Мальчишки вернулись с кофе. Андрей побежал осматривать церковь. Он спрашивал у падре про иконы, реставрацию, про все… Мустафа ходил за ними из вежливости – у него была своя религия, и он не собирался ее менять. Я подумал, что это счастье – иметь то, чему ты никогда не изменишь, где бы ни оказался. Например, веру. Когда нет своего дома, близких, родных, нет ничего и никого, к кому ты можешь обратиться за советом, – это по-настоящему тяжело. Я не был верующим, но не отказался бы приезжать к падре на воскресную проповедь и исповедь. Мне нравилось находиться в том дворе, ставить свечку, хотя, наверное, я не имел на это права. Мне нравился падре – такой настоящий, наивный, искренний. Когда он увидел меня со свечой в руке, остановился. Точнее, это я замер, будто меня застукали за чем-то противозаконным.

– Можно? – уточнил я.

– Разве есть запрет пожертвовать церкви и поставить свечу, или я что-то пропустил? – улыбнулся падре.

– Но я не католик, – напомнил я.

– О, разве в православных церквях свечи не из воска? – рассмеялся падре.

– Да я вообще агностик!

– Я помню, конечно. Но вы же верите. А уж как эта сила называется – не важно, – пожал плечами падре.

Меня, конечно, удивляло, что Лея верит ему, будто с ней разговаривает провидение, или Оракул, или Вселенная, или сам Бог молвит устами падре. Мне казалось, человек сам способен принимать решения, несмотря на советы. Мама всегда твердила, что она лучше знает, как мне поступить, потому что у меня нет опыта, знаний и так далее. Но я всегда делал наоборот. Папа тоже что-то говорил, но я не слушал. А Лея верила, что, если сказал падре, значит, это правильно. Тот падре, который ел оливье и пончик, пил кофе. Разве он обладал вселенской мудростью? Нет. Он был похож на меня. Я прочел много книг, и весь мой опыт, по сути, был книжный. То есть считалось, что в реальной жизни я вообще ничего не понимаю. Падре тоже прочел много книг. Но через него можно было связаться с самим Богом. Почувствуйте разницу, что называется.

– Нет ничего из того, что вы просите. Видимо, не успели оцифровать те годы, – сказал падре, уже выпив кофе. Мы собрались в его комнатушке, кабинете, где стоял компьютер.

– Давайте, я поищу, – предложил Мустафа.

– Нет, нельзя. Это конфиденциальная информация, – ответил падре.

– А если этот юный хакер подпишет вас на ресурсы по просмотру сериалов? Или еще на что-то, что вас интересует? – спросил я, подмигивая Мустафе.

– Вы сейчас шантажируете священника! – воскликнул он.

– Ага, – кивнул Мустафа. – Давайте, на что вас подписать?



Через час, который мы с Леей провели в обществе белки, Мустафа подключил падре ко всем возможным ресурсам – от британских сериалов до, прости господи, дорам. Но Мустафа, сделав страшные глаза, запретил мне даже заикаться об этом. Это была самая страшная тайна и самый страшный грех нашего падре – он любил дорамы. И попросил включить их в подписку, обливаясь потом и отчаянно краснея.

В обмен Мустафа, просмотрев уже оцифрованный архив, узнал, что некие Стефания и Алессандро в заданный период времени, то есть на рубеже двадцатых-тридцатых годов двадцатого века, действительно венчались в этой церкви.

– Алессандро, – отметил я.

– И что это значит? – спросил Мустафа.

– Пока не знаю. Но нашего хозяина зовут Александр.

– Я не понял, объясни, – попросил Мустафа Андрея.

– Алессандро – это Александр, – ответил Андрей.

– Это еще ничего не доказывает. Вот у нас мальчиков через одного называют Мустафа, – пожал плечами тот.

– Да, верно, – согласился я, – или Стефании просто нравилось имя.

– А еще может быть, что она назвала сына в честь своей первой любви, – заметила Лея и опять решила расплакаться.

– Вы только Жану эту версию не рассказывайте. А то родится у вас мальчик, вы его назовете, например, Эммануэлем и потом будете объяснять Жану, что у вас не было поклонника по имени Эммануэль, – предупредил я в шутку.

Но Лея ахнула и плакать перестала.

– В любом случае мы не знаем, как зовут Воронова, – заметил Андрей, – в альбоме и письмах он подписывается только фамилией.

– А в документах не указано отчество, – кивнул я.

– Что такое отчество? – не понял Мустафа.

– Имя отца. В России принято обращаться по имени-отчеству, а не только по имени, и отчество указывают во всех документах, – объяснил Андрей.

– Значит, надо спросить, как отчество нашего хозяина, – пожал плечами Мустафа.

– Ага, и как ты себе это представляешь? Кстати, дорогой Алекс, мы тут проверяем одну версию, что ваша матушка уже была замужем и венчалась в церкви, и не в России, а здесь, в городке между Францией и Италией. Не подскажете ваше отчество? Вдруг вы сын не вашего отца, а некоего Алессандро? – хмыкнул Андрей.

– Так, давайте для начала вернемся домой, а потом уже решим, что делать дальше, – предложил я.

– Да, хорошая мысль. Саул, и ты должен написать отчет. Время пришло, – напомнила Лея.

– Не может быть. Неужели прошло уже две недели? – удивился я.

– Сама удивляюсь, – ответила Лея, – это означает, что я беременна на две недели дольше. И толще!

– Лея, вес измеряется в килограммах, а не в сроках беременности, – заметил я.

– О, от тебя я такого не ожидала! Ты-то мог бы отнестись с пониманием! – воскликнула Лея. – Я считаю вес неделями беременности. И если буду так толстеть дальше, вам с Жаном придется загружать меня в грузовик, чтобы отвезти в роддом.

– Лея, я только сейчас узнал, что должен отвезти тебя в роддом! – все еще пытался шутить я.

– А кто еще? – не поняла шутки она. – На тебя у меня больше надежды, чем на Жана! Или ты отказываешься?

– Нет, конечно! Отвезу, но за руку держать не буду и при родах присутствовать не собираюсь! – заявил категорично я. – Кстати, в России партнерские роды до сих пор не очень приняты, если что.

– Я могу, – предложил Мустафа. – В смысле на родах присутствовать.

– Боже, подростки… – ухмыльнулся я.

– Да я не в этом смысле вообще-то, – Мустафа обиделся и отвернулся.

– Ты с этим сталкивался? – ласково спросила Лея.

– С моим младшим братом, – ответил тихо Мустафа. – Мама начала рожать раньше срока, мы еще не ждали. И дома никого, кроме меня, не было. Мама говорила, что я должен делать. Мне тогда не было страшно, а потом – очень. Я бы не хотел еще раз такое пережить. У нас мужчины не присутствуют на родах, не принято. Это правильно. Я чуть не умер. Мама чуть не умерла. Мой брат чуть не умер. И было очень много крови.

– Господи, я не знала. Бедный ребенок. Бедная Ясмина! – заплакала Лея. У нее тряслись руки.

– Лея, давай, пожалуйста, остановимся, мы везем детей. Ты немного подышишь, успокоишься, – я не предлагал, а требовал.

– Да, конечно, скоро будет заправка, – ответила Лея, не споря.

Мы стояли на заправке, я даже купил пачку сигарет и закурил спустя два года после того, как бросил. Лея пошла в туалет.

– И что нам делать? – спросил Андрей.

– Джанна дала понять, что не стоит ворошить старые тайны. И она точно больше ничего не расскажет. Посоветовала оставить все как есть. Дать прошлому остаться в прошлом, – ответил я.

– И что вы напишете хозяину? – спросил Мустафа.

Я пожал плечами. Честно, не знал, что напишу. И с чего стоит начать. Каково это – узнавать прошлое или хотя бы смотреть на него другими глазами? Я вдруг вспомнил маму. Курил я тогда тайно, в форточку на кухне. И вдруг увидел, как она идет из магазина. Медленно. Не из-за тяжелых сумок, хотя и они были. Она будто не хотела возвращаться домой, оттягивала время. Перед подъездом долго возилась в поисках ключа от домофона, перекладывая покупки из руки в руку, копаясь в сумке. Мне хотелось выйти, встретить ее, но я так и не решился. Мама выглядела очень постаревшей и усталой. Я встретил ее у двери, забрал сумки. Для нее они казались неподъемными, хотя в них лежали батон хлеба, банка с зеленым горошком и упаковка сосисок. Еще удивился – зачем мама купила горошек? Я не ел его, да и она тоже. Потом вспомнил, что отец любил сосиски с зеленым горошком. Она ждала его на ужин или купила, думая о прошлом? Я не спросил.

Последнюю встречу с отцом я тоже помнил. Он по-прежнему упорно ставил машину под деревом у подъезда. И по-прежнему каждый раз жаловался, что придется снова ехать на мойку – с деревьев то налетала пыльца, то они сами готовы были обрушиться на машину от порывов ураганного ветра, в зависимости от сезона. Отец не любил ездить на мойку – говорил, что, если поедет утром или днем, вечером непременно начнется дождь. В тот день я заметил, как на дворник заднего стекла прицепился кленовый лист. Это было красиво. Будто кто-то специально прицепил красно-желтый листик. Я подумал, папа заметит или нет? Скорее всего, нет. Я невольно заглянул в салон машины – на заднем сиденье стояли детское кресло и бустер. Наверняка его новые дети все время ругались, кому куда садиться. Младший хотел занять место старшего в бустере. Два года разницы. Тяжелое испытание для детской психики. Я тогда им позавидовал – всегда есть повод выпустить пар, с кем подраться и поскандалить. Новая жена отца была младше его на пятнадцать лет. Думаю, для моей матери это стало настоящим ударом. Возможно, она считала, что все дело в возрасте, молодости, и это лишь подтверждало ее уверенность в том, что мой отец ее предал и оказался подлецом. Таким же, как и все остальные мужчины. Примитивным и эгоистичным. Ему всего лишь понадобилась женщина без морщин и целлюлита, чтобы справиться с собственным кризисом среднего возраста. Но Катя – так звали новую жену отца – не производила впечатления соперницы, разрушившей брак. Да, она была молодой, но уже изрядно замученной семейной жизнью и бытом женщиной. На споры детей не реагировала, отправляя их к отцу. Ко мне относилась равнодушно – в дом пускала, но, кажется, каждый раз забывала, кто я и кем прихожусь ее мужу. Катя вяло улыбалась и отправлялась заниматься хозяйственными делами, которые никогда не заканчивались. Когда мальчишки дрались уже совсем всерьез, она приходила в комнату, где я сидел с отцом, и просила его «разобраться». Мне становилось смешно. Отец никогда не умел обращаться с детьми. Он и со мной не мог справиться. А с расшалившимися мальчишками уж точно не совладал бы. Так и оказывалось. Отец возвращался, разводя руками. Катя, обреченно улыбаясь, шла успокаивать детей. Возможно, я мог бы быстрее их утихомирить, но так и не решился на более близкое общение. Да никто и не предлагал. Возможно, если бы отец или Катя попросили пообщаться с братьями, я бы не стал отказываться. Но я не знал, хотят ли этого папа и его новая жена. Мальчишки наверняка были бы не против. Хотя, откровенно признаться, они меня никак не воспринимали. Я даже не был уверен, что они в курсе – я их единокровный брат. А не какой-то дядька, пусть и не старый, который иногда приходит к их отцу.

Сейчас, спустя время и после опыта жизни в другом городе, с другими людьми, я бы так не поступил. Настоял бы на общении, играл бы с братьями и наплевал на то, что думают об этом отец и его жена. Я был слишком молод, боялся поступить неправильно, ждал инициативы от других, а надо было делать так, как нужно мне. Сейчас я бы ни за что не отказался от братьев, пусть еще и маленьких. Мне бы хотелось думать, что у меня есть родные, я не один. Даже подумывал написать отцу, попросить разрешения иногда звонить братьям. Они были недостаточно взрослыми, чтобы иметь соцсети, но время бежит очень быстро. Не хотел бы я писать им в соцсети, мол, привет, я твой брат. Мне хотелось сделать по-другому. Отцу я собирался написать каждый день, но все не доходили руки. Да и наше с ним общение ограничивалось стандартными вопросами – «как дела?», «как учеба?». Я всегда отвечал – все хорошо, даже когда хорошо не было.

Маму же обычно интересовало, нашел ли я «нормальную» работу – подработку репетитором она считала «ненормальной». Работа, с ее точки зрения, – это непременно каждое утро ходить в офис к девяти и сидеть там до семи. Тогда да, это работа. А так – не пойми что. Мама беспокоилась по поводу денег, но в свойственной ей манере. Она никогда не спрашивала, хватает ли мне на еду, на жилье, на одежду. Про одежду, кстати, был бы насущный вопрос. Я уезжал летом с одним чемоданом, наполовину забитым книгами. Теплые вещи при всем желании не смог бы уместить. И тогда меня буквально спас Жан. Кажется, я тогда зашел на рынок, спасаясь от сокрушительного ливня. Шмыгал носом и продрог до нитки.

– Отойди от прилавка! – закричал в ужасе Жан. – Ты мне все мясо сейчас зальешь! Господи, современная молодежь что, не умеет ходить под зонтом?

Я пожал плечами.

– Вот ведь наказание на мою голову, – продолжал причитать Жан, скрываясь в подсобке. Оттуда он вынес свитер, куртку и здоровенный зонт.

– Не надо, спасибо, – пытался отказаться я.

– О, он еще отказывается! Я отдаю свою любимую куртку, а ему не нравится! А этот свитер мне бабуля подарила вообще-то! – обиженно кричал Жан.

– Нет, нет, мне все нравится, просто неудобно как-то, – поспешил заверить я.

– Ему неудобно взять мою любимую куртку! А стоять здесь, капать на мое мясо и отпугивать покупателей ему удобно! – заломил руки тогда еще не знакомый мне близко Жан.

Я покорно переоделся и с благодарностью съел кусок горячего пирога, который предложила Джанна. Сразу согрелся.

А еще через пару дней Жан вручил мне сумку с теплыми вещами – фланелевые рубашки, несколько свитеров, штаны, шарф, перчатки.

– Вот, мне это мало! – объяснил Жан, показывая на свой живот.

– Спасибо, – я уже не отказывался. И всю зиму проходил в вещах Жана. Тот каждый раз со смехом замечал, что скоро похудеет и заберет у меня все вещи – я в них настоящий красавчик! Что было чистой правдой. Вещи были качественными, не очень дорогими, но из тех, что не выходят из моды. Наоборот, фланелевые рубашки производили неизменно хорошее впечатление на родителей моих учеников, то есть мам. В рубашках я выглядел солиднее, увереннее, надежнее.

И я был бесконечно признателен Жану и остальным за то, что они, не задавая вопросов, тут же предлагали решение проблемы, будь то кусок пирога или теплые штаны. Да, моих подработок едва хватало на то, чтобы заплатить за хостел, зато учился я бесплатно и два раза в год получал стипендию. Что всегда вызывало неизменный восторг сначала у Жана, Джанны, а потом и у Леи, бабули и всех остальных. Они твердили, что это большая редкость и я не просто молодец, а гений.

Моя мама так не считала. В телефонных разговорах она спрашивала, не слечу ли я со стипендии в следующем семестре и будет ли моя магистратура бесплатной на следующий год.

– Ты же понимаешь, что я ничем тебе помочь не смогу, – твердила она.

– Да, понимаю, не волнуйся, – отвечал я.

– И твой отец тоже тебе не поможет, – обязательно добавляла мама.

– Да, я знаю, – отвечал неизменно я.

В тот вечер, когда приехал отец и я собирался сообщить, что уезжаю, возможно, надолго, мне вдруг стало нестерпимо больно и горько. Я вдруг вспомнил, как мы вместе собирали букет из кленовых листьев для мамы. Как отец торжественно приносил их домой и водружал в турку, а мама почти сразу выбрасывала – зачем таскать из парка грязные листья? Мне понравилась отцовская машина с детским сиденьем, валявшимися игрушками, заляпанная пыльцой и этим трогательным листиком, прилипшим к заднему стеклу. Мне хотелось, чтобы отец был счастлив.

Я часто сравнивал свою нынешнюю жизнь с прошлой. Думал про маму. Какая она сейчас? Как себя ведет? Для нее что-то изменилось со времени моего отъезда?

Когда я получил ответ из магистратуры, что меня принимают как талантливого студента, поэтому мне не придется платить за обучение и я смогу получать стипендию, решил сделать для мамы подарок. Давно откладывал на поездку, зарабатывал репетиторством. Хотел отвезти маму в Царское Село. Она была там в юности и всегда мечтала вернуться – посмотреть Екатерининский дворец, дачу, где жил Пушкин, погулять по паркам. Я купил билеты на «Сапсан», в бизнес-класс. Мама удивлялась – разве уже не ходят ночные поезда? Разве их отменили? В «Сапсане» мама совсем растерялась – проводники предлагали то санитарные салфетки, то влажные, то горячие, то меню. Мама была встревожена, не могла выбрать, какой вариант обеда она хочет – номер один, два или три. Опять подошла проводница и предложила наушники для подключения. Мама потянулась.

– Тебе это не надо, – остановил ее я.

Мама была обижена и растеряна. Она хотела взять все, что предлагали. Восторгалась косметичкой, в которой лежали ложечка для обуви, маска для сна, тапочки. Мне было с ней неловко, если честно. Даже стыдно. Рядом сидела женщина, по виду мамина ровесница, профессиональная переводчица. Мы разговорились, мама меня ревновала. Переводчица рассказывала про сына, внуков, что скоро поедет на конференцию, про то, как читает Шекспира в оригинале, чтобы поддержать язык. Та переводчица была милой. Ей звонил сын, в трубку кричали внуки. Она отвечала, что сначала заедет на работу, потом еще куда-то, а потом уже к ним. Да, подарки привезет. Когда мы уже подъезжали к вокзалу, мама тайком упрятала в свою сумку свой дорожный набор и тапочки, прихватив и мои. Меня это покоробило.

После того, как мама вышла на пенсию, она никуда не ходила. Разве что до магазина, аптеки и сразу домой. Поездка, которую я организовал, ее уже удручала, она страдала, а не получала удовольствие. Потом были Питер, Мариинский театр, Царское Село, Екатерининский дворец, Александровский. Мама твердила, что все не так, не как раньше. И парк другой, и люди другие. Царскосельский лицей оказался на ремонте, мама заплакала. Я не понимал почему. Все же было отлично – мы много гуляли, как она и мечтала. Ходили на экскурсии, навесив на себя наушник с аудиогидом.

Та поездка, которую я планировал, желая сделать маме подарок, обернулась кошмаром. Она без конца жаловалась. Ей все не нравилось – погода, природа, квартира, которую я для нас снял. Квартира была новая, со свежим ремонтом, двухэтажная. Там имелось все и даже больше – от кофеварки до душа с несколькими режимами. Огромный телевизор со всеми возможными каналами, чтобы смотреть кино и сериалы. Даже электрический камин, задорно мигавший огнями. Полы с подогревом, огромная кровать с ортопедическим матрасом. Я все это рассказывал маме, чтобы она не беспокоилась. Но она, войдя в подъезд, резко остановилась.

– Я туда не пойду, – объявила она.

– Почему? – удивился я. Если честно, я уже сам себя корил за то, что решил все это устроить. Хватило поезда. Когда я помогал женщине-переводчице достать чемодан, мама смотрела на меня так, будто я в тот момент отказался от родства.

– Ты разве не чувствуешь? Здесь пахнет газом! – воскликнула мама.

Да, дом был старым, на газовом отоплении. Действительно немного пахло газом.

– Зато не пахнет мусоропроводом. Смотри, его вообще убрали, – я показал маме заколоченную дверь, где раньше, по всей видимости, находился мусоропровод.

– И как я буду готовить на газовой плите? – воскликнула мама.

– Тебе не придется готовить. Мы будем ходить в рестораны. Даже на завтраки. Тут рядом есть прекрасное место, работает с девяти утра, – ответил я.

Маму ничего не радовало – ни камин, ни душ, ни возможность лежать на диване и смотреть любые фильмы. Она села за стол и весь вечер говорила о том, что круглые обеденные столы очень неудобны. Почему нельзя ставить обычные, квадратные, как раньше?

Мама спала плохо. Я это слышал и тоже не мог уснуть.

– Ты плохо спала? – спросил я на следующее утро.

– Конечно. Кто нормально спит в подвале? – возмутилась она.

Нижний этаж квартиры действительно раньше был подвалом, но теперь полностью переоборудованным в шикарную комнату.

В Екатерининском дворце маме было душно и мешали группы туристов. В парке – холодно и промозгло. В Александровском раздражал голос экскурсовода, на даче Пушкина немного приказные интонации смотрительницы – проходите сюда, поднимайтесь на второй этаж.

– Мам, смотри, у Пушкина на даче в кабинете тоже был круглый стол, – пытался пошутить я.

– Совсем не смешно, – ответила она.

Как всегда.

По дороге назад мама молчала. Мне, конечно же, было обидно. Я старался хоть раз ей угодить, порадовать, развлечь, в конце концов. Но она осталась недовольна. Я опять ее разочаровал. Возможно, это просто такое свойство характера – ничего не нравится, ничто не в радость. Но я видел фотографии мамы студенческих времен. На них будто другой человек – она улыбается, хохочет. На всех фотографиях. От той девушки с широкой улыбкой и радостным взглядом давно ничего не осталось. Во всяком случае, я не мог припомнить, когда мама хотя бы улыбнулась, не то что засмеялась. Я спросил у отца, всегда ли мама была такой. В смысле, недовольной. Он пожал плечами:

– Я не помню, если честно.

Я ему не поверил. Конечно, помнил. И наверняка за что-то в нее влюбился, испытывал как минимум симпатию. Я спросил у отца, почему он не сразу меня признал.

– Был не готов, скорее ошарашен. – Он ответил честно, за что я был ему благодарен. – Мы тогда поссорились, расстались. Сказать по правде, я и думать забыл… не было у нас ничего серьезного, мы ничего не планировали, в смысле женитьбы. И вдруг Ира, то есть твоя мама, сообщает, что беременна и скоро родит. Попросила встретить из роддома. Вроде как больше некому. Она ведь даже не сказала, что именно я – отец ребенка. Я приехал, забрал, просто хотел помочь. А уже дома она объявила, что ты – мой сын. Ну и как я должен был реагировать? Конечно, испугался как последний идиот. Где я и где дети?

– Но ты нас не бросил, всегда помогал. Жил с нами, я же помню, – заметил я. – Тогда же не было анализов ДНК, получается, поверил на слово.

Отец снова пожал плечами.

– У твоей мамы всегда был непростой характер, – деликатно сказал отец. – Но тебя она любила, очень.

– С трудом в это верится. Кажется, она была разочарована во мне уже с рождения, – ответил я.

С чего я вдруг вспомнил ту поездку? Не знаю. Наверное, мне хотелось, чтобы мама была другой – легкой, что ли. Не потерявшей радость жизни. Наслаждавшейся общением с подругами. Как бабуля, например. Или Джанна и Элена.



Не успел я подумать о тех, кто стал мне так дорог, как на пороге появилась Элена. В звонок уже давно никто не звонил. Судя по запаху, доносящемуся из пакета, она принесла сыр, мой любимый. Тот самый, пахнувший носками и старым сараем.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Да, я тоже рада тебя видеть, – улыбнулась Элена.

– Простите, я просто не ждал гостей.

– О, ты еще не привык, что здесь не надо их ждать, они сами придут, когда захотят! – отмахнулась Элена, выкладывая в холодильник сыр.

– Сегодня вы по мне дежурите? – пошутил я.

Элена не поняла.

– Ну, все будто организовали дежурство – кто когда меня навещает и кормит, – пояснил я, – это очень приятно, спасибо большое. А можно сыр съесть прямо сейчас?

– Господи, какой ты еще ребенок! Конечно, можно, – рассмеялась Элена и достала из холодильника кусок, который только что убрала.

– Так что случилось? – уточнил я.

– У тебя есть кофе? Конечно, есть. Лея должна была сюда привезти свои запасы. Жан запрещает ей кофе, поэтому она притащила несколько пачек тебе, чтобы заходить и пить тайно. – Элена посмотрела на полке и кивнула. – Ты будешь?

– Кажется, да. Я вас такой взволнованной никогда не видел, – признался я.

У Элены зазвонил телефон. Она застонала, ответила, слушала молча и кивала.

– Не закрывай дверь, – сказала она мне.

– И не собирался, – пожал плечами я.

Через десять минут, когда мы с Эленой едва успели выпить кофе, а я съесть половину запасов сыра, в квартиру, грозно размахивая сумочкой и палкой, вошла бабуля. Следом шла Лея, которая закатывала глаза чаще, чем обычно.

Бабуля подошла ко мне, заставила наклониться и чмокнула в макушку. Я, признаюсь, был счастлив. После этого она пошла на балкон и плюхнулась в кресло-качалку.

– Я тоже хочу кофе, если что, – крикнула она, обращаясь к кухне. – Надеюсь, ты накормила мальчика?

– Да, я ел сыр, спасибо, – ответил я.

– Почему ты дала ребенку только десерт? Кто кормит на обед сыром, а? Я же просила вас присмотреть за Саулом! И что? Мальчик голодает! – закричала бабуля. Я видел, как Элена и Лея закатывают глаза.

– Я очень люблю сыр, сам попросил у Элены, – сказал я так, как дети оправдываются, почему съели конфету перед обедом.

– Лея, мне самой встать и разогреть ребенку обед? – прикрикнула бабуля.

– Нет, мы уже все греем, – поспешно заверила Лея.

– Какой же ты хороший мальчик. Иди сюда, я посмотрю на тебя, – велела мне бабуля. Я покорно подошел. – Какой-то ты бледный и круги под глазами. Тебе нужно больше отдыхать. Надо сказать Жану, чтобы кормил тебя хорошим мясом.

– Спасибо, но ваша лазанья все равно лучше всех стейков Жана, – заверил бабулю я.

– Какой ты воспитанный мальчик, – бабуле было приятно.

– Так что у вас стряслось? – спросил я.

– У меня ничего! Это у них стряслось! – она грозно крикнула, повернув лицо к кухне.

Элена зашла на балкон и передала бабуле чашку с кофе.

– Ты только не нервничай, хорошо? А то давление поднимется, – сказала нежно она.

– А я и не нервничала! Это вы развели панику на пустом месте! – объявила бабуля.

– Не на пустом месте! – воскликнула, не сдержавшись, Лея. – Тебя хотели отвезти в полицейский участок вообще-то! Хорошо, что я успела приехать!

– Ты ехала двадцать минут, пешком бы быстрее дошла, – отмахнулась бабуля. – В твоем положении нужно много ходить, а не за рулем сидеть. Хорошая прогулка еще никому не мешала.

– Бабуля! Я уже двести раз извинилась!

– Можно узнать, что случилось? – еще раз спросил я.

– Бабуля избила велосипедиста, – закатила глаза Лея.

– Смешно, – хмыкнул я.

– Не смешно! – рявкнула Лея. – У того подозрение на сотрясение мозга! Если подтвердится, бабулю могут посадить в тюрьму!

– Ой, ты так кричишь, что у меня сейчас от твоего голоса будет сотрясение мозга! – хмыкнула бабуля. – Я его всего лишь один раз стукнула. И вообще-то он на меня наехал! Я просто шла. Его не научили быть вежливым с пожилыми людьми? Очень невоспитанный мальчик. Надеюсь, я преподала ему хороший урок!

Как выяснилось, бабуля решила прогуляться по набережной, где всегда было бурное движение – велосипедисты, бегуны. Бабуля шла по обычной дороге, но, видимо, велосипедист свернул с велосипедной дорожки и сам до ужаса перепугался – он едва не врезался в бабулю! Поэтому решил остановиться и попросить прощения. Бабуля же решила, что на нее нападает мошенник, грабитель, убийца, и без всякого предупреждения шваркнула своей сумочкой велосипедиста по голове. К счастью, он был в шлеме. Отделался здоровенной шишкой. Но на сотрясение мозга его все равно решили проверить. Тем более что бабуля не ограничилась одним ударом и начала лупить преступника по остальным частям тела. К тому моменту, когда приехала полиция, велосипедист лежал повергнутым с многочисленными травмами по всему телу. Если бы он был трупом, патологоанатом сказал бы, что травмы нанесены тупым предметом. Вряд ли бы он догадался, что этот предмет – сумочка. Впрочем, велосипедист не был трупом. Когда полицейские спросили у него, собирается ли он подавать жалобу, бабуля еще раз замахнулась сумочкой, и велосипедист ответил, что никаких жалоб и претензий не имеет. Наоборот, должен извиниться, это его вина – напугал пожилую женщину.

– Бабуля, я так за тебя волновалась! – воскликнула Лея.

– Совершенно не стоило! Я еще могу за себя постоять! – ответила гордо та.

– Я боюсь спросить, что было в вашей сумочке, – рассмеялся я.

– О, дорогой, ты такой умный мальчик! Ты задаешь самые правильные вопросы! Я же не просто так гуляла по набережной, я к тебе шла! Просила этих, – бабуля ткнула пальцем на Лею и Джанну, – отвезти меня к тебе, но у них никогда нет времени! Тогда я пошла сама. Вот, смотри, что я принесла! И не спрашивай, чего мне это стоило! Надеюсь, ты напишешь про меня в своей будущей книге. И обязательно напиши, какой я была красавицей!

Бабуля вытащила из сумочки стопку писем, перевязанную давно истрепавшейся ленточкой.

– Вы избили велосипедиста письмами? Почти до сотрясения мозга? – пошутил я.

– Саул, какое у тебя чувство юмора! Ты всегда заставляешь меня улыбнуться! – воскликнула бабуля. – Если бы у моего мужа было такое чувство юмора, клянусь, я бы ни за что не посмотрела на других мужчин!

– Бабуля! – воскликнула Элена.

– Что? Саул уже не ребенок. Пусть знает, что женщины больше ценят чувство юмора, чем прочие достоинства, – отмахнулась бабуля.

– Даже я сейчас покраснел, – сказал я.

– Это почерк моей бабушки, – заметила Джанна, глядя на стопку писем.

– Конечно, а чьей же еще? – удивилась бабуля. – Только не говори, что ты их видишь впервые в жизни.

– Я их вижу впервые в жизни, – тихо призналась Джанна.

– Разве твоя мать тебе их не показывала? После смерти бабушки? – удивилась бабуля.

– Нет, не показывала.

– Лея, позвони Жану, пусть привезет ужин, кажется, вечер у нас будет долгим! – воскликнула радостно бабуля. – Я давно так не веселилась! Саул, мальчик, иди ко мне, я тебя поцелую. Ты меня будто в театр сводил или на концерт!

Я покорно подошел и снова подставил макушку для поцелуев. Бабуля меня обняла.

– Не знаю, что я сделал, но если вы счастливы, то я рад, – сказал я.

– Какой воспитанный мальчик! – воскликнула Элена-старшая.

– Можно мне уже посмотреть письма? – спросил я.

– Нет! – закричала Джанна. – Сначала я.

– Хорошо, конечно, – согласился я, передавая ей стопку.

– Ой, дорогой, я тебе сейчас все расскажу, я все прочитала, – заявила бабуля.

– И кто вам разрешил? Это же личная переписка! – ахнула Джанна.

– София разрешила, кто же еще? – удивилась бабуля. – Разве она могла мне отказать?

– Кто такая София? – уточнил я.

– Моя мама, – объяснила Джанна.

– Джанна – внучка Луизы, – объяснила бабуля.

– Луизы? – все еще не понимал я.

– Да, Луизы! Той самой свидетельницы на свадьбе Стефании и Алессандро. Та, которая хранила платок и брошь с их свадьбы в качестве подарка для подружки невесты, – объяснила бабуля.

– Подождите, вы не могли их знать, вы же намного моложе, – заметил я.

– Саул, ты мой самый любимый ребенок! Пожалуй, я перепишу на тебя завещание! Я сто лет такой комплимент не получала! – воскликнула бабуля. – Прости, дорогой, я уже тоже старая. Многого не помню, но письма вернули меня в прошлое. На той свадьбе я тоже была. Совсем маленькой. Мне было года три. Я шла впереди с корзинкой и бросала на дорожку лепестки роз. Очень хорошо это помню. Мама мне тогда купила настоящие туфли с бантиками. Я смотрела на туфли, а лепестки разбрасывала кое-как. Но помню, что все улыбались. И я держала букет невесты. Потом мне надоело, я устала и положила его на ступеньки, а сама села отдохнуть. И опять все засмеялись.

– Так, расскажите все с самого начала, – попросил я.

– Потерпи еще немного. Сейчас Мириам привезет твоего Андрея, а Ясмина принесет ту еду, от которой всех тошнит, но которая нравится Лее. Я всех вызвала!

– Когда ты только успела? – удивилась Лея.

– Когда ты так долго за мной ехала! – ответила с укором бабуля.

– Я пойду сварю кофе, – сказала Лея. – Очень надеюсь, что ты не вызвала Жана.

– Конечно, вызвала! Почему ты мне не позвонила? Я опять должен сходить с ума? – в квартиру ворвался Жан. Лея сдвинулась, чтобы закрыть собой кофеварку, в которую только успела положить капсулу. Но Жан уже почувствовал запах. – Ты же знаешь, что тебе нельзя! – воскликнул он.

– Мне ничего нельзя! Надоело! – закричала в ответ Лея. – Можно хотя бы иногда будет можно?

– Какой же я дурак, полный идиот, – Жан сел и схватился за голову. – Поэтому ты ищешь поводы от меня сбежать, да?

– Да, ты идиот, – подтвердила Лея. – Я прячу свой кофе у Саула, а в церковь езжу, чтобы отдохнуть и поесть вредной еды на заправке. А ты меня в чем подозревал?

– Прости меня, дорогая, и пусть наш сын меня простит, – Жан кинулся обнимать живот Леи.

– Боже, мужчины стали такие нервные, – заметила бабуля.

В квартиру ворвались мальчишки. Мария и Ясмина бежали следом. Обе с тарелками. Мария, кажется, вовлеклась в готовку и тоже не приходила с пустыми руками. Ясмина же сразу поставила свою тарелку перед Леей.

– Господи, благослови эту женщину и ее еду! – воскликнула та.

Ясмина замахала руками и принесла Лее вилку. Жан заткнул нос пальцами и ушел к бабуле на балкон.

– Как же это вкусно! – восклицала Лея, поедая что-то плохо пахнущее, похожее на месиво. – Вы ничего не понимаете в настоящей кухне! Джанна, надо ввести это блюдо в продажу! Мне кажется, мы сможем привлечь новых клиентов. Например, беременных женщин!

– Я могу дать рецепт. Или готовить и приносить, – предложила Ясмина.

– Да, думаю, ты права. Хорошая идея, – ответила Джанна, но как-то отстраненно. Она сидела за столом и проводила рукой по письмам. Гладила их, будто желая почувствовать время, память бабушки, ее мысли.

– Детка, ты прочла? – спросила бабуля.

– Нет, не могу, я не готова, не хочу, – ответила Джанна.

– Да, я тебя понимаю. А хочешь услышать об этом? – уточнила бабуля.

– Только если мне расскажет Саул, – улыбнулась Джанна.

– Что расскажет? Какие письма вы нашли? – закричал Мустафа.

– И опять нам ничего не сказали! Это нечестно! – голосил рядом Андрей.

– Я приготовила русский салат, так его здесь называют. Лея сказала, что падре он очень понравился. – Мария выставила контейнер с оливье размером с небольшой тазик.

– О, дорогая, если понравился падре, мне тоже придется по вкусу! Давай его сюда! – воскликнула бабуля. – Можешь не перекладывать в тарелку!

Мария, смутившись, выдала контейнер бабуле.

– Так, давайте разделим письма, быстрее прочтем, быстрее ото всех тут избавимся, – заявил я мальчишкам. – Каждый расскажет то, что прочтет, получится история.

– Я плохо читаю на других языках. То есть текст понимаю, но не всегда могу его правильно перевести, – признался Андрей. – Что, все в России раньше владели латынью, французским и английским?

– Я знаю пять языков, – пожал плечами Мустафа. – Жизнь заставила. Тебя не заставила. Я помогу. Не все могут переводить, что написано. Как это называется? Литературный перевод? У меня вот лучше с аудированием.

Мы сели читать письма. Их было не очень много, но они были подробные, написанные убористым, бисерным почерком.

– Кто такая Луиза? – спросил Мустафа. Он всегда соображал быстрее Андрея. – Все письма приходили на ее имя, а обратный адрес постоянно менялся. Какие-то почтовые отделения.

– Тогда можно было получать письма не по адресу регистрации и месту жительства, а на почту. Приходить и забирать. Анонимность. Если ты не хотел, чтобы о письме еще кто-то узнал, оставляли номер почтового отделения, – объяснил я. – Или если человек куда-то уезжал на неопределенное время, а потом возвращался, письма ждали его на почте. В целости и сохранности.

– Но здесь есть только письма сюда, – заметил Мустафа. – Адресованные Луизе.

– Да, все верно. Но мы сможем многое понять, даже не зная содержания отправленных, – сказал я. – Обращайте внимание на детали, замечания, кажущиеся несущественными. В письмах того времени нужно уметь читать между строк. Напрямую никто не писал. Ищите намеки, подсказки, иносказания.

– Они все написаны на французском! Какие еще нужны иносказания! – расстроенно заметил Андрей.

– О, поверь, в итальянском их больше, – отмахнулся Мустафа, – там «спасибо» не в том месте скажешь или напишешь, и все поймут, что ты не местный.

– Да, это так! – рассмеялась Лея.

– То есть Луиза знала не только итальянский, но и французский? – уточнил Андрей.

– Бабушка родилась и выросла во Франции, переехала в Италию после замужества, – объяснила Джанна.

– Твоя бабушка говорила по-итальянски лучше любой итальянки! – заметила бабуля. – Почему вы не нашли эти письма раньше? Я была у Софии, твоей матери, сегодня, и она тут же выдала мне все письма. Она знала, где они хранятся, но никогда их не читала! И ты ничего об этом не знала! Как такое возможно?

– Это нормально. Человеческая психика не все может выдержать. Мама тяжело переживала смерть бабушки, – ответила Джанна. – Наверное, она хотела меня оградить от лишних проблем. Я не хочу читать эти письма. Я выросла в любви. Зачем ворошить прошлое?

– Но ты же сама принесла Саулу платок и брошь! – напомнила бабуля.

– Не знаю, честно. Не знаю, чего хочу – забыть напрочь или все разузнать, – призналась Джанна.

– Мы все сейчас в таком состоянии. Я вот думаю, убить Жана до рождения ребенка или после? Совсем меня извел. У меня и живота еще нет, я боюсь, что не доношу до срока, а Жан уже покупает машинки и самолеты для нашего сына. Мне страшно, до одури. Места себе не нахожу. А он собирает по вечерам железную дорогу и счастлив.

– Мужчины, они не меняются, – хмыкнула бабуля.

– Что там может быть, как думаете? – Джанна показала на письма.

– Это тебе Саул лучше расскажет, – пожала плечами бабуля.

– Может, уже завтра соберемся здесь? – предложила Лея.

– Нет уж. Я хочу услышать все сейчас, – объявила Джанна.

– И я тоже, – бабуля откинулась в кресле-качалке. – У меня вообще стресс. Так что мне нужен покой, а еще вино. Жан, дорогой, не поверю, что ты не захватил для меня бутылку!

– Захватил, конечно, – ответил Жан и пошел открывать.

– Я тоже захватила. На всякий случай, – призналась Мария.

– Отлично! Открывайте и наливайте! – велела бабуля, принимаясь за салат. – О, Джанна, этот салат тоже нужно ввести в продажу! Очень вкусно!

– Спасибо, – Мария была тронута похвалой.



Я читал и перечитывал письма, адресованные Луизе. Наконец у меня складывалась история. Мальчишки показывали мне места, которые не понимали или не могли разобрать. Только я не знал, смогу ли рассказать эту историю хозяину, да и всем остальным. Может, Джанна права – иногда не стоит ворошить прошлое? Но, думаю, даже она не догадывалась, насколько пророческими окажутся ее слова. Несколько раз я спрашивал сам себя, а хотел бы я узнать о том, что случилось с моими родителями, бабушками, дедушками? Имею ли право знать чужую тайну? Но ответить так и не смог. Мои бабушки и дедушки никогда не были частью моей жизни. Только один раз, когда я гостил у бабушки со стороны отца. Мама говорила, что ее родители давно умерли, и в подробности не вдавалась. Но в случае Джанны было иначе. Большая семья, тесные отношения с родными. Душевная близость. Могу ли я своими словами вдруг все разрушить? В дверь опять кто-то ворвался. Я выглянул посмотреть, кого еще принесло.

– Бабуля! Ты здесь! Господи, как я переживала! Почему ты мне не позвонила? – воскликнула Элена. – А ты почему не позвонила? – накинулась она на Лею.

– Почему на меня все сегодня кричат? Разве можно орать на беременную женщину? Вообще-то я тоже волновалась. Не до тебя было. Я бабулю от полицейских забирала! – объявила Лея.

– Бабуля! Ты не отвечала! Я сто раз звонила! – кричала Элена.

– Ой, я забыла звук на телефоне включить, – бабуля порылась в сумочке и достала телефон. – Действительно, ты звонила.

– Ну как так можно? – продолжала возмущаться Элена.

Бабуля делала знаки Жану. Наконец до него дошло.

– Вина? – он предложил бокал Элене.

– Ой, спасибо, то, что нужно! – ответила она с благодарностью. – Я там еще сыры принесла!

– Отлично! – Лея принялась выкладывать на тарелку сыры.

– Так что тут у вас происходит? – спросила Элена, сделав несколько глотков. Жан тут же подлил еще.

– О, мы пока не знаем, но лично я в предвкушении хорошей истории! – ответила бабуля. – Если бы не моя маленькая задержка, мы бы уже все узнали. Кстати, а как ты меня нашла? – бабуля посмотрела на Элену.

– Раф позвонил. Сказал, что ты избила велосипедиста. И что у него вроде как сотрясение мозга, – ответила Элена.

– Рафаэль, бывший Элены. Они так и не поженились, – пояснила бабуля для меня. – Хороший мальчик, только тугодум немножко. А Элена, как она без конца твердила, «не хотела на него давить». Боже, на мужчин нужно давить, тогда они хоть что-то делают! Раф работает в полиции. Он до сих пор влюблен в Элену.

– Бабуля, у него давно другая девушка, – заметила Элена.

– Всегда найдется женщина с кастрюлькой, готовая сварить пасту. Понимающая и сочувствующая. Не удивлюсь, если она скоро наденет ему кастрюлю на голову и Раф поведет ее под венец, – хмыкнула бабуля.

– Савелий Иванович, – тихо окликнул меня Андрей по-русски и вдруг по имени-отчеству. Обычно он обращался ко мне только по имени, как и все остальные, называя Саулом. Если честно, меня это очень тронуло. Значит, он увидел во мне настоящего учителя, педагога.

– Ты все понял, да? – уточнил я.

Андрей кивнул. Мустафа тоже. Ему не потребовался перевод.

– И что вы им скажете? – спросил Андрей.

– Не знаю, честно, – признался я. – А вы бы как поступили?

– Я бы сказал всю правду, – заявил Мустафа.

– А я бы промолчал. И сказал бы, что ничего интересного не нашел, – ответил Андрей.

– Да, вы оба правы, – заметил я. Но, так или иначе, это не наша история. Мы всего лишь археологи, которые раскопали останки, например, убитого сто лет назад человека. Мы не делаем выводы, а просто сообщаем о том, что нашли.

– Только сейчас есть живые люди, на которых эта история может отразиться, – заметил Андрей.

– Зачем София отдала бабуле письма своей матери? Она могла этого не делать. Сказать, что ничего не сохранилось. Зачем хозяин вас нанял разобрать архив? Возможно, он искал эти самые письма. Я считаю, что вы просто делаете свою работу. Сами говорили, что не можете отвечать за чувства и поступки других людей. Так и не отвечайте, – заявил серьезно Мустафа.

– Если смотреть с этой стороны, ты, безусловно, прав, – ответил я.

Я смотрел на собравшихся в моей квартире людей – таких разных, но таких близких. Если честно, очень боялся обидеть каждого. Увидеть в их глазах взгляд моей матери, говоривший, что я опять не оправдал ее надежд и ожиданий. И снова все сделал не так, как надо. Если собственную мать я привык огорчать, то этих людей совсем не хотел. Они меня любили, верили в мой талант, безусловно, без всяких оговорок. И помогали тоже безвозмездно, ничего не требуя взамен. А еще меня потрясло, что Андрей – тот самый ужасный подросток, с которым я занимался ради гонорара, чтобы не умереть с голоду, назвал меня Савелием Ивановичем. Значит, за это время я сделал что-то важное и полезное. Хотя бы для одного этого мальчишки.

Кажется, бабуля первой заметила, что я все прочел и понял.

– Саул, дорогой, тебя что-то беспокоит? – спросила ласково она.

Я, не удержавшись, подошел. Мне нужен был совет.

– Я боюсь всех расстроить. Сказать что-то не то и не так, – признался я. – И боюсь, история не всех обрадует.

– О, дорогой, ты забываешь, что мы немножко французы, с одной стороны, с другой стороны, итальянцы, а на самом деле кое-кто из нас евреи. А теперь сложи все это в своей голове и подумай – что нас еще может расстроить после того, как мы уже все видели? И пережили смерти близких, предательства, разочарования. Разве я зря так старалась, когда попросила у Софии письма? Да она была рада наконец уже рассказать всю правду. Признаться. Пусть и не своими устами, а через тебя. Так что не бери на себя больше, чем должен. Это не твоя история. Ты просто рассказчик, причем блестящий. Жаль, что тебе раньше никто этого не говорил, – бабуля погладила меня по голове.

Да, жаль, что в меня никто никогда не верил.