и что книги всегда будут моими спутниками. Всю жизнь мне особенно нравилось считать и складывать числа, а позднее я научилась и кое-чему посложнее. Я вела счет всему: пересчитывала соседей, живших в нашем квартале, и деревья, которые росли вдоль улиц Варшавы.

Как-то раз в парке я заметила, что ребята чуть постарше меня затеяли соревнование. По сути, ничего сложного они не делали. Кто-то из них произвольно называл два числа или больше, а тот, кто быстрее остальных считал их сумму, выигрывал, и к нему переходила очередь называть числа. Один мальчишка справлялся с задачей особенно хорошо, и я, словно завороженная, подошла к нему и тут же начала обыгрывать. Я считала сумму гораздо быстрее него. Ребята стали подшучивать над ним, а мне доставались аплодисменты. Тогда мне было семь лет, ему – одиннадцать. Я девочка, он мальчик. Напряжение росло, после каждой моей победы тот паренек метал в меня ненавидящие взгляды. Я выиграла с десяток раз, и, когда соревнование закончилось, из глаз мальчишки брызнули слезы и он побежал молотить кулаками ствол дерева. Я изумленно смотрела на него, и моя старшая сестра, с которой я вышла на прогулку в парк, – тоже.

А потом все, кто участвовал в игре, приняли единодушное решение – вот, на мой взгляд, самое важное в этой истории. Они объявили того мальчишку победителем, потому что считали меня слишком маленькой, чтобы участвовать. Вечером я рассказала об этом случае родителям, сестрам и брату. Мы все сидели за столом и ели хлебный суп. Мама с отцом выслушали меня, а пока я говорила, они то и дело поглядывали на Хелену, мою старшую сестру, с которой мы гуляли днем: она кивала, подтверждая, что я не выдумываю.

– Это несправедливо, – заключили мои домашние.

Они не стали утешать и жалеть меня. Родители не пустились рассуждать о том, что подобные происшествия случаются часто и что такова жизнь – или историческая действительность. Они лишь произнесли простую фразу, назвав вещи своими именами: «Это несправедливо».

Я посмотрела на свою собеседницу. Ее глаза сверкали так, что было ясно: она меня поняла. Пылающие глаза на тонком, вытянутом лице.

– Вот ради этого, Северин, я все и затеяла. То, что происходит, – несправедливо, однако мне уже не семь лет.

– У вас никогда не возникает страха перед мужчинами?

– Страх – хорошая вещь.

– То есть?

– У большинства людей искаженные представления о страхе, они не понимают, что это такое. Их парализует именно страх перед страхом, а не сама опасность.

Северин записала что-то в своем блокноте – возможно, мою последнюю фразу.

– А теперь мне пора, – сказала она. Мы даже не заметили, как пролетел целый час с того мгновения, когда она пожала мне руку.

Я проводила ее до порога.

– Вы читали романы Элизы Ожешко? – спросила я.

Северин обернулась и посмотрела на меня.

– Вот что между нами общего, мадам Кюри. Все утро я пыталась понять, что нас с вами связывает, помимо целей. Когда-то я прочла «Марту» за одну ночь, – ответила она, и мне тоже все стало ясно.

– Позволите кое о чем спросить вас, мадам Кюри?

– Спрашивайте.

– Вам когда-нибудь говорили, что вы красивая?

Я не удержалась от улыбки, и, без сомнения, именно этого она и ждала.

– Муж часто говорил.

– Вам, наверное, очень не хватает его…

– До безумия. Но я больше тоскую по его мыслям, чем по словам, которые он произносил.

– Значит, ему повезло.

Северин зашагала прочь, а я все стояла, глядя ей вслед, и недоумевала, за что люди презирают такую пленительную женщину.

Ее статья, опубликованная в газете несколько дней спустя, была единственным очерком обо мне, который стоило прочесть.



Настал день голосования.

В понедельник, 24 января 1911 года, я проснулась на рассвете. Лежа в кровати, я наблюдала за солнечным лучом, тонким и белесым, который просочился в окно, и выжидала, когда придет пора вставать и приступать к обычным, каждодневным делам.

Подняв и накормив дочерей, я поехала в лабораторию. По дороге я встретила Эллен, и мы дошли до работы вместе.

– Похоже, со вчерашнего дня Институт Франции осаждает толпа любопытных – случай небывалый, – сказала мне Эллен.

– Голосование сегодня в четыре. Значит, газетчики поработали на славу, – ответила я ей.

– Пойдешь туда? – спросила она.

Я посмотрела на Эллен. У нее были мягкие черты лица, и она всегда носила светлое.

– Куда? – не поняла я. Она лишь улыбнулась.

В лаборатории мы разошлись по своим рабочим местам и занялись делом, однако, наводя порядок на столе, я не могла не думать о толпе, глазеющей на членов Академии наук, которые чинно шествуют в своей парадной форме и треуголках. Мне никак не удавалось сосредоточиться на работе. Мое внимание словно рассеялось, разлетелось по разным местам и то возвращалось на миг в лабораторию, то уносилось прочь.

Я закрыла глаза и замерла на несколько минут, потом надела пальто, шарф и шляпу и, не говоря никому ни слова, вышла на улицу. Достала из сумки вуаль, чтобы прохожие не узнали меня, и зашагала к Институту Франции.

Моя походка была решительной и упругой. Мысли сталкивались, набегали друг на друга, пока я наконец не заставила себя вернуться к реальности и просто поморгать. Это было простое действие, однако в то мгновение все физиологические процессы – дыхание, ритм шагов и даже само мое существование – подчинялись моей воле. Сама того не заметив, я вышла на улицу Дофин: впервые после смерти Пьера я оказалась там, где он погиб.

Я не отрываясь смотрела на пересечение улицы Дофин с Новым мостом, сомневаясь, решусь ли подойти к этому месту. Воспоминание о муже, чье бездыханное тело неподвижно лежало на нашей кровати, держало меня цепкой хваткой, пока вокруг сновали люди, мелькали экипажи и автомобили. Мне вспомнился его спокойный лоб, еще теплый, и казалось, Пьер не умер и вот-вот поднимется. Но рваная рана, из которой больше не текла кровь, убила всякую надежду.

Его смерть причинила мне самую сильную боль, какую я когда-либо испытывала, и эта боль возвращалась в последующие годы, густой мрак, обступивший меня, все не рассеивался.

Внезапно тот день возвратился. Свет неба померк, и в каждом шаге, каждом шорохе и падающем листе пульсировала угроза. Мое тело покрылось испариной, гулко застучало сердце. Я побежала, натолкнулась на кого-то, пересекла улицу и в том самом месте, где он тогда поскользнулся, упала на колени.

Какая-то женщина остановилась рядом со мной, наклонилась и мягко положила руку мне на плечо. От ее прикосновения я разрыдалась, уже не владея собой.

Женщина подождала, пока мои слезы иссякнут, успокаивая меня, и помогла встать. В смущении я вытерла ладонями глаза и пошла дальше по улице, надеясь, что эта незнакомка не узнала меня.

Горе причиняет боль, и, когда оно становится одной из величин в уравнении, исход непредсказуем. Больше тут прибавить нечего.

Я ускорила шаг, перешла на другой берег Сены и, оказавшись в саду Тюильри, стала искать уединенную скамейку. Я села и заметила на одной из скамеек чуть поодаль мужчину, которого я как будто уже где-то видела. Потом я узнала его. Это был тот самый человек – невысокого роста, узкоплечий, с темными прямыми волосами, – который пристально посмотрел на меня, а затем обогнал незадолго до того, как я упала на мостовую, и незнакомая женщина стала утешать меня. Я задумалась, не преследует ли он меня. Это вполне мог оказаться журналист, расследующий вопрос моего членства в Академии. Мне сразу захотелось незаметно убежать прочь, но шорох гравия выдал бы меня, так что я решила не двигаться с места, по крайней мере некоторое время, чтобы не привлекать еще больше внимания.

Наконец я встала, собираясь вернуться в лабораторию, но, сделав несколько шагов, остановилась, чтобы поправить вуаль, и украдкой взглянула на скамейку, где сидел тот мужчина. Скамейка была пуста, и я направилась к воротам сада. Но тут краем глаза заметила, что незнакомец движется в ту же сторону, и пошла быстрее.

Выйдя из сада, я смешалась с плотной парижской толпой. Экипажи ползли медленно, и люди с трудом лавировали между запруженным тротуаром и проезжей частью, наводненной автомобилями и повозками. Была такая сумятица, что я боялась упасть и старалась смотреть под ноги. На набережной Сены я пару раз обернулась, но позади никого в черном пальто не увидела.

Когда я вернулась в лабораторию после бессмысленных блужданий по городу, словно человек, который не знает, куда ему приткнуться, то выяснилось, что вести уже дошли.

Пышный букет цветов коллеги выбросили, напрасно полагая, будто я его не замечу. Выражения их лиц было трудно истолковать неверно.

24 января 1911 года, ровно в четыре часа дня, открылось заседание комиссии. Дежурные с урнами в руках ходили по залу, собирая голоса присутствующих. Потом началось подведение итогов. Президент Академии наук доставал один листок за другим и громко зачитывал написанное на нем имя – мое или моего конкурента, ему вполголоса вторил вице-президент и заносил результаты в протокол.

Мое имя прозвучало двадцать восемь раз, имя Бранли – тридцать.

На следующий день некоторые газеты дерзнули отметить, что, по большому счету, я и так уже получила достаточно наград, между тем как Бранли, чья научная деятельность клонилась к закату, заслуживал хотя бы кресла в Академии среди своих коллег.

На миг мне показалось, будто я вернулась в свое варшавское детство и, семилетняя, соревнуюсь с соперником старше меня, хотя и менее смышленым.

Победа осталась за ним.



На следующий день, прежде чем ехать домой, я решила завернуть на улицу Банкье. Мне невыносимо хотелось увидеть Поля.

Я поднялась по лестнице с ключами в руках и, подойдя к нашей квартире, обнаружила, что дверь приоткрыта. Я заглянула в щель и увидела Поля: он казался обеспокоенным.

– По-моему, в наше отсутствие сюда кто-то заходил, – сказал он, помогая мне снять пальто.

– Но когда?

– Не знаю. Раньше я ничего подобного не замечал. Вероятно, когда мы были в Биаррице.

– Как ты догадался, что сюда кто-то проник?

Поль указал на комод напротив кровати. Верхний ящик был выдвинут.

– Пропали наши письма, – признался он, и мои щеки стали пунцовыми.

Я почувствовала, как во мне вскипает гнев, который невозможно сдержать и который воспламеняет сердце и кожу.

– Но это немыслимо! Выкрасть частную переписку!

Поль молчал, словно знал, чьих рук это дело.

– Жанна? – спросила я.

В ответ он лишь кивнул.

Весь воздух вокруг меня вдруг будто затвердел и не мог проникнуть в легкие. Я села.

Поль в волнении принялся шагать по комнате – так, как мечется зверь в клетке.

– Теперь она станет шантажировать нас?

– Шантажировать? Но что ей нужно?

Я почувствовала, как разыгрались нервы и меня пробирает дрожь.

– Поговори же с ней, ты должен остановить ее…

Поль покачал головой и опустил взгляд в пол.

– Она разлучит меня с детьми…

– Но это невозможно. Ты же отец. Вы сумеете договориться.

– Не забывай, что речь идет о Жанне…

Я совсем недолго еще оставалась в этой квартире, так и не сказав Полю, что готова расплакаться, и не поделившись с ним тем, что накануне днем пошла совсем не в Институт Франции, а на то самое место, где погиб Пьер. И что, если бы мой муж не умер, вся эта история не случилась бы.

Потом я встала и надела пальто.

– Я должна успеть на поезд. Обещала Ирен и Еве поужинать вместе, – сказала я, прежде чем направиться к двери.

– Мари…

Я обернулась.

– Я сожалею о результатах вчерашнего голосования. Это несправедливо. Никто не заслуживает членства в Академии больше, чем ты.

Я склонила голову и улыбнулась ему.

Выйдя на улицу, я закрыла глаза и глубоко вдохнула. Мне нужен был свежий воздух и точка опоры. Почва уходила из-под ног, и в тот миг – сильнее, чем когда-либо, – мне хотелось лишь одного: чтобы Пьер был рядом.



В поезде я села подальше от остальных пассажиров. Несколько станций проехала одна, никто не занимал соседних мест. А потом рядом устроился мужчина в черном пальто. Я отвернулась к окну и вдруг поняла, что он разглядывает меня из-под полей своей шляпы, пытаясь понять, знакомо ли ему мое лицо или нет.

Домой я шла, как обычно, быстро и торопливо, глядя в землю. Между редкими фонарями, освещавшими дорогу, мне встретилось лишь несколько прохожих, который спешили, словно опаздывая на поезд.

Посреди улицы я заметила неподвижный силуэт и сперва не придала этому значения, продолжая шагать так же быстро. Только подойдя ближе, я разглядела знакомый профиль, очертания фигуры, осанку.

Жанна ждала меня.

Я сделала глубокий вдох, сунула руку в карман и бросила на тротуар, в круг света от фонаря, ключи от квартиры на улице Банкье. Я сделала это инстинктивно, не задумываясь, чтобы не пришлось объясняться.

– Грязная полячка! – накинулась на меня Жанна.

Я не остановилась и продолжала идти. Раздался металлический щелчок.

Жанна схватила меня за плечо. Она держала в руке нож, направив острие в меня.

Сердце заколотилось от страха. Чем отчаяннее я пыталась вырваться, тем сильнее ее пальцы сжимали мое плечо и тем ближе она придвигалась ко мне.

– Ты вовсе не блистательная мадам Кюри, о которой кричат все газеты. Женщина, наделенная редкостным умом. Как бы не так! Ты мерзкая тварь, которая крадет чужих мужей. Вот ты кто! Твой супруг испустил дух, и ты решила наведаться в мой дом и полакомиться там.

Долго, пристально смотрели мы друг на друга. Жанна, казалось, не хотела отпускать мой взгляд, и в ее глазах пылала такая ненависть, что я была поражена.

Если бы подобная история произошла с другой женщиной, то она не вызвала бы широкой огласки. В моем же случае – грозила обернуться громким скандалом. Обычно публика относилась снисходительно к изменам мужей, но я носила фамилию Кюри, которой пестрели страницы газет.

– Я изведу тебя! – пригрозила Жанна напоследок.

Продолжая угрожать мне ножом, она отступила и растворилась в темноте.

Несколько минут я не могла двинуться с места. Кровь бросилась в голову, щеки горели. Сердце бешено стучало в груди, пришлось подождать, пока дыхание успокоится. Я вернулась к фонарю, где бросила ключи: они по-прежнему были там, в пятне света. Застыв на месте, я смотрела на ключи и задавалась вопросом, что бы произошло, если бы мне хватило сил дать отпор Жанне. Перед глазами все еще стояло ее лицо.

Дома меня встретила гувернантка и протянула телеграмму.

– Почтальон принес сегодня, – сказала она. Ирен и Ева ждали меня к ужину.

Мы вынуждены сообщить вам, что, к сожалению, ваша просьба о вступлении в Академию наук отклонена.

Я разорвала телеграмму и выбросила в корзину.

Потом села за стол и спросила девочек, как прошел день и что они делали.

Какой прекрасной была бы жизнь, если бы все в ней оставалось столь же чудесным, каким было вначале. Но как это ни печально, последний глоток вина не сравнится с первым.

* * *

Луна, хотя и неполная, так освещала комнату, что пол сверкал. Ночь выдалась холодной, но безветренной, и стояла тишь. Я все ворочалась в кровати, тело ломило от бессонницы. Я отбросила подушку и положила голову на матрас.

В памяти всплыл тот миг, когда Жанна достала нож. Я отчетливо вспомнила свои исступленные попытки вырваться и ощущение, будто она вовсе не человек, а хищный зверь и может меня растерзать. Я постаралась дышать глубоко и размеренно, чтобы успокоиться, и наконец уснула.

Наутро опустился густой туман, и дальше нашего сада ничего было не разглядеть. Сквозь его толщу едва пробивался бледный свет – значит, я проснулась вместе с солнцем. Я чувствовала, что мои глаза опухли от усталости.

Я приготовила завтрак, помогла девочкам с их утренним туалетом, надела пальто, шляпу и вышла, чтобы поехать на работу. Но у калитки меня охватили сомнения. Отчаянно хотелось вернуться и остаться дома, однако я подавила в себе этот порыв. Всю дорогу до вокзала я двигалась в пелене тумана – и неотступно преследовал страх, что сейчас вот-вот кто-то выскочит и нападет на меня.

В поезде я перешла в самый людный вагон и всю дорогу пристально вглядывалась в лица пассажиров, стараясь запомнить их черты. Мне было нечем дышать, но я с благодарностью затерялась среди случайных попутчиков в этом переполненном вагоне, где едва удалось найти свободное место. Жанна угрожала мне с пугающей решимостью. Меня ужаснули ее точный расчет и способность терпеливо ждать за кулисами, чтобы выйти на сцену в нужный момент.



В последующие месяцы меня не покидало ощущение, будто под моими ногами не твердая почва, а качающаяся лодка. Я держалась на плаву, пока удавалось сосредоточиться, не засматриваясь по сторонам, и дышать размеренно. Но меня постоянно подкарауливала опасность угодить в водоворот посреди штормящего моря.

Поль вернул ключи от квартиры на улице Банкье ее хозяину и перебрался к Генриетте и Жану Перренам – единственным из своих друзей, кому он рассказал про нашу связь. Опасаясь, что Жанна не ограничится угрозами и пустит нож в дело, он заходил домой лишь на несколько часов, перед закатом, повидаться с детьми.

Я же решила принять приглашение участвовать в научном конгрессе в Генуе. Приглашение было неожиданным и исходило от Эмиля Бореля, поистине талантливого математика, – в те времена он был заместителем директора Высшей нормальной школы в Париже. Предполагаю, Борель пригласил меня по подсказке нашего общего друга Жана Перрена, который предоставил мне возможность удалиться на время из Франции.

Сперва я немного смутилась, ведь за все годы, прожитые в Париже вместе с Пьером, мы редко заходили к Борелям, а между тем они удивительная пара. Эмиль, мужчина привлекательный, имел на счету десятки любовных историй, но затем решил остепениться и уже в зрелом возрасте остановил свой выбор на Маргарите, дочери Поля Аппеля, заведовавшего факультетом точных наук в Сорбонне. Маргарите в ту пору едва исполнилось восемнадцать, и Эмиль Борель рассчитывал иметь с ней детей.

Маргарита забеременела через считаные месяцы после свадьбы, но сделала аборт и получила заражение крови – и навсегда потеряла надежду стать матерью.

Я всегда думала, что именно поэтому начала восхищаться этой молодой женщиной. О ее несчастье говорили мои коллеги-ученые на совместных ужинах, и злые языки пророчили скорый конец семейной жизни Борелей и заключали пари о том, насколько быстро Эмиль подыщет себе новую пару. Но Маргарита, вместо того чтобы впасть в отчаяние и отдаться во власть коварных пророчеств, пошла наперекор судьбе. Она стала мужу верной опорой и вместе с ним основала ежемесячный журнал, где публиковались самые интересные статьи французских интеллектуалов того времени. Вдобавок под псевдонимом Камилла Марбо она написала и издала десятки романов, имевших успех у читателей.

Поездом мы добрались до Ниццы, где должны были пересесть в другой состав, следующий в Италию. В пути мы с Маргаритой перебросились лишь несколькими фразами.

Эта молодая женщина имела тонкие черты лица и напоминала образы с полотен художников. Бледное лицо с чуть тяжеловатым подбородком, темные блестящие глаза – и такие же волосы. Но, собственно, изюминкой ее внешности были изящно очерченные, налитые губы. Роскошное дорожное платье темно-коричневого цвета выгодно оттеняло светлый тон ее кожи. Мадам Борель сидела, опершись локтями на вагонный столик и сплетя пальцы. Она выглядела спокойной, чего о себе я не сказала бы. Маргарита разглядывала пассажиров в вагоне, ее глаза на миг встретились с моими, и немного покоя как будто передалось и мне.

Я сразу встала, несколько смутившись, и занялась дочерьми. Когда между нами завязывался разговор, я избегала обсуждения теории меры, которую разрабатывал Эмиль, чтобы у моей попутчицы не возникло ощущения, будто я ею пренебрегаю.

Гостиница оказалась очаровательной и уютной; вокруг росли деревья, словно она стояла в лесу. Когда мы подъехали, моросил дождик, капли тихо стучали по листьям, и ветви колыхались наш нашими головами.

– За калиткой течет ручей. Завтра наверняка будет хорошая погода, и вы сможете прогуляться туда… – сказала женщина, встретившая нас у порога.

Пока мы ждали портье, который взял бы наши чемоданы, я вышла на крыльцо к Маргарите: она смотрела, как ворона вспорхнула в небо, рассекая крыльями воздух.

– Мы ведь сходим к ручью, да? – произнесла Маргарита, не оборачиваясь.

На миг мне показалось, что, услышав шаги у себя за спиной, она приняла меня за своего мужа.

– Завтра обещают солнце, прогулка будет славной… – добавила Маргарита и ушла, оставив меня с ощущением, будто этими словами она хотела сказать гораздо больше.



Вечером, в назначенный час, мы спустились к ужину, проголодавшись с дороги. Ужин заказали заранее в ресторане своей маленькой гостиницы в Санта-Маргерита-Лигуре. На Маргарите было элегантное платье из зеленого бархата, подчеркивающее ее тонкую талию. Когда она увидела, как мы с дочерьми спускаемся по лестнице, ее лицо просияло.

Нам подали восхитительный овощной суп с подрумяненным хлебом и дымящееся жаркое, а к нему – картофель с хрустящей корочкой. Все это насыщало нашу беседу за столом. Не дожидаясь десерта, Эмиль сказал, что ему нужно подняться в номер и написать речь, которую он должен произнести завтра на конференции.

Он удалился, оставив меня и свою жену одних за столом.

– С годами люди не меняются, – произнесла Маргарита тем же тоном, каким приглашала меня прогуляться к ручью.

– Вы имеете в виду Эмиля?

– Резкий и властный. Время идет, а он не становится мягче. Вот поэтому я и завидую вам, Мари.

– Завидуете мне?

– Вам не приходится играть роль и быть той, кем вы на самом деле не являетесь…

Я совсем растерялась, и наверняка вспыхнувший на щеках румянец выдал меня, но Маргарита как ни в чем не бывало продолжила:

– Жанну следует остерегаться, Мари. Так что не теряйте бдительности.

Я наконец поняла, к чему она клонит.

– Откуда вы знаете все это?

– Поль проводит много времени у Перренов, а мы дружны с ними. Впрочем, Эмиль, даже если он пьян, совсем не расположен выслушивать признания Поля, так что бедняга Ланжевен часто изливает душу мне…

Мне было необходимо услышать эти слова, по-настоящему необходимо. Я мгновенно вся обратилась в слух. Я протянула руку Маргарите и сжала ее ладонь, а потом случилось то, чего я не допускала даже со своей сестрой: пустилась в откровенности.

Да, я любила Поля, но сомневалась, хватит ли у него силы отстоять нашу любовь и все-таки расстаться с этой женщиной. Я боялась за свою жизнь и с того самого вечера, когда Жанна подстерегла меня по дороге домой и угрожала ножом, перестала спать ночами. Однажды я не решалась выйти из дома, думая, что, пожалуй, не стоит оставлять девочек одних с гувернанткой, ведь никто не сможет защитить их, если случится беда. Я стала проводить с ними больше времени и вообще вести себя так, чтобы меня было сложнее выследить.

А потом я сказала Маргарите очень простую вещь.

Я скучала по квартире на улице Банкье, по тихим вечерам в ее стенах, по той свободе, которую давала нам близость – пусть даже всего на несколько часов.

– Все образуется, Мари, – утешала меня Маргарита, когда уже стемнело и ночь словно опустилась плотным занавесом, за которым слышался только стрекот цикад и уханье филинов.

В те легкомысленные, беспечные и не обремененные заботами дни мы с Маргаритой вместе гуляли после обеда – бродили по песку и играли в догонялки с моими дочками. Когда мы с девочками спускались к завтраку, я видела, как светлеет лицо Маргариты, и на душе у меня становилось легче и спокойнее.

– А мы ведь так и не сходили к ручью за гостиницей… – сказала я и посмотрела на свою новую подругу.

Маргарита, не отрывая глаз от моря, ответила:

– Теперь это ни к чему, Мари! Вдобавок мне совсем не нравятся ручьи…

Мы рассмеялись, как сообщницы, которые понимают друг друга с полуслова, – такую дружбу я пробовала на вкус впервые и радовалась ей.

Эта праздная поездка, хотя и короткая, восстановила мои силы. Мысли стали ясными – под стать вычислениям Эмиля, которые он с завидным упорством продолжал показывать мне. Скрепя сердце, я готовилась к будущим трудностям и жила сегодняшним днем.



Весной мы с Полем ловили редкие мгновения, чтобы побыть наедине, – в лаборатории это оказывалось все сложнее. Угрозы Жанны становились все жестче, и, чтобы не подливать масла в огонь, мы решили провести лето в раскаленном, как печь, Париже, где даже ночью нечем дышать и где нам приходилось держать дистанцию.

В июле Поль на несколько недель уехал в свою любимую Англию, туда, где он учился, а потом отправился к супругам Борель в Аверон, который находится на юге Франции и славится своими горами и множеством рек. Я же до конца августа с головой ушла в работу, а затем поехала в Польшу, взяв с собой Еву и Ирен.

В ноябре мы должны были провести вместе несколько дней в Брюсселе – там как раз проходил первый Сольвеевский конгресс. Ожидание этого события, а также предвкушение поездки в Польшу – я наконец покажу дочерям свою родину – стали для меня единственным утешением в те жаркие летние месяцы, которые пришлось провести в одиночестве в Париже.

Идея конгресса принадлежала Эрнесту Сольвею, процветающему бельгийскому предпринимателю, который разбогател, придумав новый способ производства соды из поваренной соли. Он поступил мудро и великодушно, предоставив в дни между 30 октября и 3 ноября 1911 года комнаты в отеле «Метрополь» двадцати четырем прославленным ученым, причем шестеро из них были лауреатами Нобелевской премии. Конгресс дал ученым возможность обсудить самые острые проблемы: дискретность материи, теорию излучения и существование квантов, реальность которых ставила под сомнения принципы классического электромагнетизма.

В те годы физиков-теоретиков чрезвычайно занимал вопрос о факторах, влияющих на выделение энергии нагретым телом. Разногласия возникали, когда в опыте использовалось абсолютно черное тело, то есть материя, способная поглощать все направленное на нее излучение. Количество энергии, выделяемой черным телом, не зависело, разумеется, ни от его формы, ни от материала, а следовательно, единственным значимым параметром являлась температура.

В попытке разрешить эту проблему участники конгресса выслушали доклады всех, кто занимался данным вопросом. И неизменно это вызывало продолжительные, оживленные дискуссии: хотя мы и не нашли исчерпывающего ответа, но нас не покидала уверенность, что мы находимся на верном пути – на пути свободной научной мысли.

Именно на Сольвеевском конгрессе я познакомилась с поистине гениальным профессором из Цюрихского университета – с Альбертом Эйнштейном.