По храму и название «Петровское»; а по преданию, названо именем царя. Есть что-то характерное, знакомое в этом мерцании и замещении имен, и в самом посвящении Петру и Павлу. Конечно, Петербург. Город, готовый уступить приставку святости за право полагать своим патроном царя Петра.
Второй двор
Приставка «Разумовское» дана селу по украинской линии. Малороссийский гетман граф Кирилл Григорьевич Разумовский взял усадьбу за женой, в девичестве Нарышкиной.
И это новая причина оказаться на улице Петровке. Ибо своим подъемом при Петре и новым, современным своим видом Высоко-Петровский монастырь обязан именно Нарышкиным. Поблизости располагались дворы этих бояр, ближайший из которых, смежный, был даже передан монастырю, чертеж и площадь которого удвоились. Боярский дом стал частью новых братских келий.
В монастыре нарышкинский фамильный стиль архитектуры сделался царским. Древний собор монастыря розово-лепестковым планом задал планировочную схему многим храмам этого фамильного барокко. Сам же был только обновлен в память победы царя Петра над Софьей: растесали окна, украсив их рисованными по стенам наличниками.
Храм остался посвящен Петру Митрополиту, то есть сохранил свою московскость. Но таинственным, неисследимым образом в монастыре присутствовала память апостолов Петра и Павла, восходящая к первоначальному его названию. Неисследимо и таинственно – поскольку семь столетий нет известий о престоле в честь апостолов. Однако монастырь иной раз прямо называли Петропавловским.
Не эта ли двоящесть имени запечатлелась удвоением на плане – приобщением к монастырю соседнего двора Нарышкиных, вручивших свою фамильную надежду апостолу Петру. Контур монастыря двоится, словно отдается эхом имя Петр. У нового двора многозначительно пустует центр, на старом занятый собором Петра Митрополита. На пустоту, как на невидимую церковь, наставлены отдельные ворота с улицы, сквозь первый ярус братского (нарышкинского) корпуса.
План Высоко-Петровского монастыря. В центре парадного двора – собор Петра Митрополита. Справа внизу – Братский (Нарышкинский) корпус и задние ворота с церковью Пахомия Великого (Петра и Павла)
Братский (Нарышкинский) корпус и задние ворота с церковью Пахомия Великого (Петра и Павла) Высоко-Петровского монастыря. Вид со двора. Фото 1980-х
На новый двор ведут еще хозяйственные, задние ворота, доставшиеся от Нарышкиных, а им самим – от неизвестного владельца XVI века. Белокаменный объем с проездом и палатками по сторонам мог быть первоначально основанием жилых хором. В монастыре его венчает церковь XVIII века. Посвященная Пахомию Великому, она была упразднена после пожара 1812 года, а при возобновлении сто лет спустя (1914) освящена во имя… Петра и Павла. Так накануне революции история монастыря замкнула первый круг.
Москвопетербург
Петровский подъездной дворец и Семчино-Петровское относятся друг к другу как Петровский монастырь и двор Нарышкиных на улице Петровке. Или, что то же самое, – как старый двор монастыря отнесся к новому.
Но посвящение Петру Митрополиту, сохраненное в монастыре, таинственно присутствующее в Петровском подъездном дворце, сменяется в Петровском-Разумовском посвящением апостолу Петру (Петру и Павлу), по-петербургски перешедшим в культ Петра Великого.
Петровский подъездной дворец и Разумовское значат Москву и Петербург. Взятые вместе – Москвопетербург (термин Дмитрия Лихачева). Раздвоенность столицы моделирует и Высоко-Петровский монастырь. Его вторая территория опрична в точном смысле слова, дополнительна. Так Петербург опричен, дополнителен Москве. Так Разумовское опрично Подъездному царскому дворцу.
Притом усадьба появилась раньше, чем дворец. Как будто знак Москвы был отражен от знака Петербурга. В моделях это представляется возможным. Просто (если, конечно, это просто) модель младшего города построена прежде модели старшего.
В монастыре порядок построения прямой, хронологический, поскольку современен удвоению столицы.
Глава III. На Петровке на Арбате
Двор на Воздвиженке
Городской двор графа Кирилла Разумовского, и тоже из приданого Нарышкиной, был на Воздвиженке. Там до сих пор стоят и дом графской постройки, и домовая Знаменская церковь – постройка еще нарышкинского времени и стиля, во всем сестра несуществующей петровско-разумовской церкви. Обе построил Лев Кириллович Нарышкин, сын Кирилла Полуэктовича, дядя царя Петра.
Церковь Знамения на Шереметевом дворе. Открытое письмо. Фото Шерер, Набгольц и К°. 1875
Дом графов Разумовских (позднее графов Шереметевых) на Воздвиженке. Чертеж фасада. Альбомы Казакова. 1800-е
Первая Знаменская церковь упоминается в 1613 году. В тот знаменательный, но нестроельный год ее поставил на своем дворе Иван Романов, дядя первого царя новой династии. Церковь упоминается с урочищным определением «у Старого государева двора». Это былой Опричный двор: Иван Никитич получил от него половину.
Так: воздвиженский двор Разумовских, бывший Нарышкиных, занимает часть Опричного двора.
Вотчинный, сельский тип Знаменской церкви Нарышкиных, редчайший в самом центре города, как будто задан памятью о загородном статусе Опричного двора; как будто возвращает его в загород.
Возможно, Знаменская церковь – преемница по месту той из двух церквей Опричного двора, которая была посвящена… Петру и Павлу.
Как много знаменательных сближений! Уже грозненское бегство из Кремля – дома Петра митрополита – было направлено под патронат Петра и Павла.
Наследник Августа
Считать ли посвящение апостолу Петру программным для опричнины? Сколько известно, Петропавловских престолов не было ни в Слободе, ни в грозненском проекте Вологды, готовившейся принимать опричную столицу, ни в опричном замке Новгорода. Только царское венчание Ивана, задолго до опричнины, было назначено на Поклонение веригам апостола Петра. Возможно, это римский жест «наследника Августа Кесаря».
Если семнадцать лет спустя Иван, побегом из Кремля в опричнину, наметил вектор к Риму, то налицо противоречие между манифестацией вселенского имперства – и реставрацией удельного устройства и удельной государевой повадки. Противоречие самой опричнины.
Память святителя Петра в оставленном Кремле могла бы означать бегущему царю начало местное. Впрочем, совсем не так отчетливо, как через полтора столетия – царю Петру. Но посвящение опричной церкви стало первым, пока еще внутримосковским знаком дальнейших разделений; намеком их возможной линии.
Рим за Неглинной
Римскость Арбата почувствует Булгаков, сличив дворец Пилата (Ирода) с Пашковым домом. Когда Пилат в романе проговаривает нелюбовь к Ершалаиму с высоты дворца, а некто Азазелло с высоты Пашкова дома предпочитает Рим Москве, – строится оппозиция вселенского и местного. Местного в римском понимании: имперский центр лежит вне места, представленный на месте знаком своего владычества – домом ли прокуратора, архитектурным ли посольством.
В Иерусалиме имя Петр остановилось также на западном холме, базиликой Апостола Петра в Галликанту. В названии урочища записано латынью воспоминание об отречении Петра: gallus – петух и cantus – пение.
В храме Христа Спасителя, в архитектуре Тона, учившегося в Риме, гораздо больше римского, чем византийского. Храм Тона поощряет и возводит в степень римскую претензию Арбата, Занеглименья, против Кремля как местного начала.
Но собор Успения в Кремле есть истинно петровский: дом Петра митрополита. Его стояние на Боровицком, а не ином холме Москвы дает залог иерархического, гармоничного, не полемического Семихолмия. Собор стоит на Палатинском холме Кремля, и не точнее ли, чем в Риме, отразился в этой постановке Замысел о Вечном городе?
Нигдейя
Когда, назвавшись Иванцом Московским и венчав великим князем Симеона Бекбулатовича, Грозный съехал из Кремля повторно, – хронисту был оставлен странный царский адрес: «На Неглинной на Петровке на Арбате против Каменного моста старого». Кажется шуткой, в духе народного загадыванья места «на Ваганке не доходя Таганки», только злобней, ибо шутит Грозный. В разгадке слышится «нигде» и «никуда» – и это подлинно утопия, нигдейя. А вместе с тем реальный центр власти: прежний Опричный двор, официально упраздненный, как само понятие «опричнина», и потому определяемый обиняками, уличным пересечением координат.
Арбатом называлась современная Воздвиженка, главная улица опричной доли Занеглименья; Каменный старый мост был переброшен над Неглинной и доныне служит сообщению с Кремлем над эспланадой Александровского сада; и лишь Петровка сбивает след.
Возможно, как дорога вдоль Неглинной к Высоко-Петровскому монастырю, Петровка начиналась от низовья этой речки, совпадая с современной Моховой и, далее, с Охотным Рядом. Действительно, Охотный в XVIII столетии звался Петровкой.
Либо Петровка есть урочище церкви Петра и Павла Опричного двора. Задолго до опричнины, в пожарной хронике под 1493 годом, упоминается какая-то Петровская слободка. Огонь достиг ее от нынешней Арбатской площади, а шаг перечисления сгоревших храмов и урочищ не позволяет отнести слободку далеко, к Петровскому монастырю.
Имя: Нарышкины
Формула Москвы модельной усложняется. Теперь Петровское Нарышкиных и Разумовских относится к Петровскому дворцу, а два двора Петровского монастыря друг к другу, так, как Опричный двор в урочище Петра и Павла относится к Кремлю, а Петербург – к Москве.
Сам город перекрестно и с избытком подтверждает эту формулу, когда вручает территорию Опричного двора то Разумовским, то Нарышкиным. Город роднит нарышкинскую церковь Знамения, что на вероятном месте Петропавловской опричной церкви, с петровско-разумовской церковью того же Петропавловского посвящения, иждивения тех же господ. И тем же господам, Нарышкиным, Москва дает удвоить Высоко-Петровский монастырь. По звуку имени Нарышкиных словно распознаются всякая опричнина и некоторые ее модели.
Женский двор
Ничуть не удивительно, конечно, что царица Наталья Кирилловна (Нарышкина) поставила свои палаты на царицыном, женском дворе Кремлевского дворца. Не удивительно, что при палатах матери Петра, который жил младенцем здесь же, появилась церковь Петра и Павла. А удивительно, что при Иване Грозном женский двор Кремлевского дворца стал первым из опричных.
Опричнина не поспевала за собственной идеей. Грозный строился в Арбате с 1566 года, переехал в 1567-м. Уйти из дома сразу, в 1564-м, было некуда, разве что с первого на дополнительный, опричный в точном смысле слова двор Кремлевского дворца.
Его периметр, тянувшийся к неглименской стене, заполнен антителом Дворца съездов: вот уж поистине иное Кремля.
«Петергоф»
Была в Москве еще одна Петровка – прозвище Петровской академии, расположившейся в Петровском-Разумовском.
А часть квартала бывшего Опричного двора, как раз напротив «Каменного моста старого», на рубеже Серебряного века стала держать гостиница с названием как будто бы случайным: «Петергоф». Царь Петр и Петербург явились в звуке, в знаке, на Опричный двор царя Ивана. Но «Петергоф» значит «Петровский двор». И двор Ивана был Петровским: загадочной «Петровкой на Арбате».
Гостиница «Петергоф». Фото И. П. Павлова. 1900-е
Глава IV. Москва два
Петропавловская Яуза
Петр побежал на Яузу с опричной мыслью, что основания столицы ложны. Что она не мировая, но лишь местная столица. При Петре Преображенское стало Преображенском, «Стольным городком». Стол относился на границу с «морем», Западом, которым оказалась поначалу онемеченная Яуза к востоку от Москвы. Стол не любая резиденция, а новый город, как предположенная Грозным в опричные столицы Вологда.
Преображенский храм одноименного села иначе назывался Петропавловским: придел Святых апостолов освящен раньше главного придела, хотя и позже времени, когда Преображенский съезжий двор (приказ) был центром репрессивной власти царя Петра.
Лефортовский дворец, дом государственных приемов, возник в ансамбле с лютеранской кирхой Петра и Павла, заложенной самим царем Петром. Главная ось дворцового фасада ориентировалась на нее и на стоявшую двумя дворами дальше католическую церковь, тоже Петропавловскую, царем Петром дозволенную. На другом своем конце, за Яузой, ось замыкалась сохранившейся доныне православной церковью Петра и Павла, что в полку Лефорта, близ Головинского дворца, ставшего царской резиденцией в конце правления Петра.
Парадный въезд в новый район – улицу Новую Басманную – украсила еще одна церковь Петра и Павла, о которой говорят, что выстроена по рисунку самого царя.
Помимо этих, Петропавловскими были учрежденные уже при Павле храмы в лефортовском Военном госпитале и в Кадетском корпусе – Екатерининском дворце.
Средняя Яуза – пространство Петропавловского посвящения.
Московская софиология
…Но не Софийского. Хотя и подражает если не Константинополю, то Константину, бегущему из Рима. Побег из Рима Третьего не создал нового Константинополя, как и предвидел Филофей. Новый побег стал возвращением в античный Рим, который не считается за Первый, ибо Первый значит первый христианский. Но возврат был возвещен на языке, единственно понятном для сограждан преобразователя: тот Рим, который присудил распятие апостолу Петру, манифестирован сугубым почитанием и самым именем его.
В Москве Кремлевской нераздельны посвящения Софии и Петру. Первое прикровенно, а второе явно. В посвящении Успенского собора подразумевается София Новгородская: ее иконе празднуют на день Успения. Гений Ивана III понял Успенский собор как новую Софию, Новгород в Москве. А посвящение Петроверигского придела в первоначальном соборе Ивана Калиты уподобило его Константинопольской Софии (наблюдение Николая Борисова). Успенский собор сводит два Рима в Третьем (как и его модель – Петровский подъездной дворец).
Разлад Софии и Петра указывает на Четвертый Рим. Таков разлад царя Петра с царевной Софьей. Можно толковать его как знак разлада между царством и Премудростью, зеркальный знаку их давнишнего союза – бракосочетанию Ивана III с царевной Софьей Палеолог.
Воспитанница Симеона Полоцкого – выходца из города Святой Софии, Полоцка, – царевна Софья думала обосновать свою невиданную власть значениями имени София (исследование Андрея Богданова). Новгородская икона Святой Софии считалась аллегорией правления царевны. «Вечным миром», достигнутым при Софье с Польшей, закрылся спор о территориальной принадлежности другого города Святой Софии – Киева. Польский вопрос закрылся на сто лет, чтобы по-новому явился крымский, а константинопольская перспектива в первый раз открылась как военная.
Вид имени («Камо грядеши?»)
Архитектура вызывает имена по-своему.
Имя апостола Петра остановилось в облике Елоховской Богоявленской церкви. Подробности архитектуры ее купола, к тому же данные в завышенном для городской приходской церкви масштабе, отсылают к Ватиканскому собору.
Увеличение Елоховского храма до нынешних размеров синхронно обрусению Немецкой слободы и упразднению в ней инославных Петропавловских церквей. Церковь Богоявления огромна оттого, что окормляла православных на огромной территории бывшей Немецкой слободы. (Какой бы двор в разных ее концах ни полагали местом рождения Пушкина, – метрическая запись, питающая эти поиски, составлена в Богоявленской церкви.)
Село Елохово издревле примыкало к Немецкой слободе. Переступить ее границу с храмоздательством русская Церковь не решалась. (Ее переступили староверы, торопившиеся строиться по Манифесту о веротерпимости и видевшие неокормленную пустоту на месте Слободы.) Елоховская церковь по-иному заполняла пустоту, вторгалась не вступая, высотным вторжением.
Доминантой храма маркирована сердцевина Петровской Яузы. Это доказывается геометрически. Елоховская церковь в римском образе стала последним камнем петровского проекта Яузы как обособленного города под покровительством апостола Петра.
Церковь Богоявления в Елохове. Фото из Альбомов Найденова. 1880-е
Фасад собора Святого Петра в Риме. Гравюра. XVII век
Особый статус Яузы парадоксально подтвердился поздним соборным статусом Елоховского храма. Это собор второй Москвы. Только сегодня это дополнительный к Москве, а не фрондирующий город. Петровское двоение Москвы внешне подчеркнуто, а внутренне одолено Елоховским собором.
В годы советской власти дело обстояло третьим образом: возобновленная и ставшая соборной Елоховская церковь держала сторону традиции против Кремля как цитадели атеизма. А сохранив соборный статус после возрождения Успенского собора, Елоховская церковь доказала живость Яузской Москвы.
В соборе почивают мощи митрополита Алексия, перенесенные в XX веке из уничтоженного Чудова монастыря Кремля. Святитель Алексий – единственный из предстоятелей XIV–XVII столетий (помимо патриарха Никона), кто погребен вне стен Успенского собора. Считается, что место Чудова вошло в черту Москвы при первом расширении Кремля. Тогда святитель Алексий – ангел прибавленного города. Приход его мощей в Елохово делает Яузу Петра новым кремлевским прибавлением.
Кроме того, именем Алексия петровское пространство средней Яузы соединяется с древнейшим памятником всей реки – Андрониковым монастырем.
Если Покровская дорога, на которой высится Елоховский собор, географически и символически подобна Аппиевой дороге в Риме, тогда собор рифмуется с предместной церковью «Камо Грядеши?». Церковью на месте, где апостол Петр, выйдя из города по настоянию своих пасомых, чтобы избегнуть казни, встретил Самого Христа, шедшего в Рим на новое распятие. «Камо грядеши?» – последовал вопрос. Петр понял, что обязан возвратиться, чтобы претерпеть самому.
Собор в Елохове по-своему трактует тему возвращения Петра: он возвращает Яузу Москве.
Точка схода
Все линии и перспектива чертежа сошлись к Успенскому собору с ракой митрополита Петра в приделе Петра и Павла. Не нужно видеть в Петропавловском (Петроверигском) посвящении зерно опричных разделений, трещиноватый камень. Первый отозвавшийся на завершение Успенского собора летописец видел его «как един камень». Имя Петр застыло в архитектуре Аристотеля Фиораванти. Святитель Петр затем и погребен в приделе апостола Петра, что в предстоявших разделениях их сторона одна.
Краеугольный камень (Петр) Москвы един – и умножаем. Так святые мощи умножаются, не делятся, в благочестивом расчленении. Москва есть мир миров. От государя и строителя зависит не подменить преумножение делением. Не ущербить, не повести к расколу, но к прибытку.
Страшно, или Имя Петр – 2
Петровское-Разумовское
Н. Л. Бенуа. Петровская земледельческая Академия. Фасад со стороны (главного) двора. Проект. 1862
Глава I. Город и усадьба
«Бесы»
В этом круге нужен провожатый. В этом круге провожатым – Достоевский.
Убийство, послужившее причиной романа «Бесы», совершено в Петровском-Разумовском. Сергей Нечаев, прообраз Верховенского, и его подельники убили Ивана Иванова, студента Петровской академии, Ивана Шатова в романе. Это убийство, как ни грустно, – центральное событие в истории Петровского-Разумовского, ее краеугольный камень. И камень здесь не только слово-образ, ключ всей темы, но и вещдок, подробность преступления, буквальность.
Несохранившийся «нечаевский» грот в Петровском-Разумовском. Старый рисунок
В парке Академии – у Достоевского это усадьба Скворешники – и ныне можно видеть камни. Правда, печально знаменитый, хотя и «довольно смешной», по словам Достоевского, грот, место убийства Иванова, снесен академической администрацией немедля после следствия-суда. Однако есть другой, тоже стоящий у пруда, тоже старинный грот, последняя из сохранившихся от Разумовских парковых затей. Иные принимают его за грот пусть не Нечаева, но Верховенского. Нет, Достоевский точно обозначил в топографии Скворешников место убийства: грот в истоке всей цепи прудов. Но оттого, что подле сохранившегося грота попадаются обрушенные камни, – страшно.
Астрадамово
Идя в Петровское со стороны Москвы, мы не минуем Астрадамских улицы и переулка.
Древний топоним Острогоново произошел, по-видимому, от неканонического имени. Либо пришел из бестиария: среди животных изваяний, покоящих Царское место Грозного в Успенском соборе, древняя опись называет двух оскроганов.
С XVII века можно проследить, как превращалось имя Острогоново: в смешное Остродамово, в глупое Амстердамово и дальше в Астрадамово.
Легенда говорит, что Петр копал здесь амстердамские каналы и пруды и строил амстердамские дома, Петровское же будто почитал родным и жил там в собственном дворце. Легенда характерна, Амстердам же прямо знаменателен: в преддверии Петровского пространство, время, даже имя места кривятся и впадают в утопию.
Ратуша
Главный корпус Петровской академии построен по проекту Николая Бенуа на месте дома графа Разумовского. Если над старым домом возвышался купол с фигурой ангела, то новый завершен башней с часами, а башня – часовым колоколом на кронштейнах. Башня смещена к уличному фасаду, который отсылает к типу североевропейских ратуш.
Первым из русских грезил о ратушах царь Петр. С тех пор тираж такой архитектуры составили бессчетные вокзалы и частные (в значении: пожарно-полицейские) дома.
Скворешники
На парковом фасаде Академии разыгрывается другая тема – сельского аристократического дома, если не дворца, в барочную эпоху.
Этим ли превращением диктован перенос событий у Достоевского в помещичью усадьбу Скворешники? Логика переноса формально та же, с которой архитектор Бенуа заставил Академию тыльным фасадом припоминать местное прошлое, дворянский век. На улицу Петровское, в парк – Разумовское, как выразился Николай Малинин. Добавляя, что эту аристократическую ностальгию наследует от Николая Бенуа его сын Александр – мирискусник, апологет барокко, классицизма и классического Петербурга.
Возможно, Бенуа-отец видел архитектуру Академии метафорой эпохи: два фасада как два лица России, до и после 19 февраля 1861 года. Аристократия – и разночинство, земство, бюрократия.
А. П. Боголюбов. Петровская академия. 1866
Декорации
Разброс смыслов достаточный, чтобы фасады Академии могли служить готовой декорацией для постановки «Бесов». Точнее, суммой декораций, сменяющихся в поворотах сцены. В парке – Скворешники, на улице – город. Еще при Разумовских некий путешественник нашел в Петровском город, а не дачу. Это верно и для городка Петровской академии.
Панорама Петровской академии. Фото. 1915. Слева – главный дом и церковь Петра и Павла, в центре – парадный двор
На полукруглой площади перед казенным ратушным фасадом Академии легко уместится шпигулинский мятеж; в окне появится градоправитель по фамилии фон Лембке; башенный колокол сумеет возвестить пожар Заречья, помогая декорации фасада стать пожарно-полицейской частью; а ее вокзальный вид поможет вызвать тень Петруши Верховенского, бегущего из города на поезде.
Русский Фауст
Из сочетания фасадов Академии, словно из алхимического парадокса, происходит главный герой романа «Бесы» Николай Ставрогин. Это когда из глубины аллей становится видна над парковым фасадом башня уличного. Возникает третий архитектурный тип – частный (теперь в значении «приватный») и, как правило, барочный дом под вышкой. Дом Фауста.
Главный дом Петровской земледельческой Академии. Парковый фасад. Фото 1920-х
Архитектурному фаустианству принадлежит старинный дом в усадьбе Глинки под Москвой – дом графа Брюса, колдуна и чернокнижника, старого русского Фауста. Смазанно-демонические маски в замках окон Петровской академии у Брюса превращаются в отъявленных чертей. Башня построена из дерева: сущий скворечник. Так что Глинки – тоже Скворешники. В Москве сей Фауст располагал для наблюдения за звездами надстройкой (вышкой) Сретенских ворот, иначе – Сухаревой башней. Глинки прослыли подмосковной Кунсткамерой; и петербургская Кунсткамера, барочный дом с башней обсерватории, не обошлась без Брюса.
Если «Бесы» – русский «Фауст», то Фауст здесь Ставрогин, «гражданин кантона Ури», хозяин Скворешников. Разные бесы и бесноватые в романе признают Ставрогина идейным папой, хотя идеи каждого различны. «Без вас я муха, идея в стклянке», – говорит ему сам Верховенский, русский Мефистофель. Бесы в романе словно вышли из головы Ставрогина, и даже может статься, что все события романа приключились в этой голове.
А. К. Саврасов. Сухарева башня. 1872. Фрагмент. Справа от башни – дом, в котором квартировали нечаевцы
Ставрогин, вероятно, отдал душу до начала книги и ходит мертвецом. Видно, что Верховенский не имеет власти над Ставрогиным. Он Мефистофель какого-то другого Фауста.
Фауст есть тот, кто жертвует душеспасением для тайнознания. Поиск Ставрогина, русского Фауста, не в звездах или натуральных элементах, а в самом падении. Он испытатель бездны, прежде всего собственной. Он ставит опыты расчеловечивания. В Ставрогине увиден или предвиден Фауст Новейшего времени, препаратор себя, искатель пробиваемого дна. Предвиден век, даже века, их тиража. Век мелких Фаустов, строящихся фалангами для крупных неприятностей.
Башня над домом Академии теперь опознается как светелка выше чердака (светелкой можно называть, по Далю, вышку), где гражданин кантона Ури найден в петле на последней странице романа.
Глава II. Расправа
Атмосфера
«Народная расправа» состояла главным образом из слушателей Академии. Уставно разночинная, «Петровка» с самого начала своего существования, шестидесятых годов, была гнездом социализма, нигилизма, революции. Полвека здесь митинговали, конспирировались, хоронили типографии, отсюда посылали что-то на могилу Маркса, обыски бывали даже у профессоров, и в ходе обысков, бывало, загоралось.
Нечаевское дело оказалось кульминацией этого способа существования, но кульминацией, приближенной к началу действа: ноябрь 1869 года, – так что дальнейшее стало лишь нескончаемой развязкой.
Атмосфера Академии была, конечно, петербургской: это в Петербурге от малости истории, растущей от желания ее иметь, размножились бомбисты и мятежники и воцарилась смерть.
Строение каменное
Полное имя Академии – оксюморон такой же, как ее архитектурный образ. Здесь даже два оксюморона, оба достоевские.
Так, в имени Петровской земледельческой заложен важный Достоевскому конфликт земли и камня, камня мертвого. Камни в романе «Бесы» падают не с душ, а на души. Камни привязывает Верховенский к трупу Шатова, чтобы не всплыл. В названии Петровской земледельческой заложены возможность революции и невозможность земледелия: булыжник не его орудие.
А в имени «Петровская лесная» наглядна оппозиция камня и дерева, традиционно, чтобы не сказать банально, означающая оппозицию русских столиц. «Мы пустим пожары», – обещает Верховенский и продолжает: – «И взволнуется море, и рухнет балаган, и тогда подумаем, как бы поставить строение каменное… В первый раз! Строить мы будем, мы, одни мы!»
Достоевская метафизика яснеет в метафизике Петровского, этой модели Петербурга. «Строение каменное», которое Петр Верховенский думает ставить «в первый раз», соотносимо с мыслью Петербурга о себе – и о Москве как деревянной.
Сама Москва давно помыслила себя иначе. Как замечает Михаил Одесский, в древних текстах образ каменного града и первого из каменных кремлей, московского, отождествлялся с именем Петра-митрополита. Москва есть первый русский град Петров.
Жертва
Убитый Верховенским Шатов и прототип его с красноречивым именем Иван Иванович Иванов суть жертвы в основание русского коммунизма. Первая жертва революционного террора, с самого начала обратившегося на своих.
Но если Разумовское – модель Санкт-Петербурга, «Бесы» могут заключать иносказание строительной мистерии. Тогда и Шатов служит маской третьего лица.
Строительная жертва Петербурга – царевич Алексей, убитый собственным отцом. Стыдливая могила Алексея – подлинно краеугольный камень Петропавловского собора петербургской крепости. Важно, что этот камень лег в начало Петербурга раньше, чем другой – гроб самого царя Петра.
Если Петром двигала мысль, что Константин Великий обосновал свой Новый Рим, Империю и город, казнью сына, Криспа, – то суд по делу Алексея был предрешен и повороты следствия имели мало смысла.
И если та же мысль преследовала Грозного: «Вспомяни же и в царех великого Константина, како, царствия ради, сына своего, рожденного от себе, убил есть!» – убийство царевича Ивана обретает новую, метафизическую доказательность и страшный смысл. Прибавить песню «О гневе Грозного на сына» с ее смертным приговором царевичу.
Кровавые строительные жертвы были вызовом Рима Четвертого Москве, Константинополю и Риму христианскому. Город и царство христиан в подобных жертвах не нуждаются, поскольку на кресте принесена последняя из них.
В том и отличие тирана от вообще жестокого правителя, что первый полагает человеческие жертвы необходимыми для исполнения истории. Для продолжения или для окончания ее. Притом не гекатомбы жертв служат критерием тиранства, а отношение тирана к смыслу жертвы, даже единичной.
Ложный Петр
Согласно принятой интерпретации романа «Бесы» (автора которой даже трудно указать определенно), в образе Петруши Верховенского изобличен некий верховный лже-апостол, лже-Петр антихристовой церкви. Петруша ищет антихриста в получеловеке-полузвере Ставрогине, поскольку сам не человек, а мелкий бес. Два камня на ногах и голове убитого им Шатова суть бесовское пародирование и бесовское же двоение евангельского камня церкви («Ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее.» – Мф. 16:18).
Строительная жертва в основание антихристовой церкви – человеческая. Если апостол Петр сам выбрал способ своего распятия, а в основании московского собора сам приготовил себе место Петр митрополит, – то Верховенский жертвует другого человека. И убегает, уезжает с места. Петруша противостоит равно Петру митрополиту и апостолу Петру. Окаменелый труп есть камень ложный, и ложно носит имя Камня Верховенский.
Механику подмены раскрывает Петербург, когда от покровительства апостола Петра бежит под патронат царя-тирана с тем же именем, покоящегося в соборе рядом с тем, кого убил.
Нелицемерная самоотдача предстательству апостола Петра спасительна для Петербурга.
Вот вывод из романа «Бесы» как исследования опричного пространства тот же: всякая опричнина есть опыт ложно понятого Рима. Рима мнимого Петра, Петруши. Языческого Рима, обоснованного то братоубийством, то сыноубийством.
Сказания о начале Москвы
Неслучайно Сказания о начале Москвы с их человеческими жертвами явились в преддверии Нового времени. Если верно, что город обязан ими киевской учености, распространившейся при первых Романовых, – то ведь это ученость не только греческого, но и латинского, римского корня.
Этого корня, в сущности, боярин Кучка и убиваемый в другом Сказании, причем Кучковичами, Даниил Московский, в действительности мирно умерший спустя век с четвертью после убийства Боголюбского.
«Поистинне же сей град именуется третий Рим, – прямо заключает одна из Повестей, – понеже и над сим бысть в начале то же знамение, яко же и над первым и вторым; и аще и различно суть, но едино кровопролитие».
Автор подразумевает убийство Рема, а не распятие апостола Петра. Если по истине, подобный град был бы Четвертый, а не Третий Рим.
Четвертому не быть
Языческая реставрация – наглядный факт петровской революции. Лефортовский дворец, царская резиденция, был «освящен» во имя Бахуса, римско-языческого Вакха, Диониса. «Святил» дворец князь-папа Всепьянейшего собора, всешутейший патриарх всей Яузы и Кукуя Никита Зотов, при котором царь был протодьякон Питирим. И это в час войны с османами за путь к Святой Софии.
Через двенадцать лет на Пруте еще легко отделались: священная империя не может продвигаться к цели, если император профанирует священное. Убыль сакрального начала перерождала империю в колониальную, которой оказалось легче утвердить себя оружием в пределах даже католических и протестантских, чем реставрировать пространство византийской ойкумены.
Вослед Четвертому Ивану, Первый Петр с мыслью о Первом Риме угодил в Четвертый, которому не быть. Царство Петра наследует опричнине царя Ивана и предшествует коммунистическому и антихристову царствам.
Если Петровское – модель всякой опричнины, то достоевские Скворешники – модель модели, опосредование для осторожного исследования. Круг, где пробирные бесы и бесноватые отправляют черную мистерию, изничтожая людей, себя и друг друга в попытке загатить омут под черную церковь и хоть никото́рый, но Рим.
Вид имения Петровское-Разумовское. Гравюра конца XVIII века
Не страшно
Степан Трофимович, еще один герой романа, убегает из усадьбы подъездной аллеей, через поле, на железную дорогу. Это описан путь из Разумовского на полустанок того же имени.
Только из Разумовского бежать не нужно: оно отбелено усилиями Достоевского. Роман которого есть труд изгнания бесов, труд экзорцизма.
Живой камень, или Имя Петр – 3
Памятник Достоевскому, Мариинская больница
Памятник Достоевскому перед Мариинской больницей. Старое фото
Глава I. Предстоящий
«Старый» Достоевский
Что делает скульптуру Достоевским? Лишь портрет и подпись. Не будь ее, будь непохож или предельно обобщен портрет, мы бы могли предположить любое имя из возможных, намекаемых позой ли, жестом, драпировками, стилем ваяния.
На Новой Божедомке, во дворе Мариинской больницы, где в служебной квартире отца родился Достоевский, стоит подписанный ему гранитный памятник апостольского образа.
Мариинская больница в Москве. Фото 1914
У многовидного, как подобает изваянию модерна, Достоевского главенствующий вид – явно иконный, в правом (от зрителя левом) полуобороте. Главенствующий в замысле и в постановке монумента: закрепленный обращением на улицу, с больничной колоннадой позади. И полуоборот, и преклонение спины и головы, и замкнутые руки на груди, и аскетические драпировки, и характерный силуэт – всё переносит в деисусный ряд иконостаса. Регистр, на высоте которого святые, согбенные в молитвенном заступничестве за ответчиков Последнего суда, стоят перед престолом Славы.
За ближайшими к престолу Богоматерью и Предтечей в греческом деисусе предстоят апостолы из лика двенадцати, а в русском мыслимы и Павел, и вселенские отцы.
Возможно ли установить тайное имя монумента, названного Достоевским?
Трилогия Меркурова
В 1911 году скульптор Сергей Меркуров начал гранитную трилогию: Толстой (теперь стоящий на Пречистенке, в саду толстовского музея), Достоевский, Владимир Соловьев. Последний изображен аллегорически, вне сходства, переназван «Мыслью» и в итоге установлен на могиле автора.
В 1918 году все трое вышли в город на призыв «монументальной пропаганды». Достоевский остановился сразу за дверями мастерской Меркурова, в аллее Цветного бульвара, откуда через восемнадцать лет ушел на нынешнее место.
Происхождение мастера
Скульптурный Достоевский помнит о романике и готике. Меркуров сознавал, что происходит как ваятель из готики, повенчанной с Роденом. После учебы в Академии художеств Мюнхена ваятель долго жил во Франции, где изучал соборы Нотр-Дам и Шартрский.
С детства скульптор остался впечатлен церковными рельефами Армении. Писал, что над его искусством надстояли два рельефных ангела с фасада церкви в родном Адрианополе (Гюмри). Меркуров был армянский грек. Меркуровское чувство камня врождено Арменией, чувство священного письма сочтем врожденно-греческим.
Кумир и образ
Арменика, романика и готика, когда на них пришелся выбор позднего художника, хотят вернуть скульптурный образ в лоно храма. При этом слово образ хочет возвратиться из словаря художества и снова означать священное изображение, перед которым творят молитву. И отличаться от кумира, перед которым невозможно поклонение, кроме языческого и гражданского.
Скульптурный образ в христианскую эпоху выпростался именно из храмовой стены. В храме скульптура обрела санкцию Духа – и санкцию Церкви, поначалу державшей эту рубрику искусства под сомнением. Цветение армянской, романской, готической, барочной храмовой скульптуры означает, что обе санкции совпали; что были, видимо, получены, а не присутствовали изначально. Получены для проповеди и для продолжения сакрального пространства, даже в демонических изводах.
Представить путь скульптуры от Средневековья как историю телодвижений собирательной фигуры. Вот, однажды отделившись от стены, она становится в пространстве храма; вот выходит в двери, держась уступов перспективного портала, цепенея впечатлениями улицы; немного отступает от стены, прямится; наконец, становится на площади.
Это прошли века.
На площади фигура могла бы оставаться воплощенной проповедью, с чем и была туда допущена. Но нет, уход из храма оказался выходом из-под контроля, потерей связи со стеной. Потерей обязательной, родной стены. А главное, потерей санкции. Санкции Духа, без которой монументы оживают лишь как мертвецы.
Ища свое Средневековье, ваятели модерна, как прежде них ваятели барокко, взыскали, самое большое, тайну претворения художественных образов в священные, самое малое – тайну проступания вторых за первыми.
Смиренные
Предпочитая положение согбенности, смиренники московского модерна – «старый» Гоголь, «старый» Достоевский – словно призывают на себя, очерчивают в воздухе, едва не проектируют параболу: печуру, нишу, арку, свод. Лишенные «четвертого фасада» – вида сзади, Гоголь и Достоевский предвидят возвращение к стене, если не в стену. К стене, в которую ушел Гоголь; к стене, из которой вышел Достоевский.
Святой Петр. Рельеф портала. Аббатство Св. Петра в Муассаке, Лангедок, Франция
Меркуров, вообще охотно говоривший о себе и о своих работах, признавал свою и их архитектурность. Если согбенность Достоевского чрезмерна для деисуса, это скульптурная чрезмерность и ее принужденность архитектурой.
Которая сама бывает принуждаема скульптурой. Знаменитый опекушинский эффект, когда чтоб встретиться глазами с Пушкиным, необходимо отойти довольно далеко и там увериться, что он беседует поверх толпы с одним тобой, – не только выдающийся прием, но очерк крупной площади. Так Пирогов чертит своим высоким взглядом амфитеатр, какого нет на Пироговке. Радиус, угол взгляда изваяния могут служить орудиями сноса или строительства вокруг, и даже рычагами передвижки самого кумира.
Взгляды «старых» Гоголя и Достоевского встречаются со зрителем наедине, вблизи, в отсутствие толпы. Под ними невозможна площадь, но малое, даже закрытое пространство. И вот они ушли с бульваров во дворы своих героев. Эти дворы еще не храмы, но все же тематические, переполненные памятью, укрытые невидимыми куполами персональных посвящений пяди. Степени, ступени возвращения скульптуры в храм.
Центр вне фигуры
Меркуров говорил: «…Гранитный Достоевский – фигура о двух осях и об одном центре, причем центр вне фигуры». Действительно, центр деисуса – Иисус, судящий живым и мертвым.
Памятник Достоевскому на Цветном бульваре. Фото 1920–1930-х
(В этом смысле постановка монумента на центральной оси колоннады неточна, хотя верна архитектурно.)
Однако в некотором храме, где проповедь доверена скульптуре, центром взгляда изваяния, согбенного под сводом, может оказаться фигура прихожанина и всякого вошедшего. Такая перемена центра взгляда влечет и перемену взгляда, выражения лица изваянного. Выражения в буквальном смысле – перемену речи, высказывания лица. Теперь высказывается греховность человека. Но человека богоподобного, в котором образ Божий может быть почтен фигурой предстояния.
Поэтому возможно встать под взгляд фигуры, нареченной Достоевским. И, перефразируя Меркурова, сказать, что у нее два внешних центра: Бог и человек.
Гоголь и Достоевский
Поэт Сергей Городецкий писал в 1915 году, под впечатлением визита в мастерскую Меркурова: «…Достоевский трактован как философ-аналитик, острым взором рассекающий мир, пронзающий своим взглядом, проникающий бездны человеческого духа…» Достоевский в этом впечатлении поистине колеблется над бездной.
Как и бездна Гоголя, это ночная, может быть внезапно явленная бездна, вызвавшая Достоевского в халате и в домашней обуви на босу ногу.
Того, что видит Достоевский, мы не видим, как не видим горящих в печке Гоголя тетрадей. Но став на точку взгляда Достоевского, мы понимаем: бездна в нас. И раскрывается нам в то мгновение, в которое явилась перед Достоевским. Так проповедуют вошедшим храмовые изваяния.
Это не то же самое, что в гоголевском взгляде оказаться горящими листами. Во взгляде Достоевского мы остаемся или становимся собой, как бы страшно нам с собой ни стало.
Апостольское притязание позднего Гоголя оправдано успехом проповедничества Достоевского. Вот кто, пожалуй, написал тома́ второго то́ма «Мертвых душ», соединив роман и проповедь, пресуществив ходульные, зомбированные фигуры гоголевских положительных героев в живые образы, – словом, стяжав для них ту благодать, которую Гоголь испрашивал и не стяжал. Гоголь Андреева, запечатленный накануне смерти, видящий безблагодатность своих усилий, утешен апостольством меркуровского Достоевского.
Недаром у фигуры «Гоголь» нет другого имени, или оно потаено особенно глубоко. Наоборот, другое имя изваяния, подписанного Достоевскому, таится среди многих явных.
Иконографический анализ монумента между тем почти исчерпан. Вероятно, он указывает только область поиска.
Но не испробован анализ краеведческий.
Глава II. Петр и Павел
Мариинская больница
В перечне «монументальной пропаганды» Достоевский был чужак не меньше, чем апостол. Уборка памятника с глаз стала вопросом времени и состоялась в 1936 году.
Однако передвижка монументов не всегда напрасна. На Цветном бульваре камень Меркурова стыл и терялся, на месте же рождения героя, притом оформленном хорошей, помнящей архитектурой, потеплел, нашелся.
Мариинская больница названием и замыслом обязана императрице Марии Федоровне, а наружностью – проекту Джакомо Кваренги, данному из Петербурга и осуществленному Жилярди-старшим в 1804–1806 годах.
Благотворительность императрицы посвящалась памяти ее супруга Павла. Поэтому больничный храм, укрытый за колонным портиком и выступающий на заднем, парковом фасаде, посвящен апостолам Петру и Павлу. В нем был крещен с именем Федор сын лекаря больницы Михаила Достоевского.
Над достоевскими двором и домом надстоят святые Петр и Павел. Центр дома оказался храмом, и блуждавший камень Меркурова встал перед ним, словно храмовый образ при входе.
Это Москва, подобно скульптору, продолжила работать с камнем, вопрошая его об имени, таящемся, как до поры таится в камне самый образ.
Нельзя сказать наверное, что скульптору было открыто это имя. Оно открылось городу.
Так; но которое из двух?
Петр или Павел?
Когда бы монумент увидела за сотню лет императрица Мария, в нем, за ним мог быть опознан апостол Павел. Церковь больницы в Петербурге посвящена лишь Павлу. (Но, конечно, петербуржцы называли храм то Павловским, то Петропавловским.)
За Павла поначалу говорит и правый полуоборот фигуры. Это место Павла в русском деисусе, слева от Христа, а справа – место Петра.
Но в строгом византийском деисусе Павел, как апостол не из двенадцати, отсутствует. А на иконах Петра и Павла, в композициях молитвенного предстояния Христу, расположение апостолов взаимообратимо.
Быть может, ключ к разгадке имени – в замке рук Достоевского, где нет ключей от рая, но где они предполагаются традицией?
Живой камень
Материал ваяния свидетельствует за Петра. Конечно, выбор камня против бронзы или чугуна не уникален для скульптуры, а для Меркурова обыкновенен, лучше сказать принципиален: с металлом скульптор не работал. Но этот камень отвечает переводу имени Петр.
В Первом соборном послании апостол Петр, в сущности, возвращает имя Камня Церкви Самому Христу – «камню живому, человеками отверженному, но Богом избранному, драгоценному», «который отвергли строители, но который сделался главою угла» (I Петр, 2: 4, 7). Это же имя Павел отдает священству: «И сами, как живые камни, устрояйте из себя дом духовный, священство святое, чтобы приносить духовные жертвы» (I Петр, 2: 5).
Образец священства, апостол Петр есть живой камень.
Но и апостол Павел – образец священства.
Прыжов
Достоевскому было неполных семь лет, когда в семье швейцара Мариинской больницы родился Иван Прыжов – будущий член «Народной расправы», Толкаченко в романе «Бесы». Автор и персонаж росли в одном дворе, но не общались.
Ко времени падения Прыжов был состоявшимся писателем, этнографом, автором непочтительной книги о московских юродивых и «дураках».
Защита Прыжова в суде строилась на допущении, что он вместо Ивана Иванова мог сделаться жертвой Нечаева. Прыжов, однако, сделался участником убийства.
Когда-то петрашевец Достоевский стоял над бездной, в которую Прыжов упал. Халат меркуровского персонажа в толковании «монументальной пропаганды» – арестантский, на Цветном бульваре памятник открыли 7 ноября. Но и в такой интерпретации он видит бездну.
Это минута обращения. Тема архетипически восходит к Савлу, становящемуся Павлом.
Русский Пьеро
«Известно ли вам, что мой Достоевский вернулся на родину? – интриговал Меркуров в старости. – Недавно побывал у меня в мастерской вместе со своей женой.»
Вернулся Александр Вертинский, послуживший моделью. В семейном архиве Меркуровых есть две фотографии позирующего Вертинского, датированные 1914 годом и заверенные скульптором. (Датировать работу 1913-м поэтому неверно.)
Если Достоевский оставляет впечатление, так сказать, страстного бессилия, – оно исходит от Пьеро.
Имя Пьеро есть огласовка имени Петр. Жонглеры, комедианты и шуты на старом Западе считали апостола Петра своим патроном. Средневековье полагало, что лицедей спастись не может, не допускало его к причастию, а мертвого – в ограду кладбища. Преодоление этого мнения запечатлелось во французском фабльо, по фабуле которого жонглер, приставленный посмертно к адскому котлу, проигрывает в кости спустившемуся в ад апостолу Петру, и тот уводит грешников, стоявших на кону. После чего дьявол отказывается принимать жонглеров в ад и заявляет, что теперь ими займется Петр.
Вертинский после революции и в знак ее прихода придумал маску Черного Пьеро. Прозвание Вертинского «Русский Пьеро» приобрело тогда зловещий смысл. Живой камень, памятник Достоевского способен повторить и это, красочное свойство модели: когда в тени, во встречном солнце или под дождем и после светлый от природы гранит Меркурова темнеет, – образ развоплощается в свою модель.
Вертинский позирует для памятника Достоевскому. Фото из семейного архива Меркуровых. 1914
Сделанный с белого Пьеро в 1914-м, явленный в черном 1918-м, камень Меркурова разметил пограничье белого и черного, стал на пороге апокалипсиса революции.
Петр при дверях делает их вратами рая и путем спасения. Пьеро актерствует с собственным раем за спиной, с собственной бездной под ногами. Только ключи от рая потеряны. Потеряна невеста, Коломбина, уведенная коварным Арлекином. Может быть, старая Россия. Руки, только что тянувшиеся к ней, взяты в замок.