— Тебя это не касается! — сердито восклицаю, однако Марсель меня как будто не слышит. Продолжает надвигаться на Пашу.

— Сначала в школе подкатил, теперь это. Чё за херня?

— Подкатил? — Паша выгибает бровь.

— А как эту дичь ещё назвать?

— Ты давай предъявы кидай обоснованно, — хмуро отзывается брюнет.

— Я щас обосную, — кивает Абрамов, в следующую секунду на него бросаясь.

— Стой! — пытаюсь схватить его за футболку, но ткань выскальзывает из пальцев.

Что тут начинается… Кошмар!

Сперва Марсель бьёт Пашу. Затем Паша, разозлившись, тоже бьёт его по лицу.

— Перестаньте! — пытаюсь перекричать музыку.

А эти двое… Они остервенело дерутся. Катаются по полу и поочерёдно дубасят друг друга. У обоих ведь дури с лихвой.

— Марсель!

Хочу вмешаться, но Ромасенко хватает меня сзади, не позволяя осуществить задуманное.

— Отпусти! — отчаянно вырываюсь, пока Максим оттаскивает назад.

— Не лезь, Джугели! Наделала делов итак уже.

— Марсель, прекрати! — ору во всё горло.

Мне так страшно! Я и представить не могла, что он посмеет устроить нечто подобное здесь, на дне рождения собственного друга.

— Помогите, ребят! — слышу взволнованный голос Филатовой.

— Разнимите их, пожалуйста! — молю со слезами на глазах, и под конец песни это, к счастью, происходит. На помощь приходят Петров, Свободный, Котов и Чижов.

Денис тащит Абрамова к выходу из гостиной. Последние двое остаются с Горьким.

— Угомонилась, мать твою!

— Отстань от меня!

Наступаю Ромасенко шпилькой на ногу и под аккомпанемент отборной нецензурной брани получаю долгожданную свободу.

Протискиваюсь сквозь толпу.

Вижу, что именинник сидит на полу, прижимая ладонь к носу.

У него кровь…

Господи! Всё из-за меня! Это я виновата!

Филатова даёт ему платок. Чижов наклоняется. Что-то спрашивает.

Это последнее, что визуально перерабатываю. Потому что дальше я направляюсь на улицу. Именно туда, куда Денис повёл зачинщика драки.

Бах-бах-бах.

Сердце нещадно тарабанит о рёбра.

Дрожу вся. Трясусь. Плачу. Катятся по щекам жгучие слёзы.

Не могу прийти в себя от случившегося.

Шок. Ужас. Растерянность.

Именно такой коктейль эмоций испытываю, когда выхожу на задний двор.

— В руках себя надо держать, братан, — слышу голос Свободного.

Парни замечают меня. Оба молчат, пока иду к ним.

Абрамов сидит на бетонных ступеньках. Денис стоит напротив.

— Дай нам поговорить, пожалуйста, — обращаюсь к нему.

— Тата, не лучший момент.

— Денис…

Взглядом выражаю то, что не могу сказать. Ибо всё ещё плохо соображаю, пребывая в состоянии глубочайшего потрясения.

— Не надо вам сейчас разговаривать.

— Дэн… — доносится сухим и жёстким тоном.

— Как знаете, — махнув рукой, парень всё же оставляет нас наедине.

За ним бахает дверь, и проходит энное количество времени, пока я собираюсь с мыслями, слушая, как фоном шумит дождь.

Опять.

— Чё хотела… — максимально недружелюбно произносит Марсель.

Решаюсь на него взглянуть.

Абрамов смотрит прямо перед собой, поигрывая при этом желваками. Взъерошенный. Заведённый. Злой. Белоснежная футболка таковой уже не является. Испачкана в крови. (Его или Пашкиной не знаю). Костяшки пальцев сбиты. На лице ссадины. Скула потемнела. Губа разбита.

В груди становится так невыносимо тесно и больно…

— Что с тобой происходит? — начинаю этот разговор, задыхаясь от затопившего отчаяния.

Поворачивается ко мне. Столько в глазах ненависти пылает!

— Что ты творишь, Марсель? С ума сошёл совсем? Как с цепи сорвался! На друзей бросаешься!

— Со своими друзьями я как-нибудь сам порешаю.

— Я пригласила Пашу. Я! — повторяю громче, делая на этом акцент. — За что ты его ударил?

— Он знает за что, — расправляет испачканную футболку. Правый кулак осматривает, сжимая-разжимая.

— Ты перестал готовиться к экзаменам. Совершенно на учёбу забил! Устраиваешь постоянные дебоши в школе. Шатаешься по городу. Ездишь на своём мотоцикле, как ненормальный.

— И? Дальше что? Какое твоё дело?

— Ты грубишь всем вокруг. Дерёшься! Уже и со своими причём, — добавляю, сокрушаясь. — Огорчаешь родителей, а у них ведь только малыш родился!

— Тебя волнует?

— Что с тобой, Марсель? Где тот парень, с которым я дружила? — беспомощно глотаю солёные слёзы.

— Нет его больше.

— Не говори так!

— На черта ты сюда притащилась?

Встаёт. Морщится, поднимаясь. До рёбер неосознанно дотрагивается.

— Что ты делаешь со своей жизнью, объясни!

— Объяснить? Кому? Тебе? — прищуривается и невесело усмехается. — С какой стати?

— Потому что я за тебя переживаю!

— С чего бы? — шагает в мою сторону, вынуждая отступать назад.

— Ты не чужой для меня человек! — кричу ему в лицо.

— Неправильный ответ, Джугели, — качает головой. — Он меня не устраивает. Попробуй ещё раз.

— Ты собираешься объясняться?

Уровень тревоги подлетает в самый верх шкалы, когда спина упирается в стену.

— Сначала объяснишься ты, — напирает. — Какого за меня так сильно печёшься? М?

— Марсель…

Мне не нравится, когда он в таком состоянии. Я начинаю дико паниковать.

— Стоишь тут, трясёшься, слёзы льёшь… — внимательно рассматривает моё лицо.

— Я… Испугалась.

— За кого из нас двоих? — уточняет, провоцируя.

— Хватит, перестань! — предпринимаю попытку вывернуться и отступить в сторону, но он не позволяет мне этого сделать. Возвращает на место, удерживая за плечи.

— Тормози. Раз уж пришла…

— Чего ты хочешь? — бросаю сердито.

— Скажи мне, Джугели, — наклоняется ещё ближе. Едва носами не касаемся.

— Что сказать?

— Что ни хрена тебя не волнуют все те девчонки, которых видела со мной.

— Вообще не волнуют! — выталкиваю упрямо.

— Скажи, что не ревновала.

— Не ревновала, — вздёргиваю подбородок.

— И не ревела ночами в подушку.

— Не ревела, — подтверждаю уверенно.

Он кивает и неотрывно травит меня глазами, а потом…

— Мне крышу рвёт, Джугели. Из-за тебя.

Его признание такое ненужное. Неправильное!

— Замолчи, пожалуйста, — прошу я тихо.

— Ты права. Мне звездец. Я не нахожу себе места. Не могу спать. Есть. Учиться. Видеть эти твои фотографии с женихом, — кривится.

— Марсель…

— Знаешь, как херово мне было в новогодние каникулы? Я ведь каждую минуту представлял, что ты с ним.

— Прекрати.

— Что он трогает, обнимает, целует и ещё что похуже, — стискивает челюсти до зубовного скрежета.

— Ну хватит.

Дёргаюсь.

Безуспешно.

— Скажи. Отказала мне, потому что так надо и будет правильно?

— Абрамов, прекрати! Не надо развивать эту тему дальше. Я против!

— Скажи, что ничего ко мне не чувствуешь. Ровным счётом ничего, — повторяет, обдавая висок горячим дыханием.

— Марсель…

— Давай, солги, — открыто провоцирует, сильнее сжимая плечи пальцами. — Глядя в глаза солги, Джугели!

— НИЧЕГО, НИЧЕГО! ОТПУСТИ! — зажмурившись, отворачиваюсь и бьюсь, трепыхаясь, словно птица, попавшая в клетку.

— Докажи.

Сообразить не успеваю, что означает это его «докажи».

В следующее мгновение моя голова ударяется о кирпичную стену, а его губы касаются моих…

Нет-нет-нет!

Но поздно.

Происходит, по меньшей мере, катастрофа вселенского масштаба.

Марсель зажимает в ладонях моё лицо и целует. Целует так горячо, пылко и отчаянно!

Подавляя этой своей сумасшедшей, бешеной энергией.

Ураганом невиданной силы на меня обрушиваясь.

Впитывая в себя тот дикий ужас, который я испытываю.

Боже мой…

Оторопев, обездвиженная и в край потерянная, медленно погибаю от того, насколько пугающе волнительно и остро ощущается моя с ним близость.

Нервы, натянутые словно канаты, трещат.

Лёгкие напрочь лишены воздуха.

Сердце, сбившееся с ритма, стучит и грохочет в груди как дикое. Пульсирует надрывно. Обливается кровью, жгучей кислотой шарахающей по венам.

Оттолкнуть пытаюсь. Воспротивиться. Противостоять.

Но разгорячённый дракой парень и не думает останавливаться. Он удерживает меня в том же невыгодном положении и настырно продолжает мучать мои губы, своим неистовым напором буквально вынуждая их раскрыться.

Нельзя-нельзя-нельзя!

Голос разума кричит и бьётся во мне истерикой, однако я, уставшая с Ним бороться, в какой-то момент просто сдаюсь и допускаю то, чего никогда не должно было между нами случится.

Отпустив ситуацию, я позволяю Марселю поцеловать меня так, как он хочет. По-взрослому. Вызывающе. Откровенно.

Тут же жалею о своём решении, ведь едва это случается, сбой в организме дают сразу все системы.

SOS!

Глохну и слепну одновременно.

Беспомощно вцепившись в его предплечье, зажмуриваюсь до белых точек, мерцающих в темноте короткими вспышками.

Его язык касается моего и двигается провокационно-чувственно, цепной волной вызывая неконтролируемую дрожь в теле.

В нём происходят невероятные, совершенно необъяснимые химические реакции.

Вкус и запах заполняют всё моё существо.

Безвозвратно поражаются смертельным вирусом одна за другой клетки.

Что-то настолько болезненно прекрасное ощущаю…

Порхают в животе встрепенувшиеся бабочки, о существовании которых я и знать не знала.

Мысли уплывают. В голове дурман. Она кружится.

Мычу, упираясь ладонью в широкую, напряжённую грудь.

Дыхание парня с шумом срывается, а пальцы, скользнув вдоль скулы, опускаются на шею и продвигаются к затылку, зарываясь в волосы.

Целует. Целует. Целует.

Так по-разному!

Грубо и ласково.

Требовательно и нежно.

Отчаянно и губительно страстно.

Господи, прости меня! Клянусь чем угодно, что не хочу давать ему ложных надежд, но… Прости-прости!

Лишь, чтобы запомнить.

Чтобы запечатлеть в памяти и оставить это себе.

Пусть потом загрызут муки совести.

Хочу.

Всего один раз, пожалуйста…

Поддавшись необъяснимому порыву, с жаром сердито и горячо ему отвечаю, эгоистично проживая тот калейдоскоп незнакомых, сокрушительно ярких эмоций, в который нас с ним вихрем закручивает.

Солги мне.

Придётся, ведь выхода нет. Как нет будущего у того, что сейчас между нами происходит.

Всё, Тата. Всё…

Подловив момент, ловко уворачиваюсь вправо.

Марсель, судя по всему, отлетевший напрочь, тут же приникает губами к моей шее, жадно её лаская.

— Хватит, Абрамов!

Не знаю, откуда силы берутся. Видимо, лютая паника приходит на помощь.

Отталкиваю его от себя так резко, что он попросту не успевает среагировать.

— Я сказала, прекрати! — смотрю на него зло, ощущая, как безбожно пылает моё лицо.

— Джугели, — произносит, рвано дыша.

Глаза пьяные, дурные. Взгляд расфокусированный.

Снова приближается.

Пальцы с опухшими костяшками тянутся к моему лицу, но в этот раз я не позволяю себя трогать.

Тяжёлую, хлёсткую пощёчину ему отвешиваю.

— Заслужил, признаю, — кивает.

— Не смей так делать.

— Захочу и буду, — произносит с вызовом.

— Нет, Марсель.

Только сейчас в моё затуманенное сознание врываются посторонние звуки. Шум дождя. Порывы ветра.

— Никогда больше. Ты понял? — нервно вибрирует севший от напряжения голос. — Я тебе не эти твои одноразовые подружки! Не нужно так со мной обращаться!

— Не сравнивай себя с ними. У нас всё будет по-другому, обещаю.

— Ничего у нас с тобой не будет.

— Из-за того, что дала слово отцу?

Молчу.

— То есть собираешься повторить судьбу своей матери? — спрашивает вдруг.

— Что ты несёшь? Причём здесь она?

— Всё к тому идёт, разве нет? — цедит сквозь зубы.

— Причём здесь она? — повторяю, разозлившись.

— Притом, что её вот также выдали замуж против воли.

— Прекрати!

— Она не любила твоего отца.

— Замолчи!

— Ты так боишься подвести его, но знаешь ли на самом деле, чью идеологию рьяно чтишь? — опирается ладонями о стену, вновь загоняя меня в ловушку.

— Что это значит?

Обнимаю себя руками в защитном жесте.

Мне совсем не нравится этот разговор.

— Это значит, что тебе пора снять грёбаные розовые очки и раз никто до сих пор этому не посодействовал, пусть правду ты услышишь от меня.

— Какую правду? — выталкиваю недовольно.

— Эдуарду Зарецкому нужна была должность губера. Семья твоего отца могла подсобить ему в этом. Улавливаешь, к чему клоню? Амиран затребовал Настю в качестве платы за помощь. И плевать ему было на то, что девчонка только-только пережила похищение. Личные амбиции оказались куда важнее.

— Откуда тебе известны такие подробности? — растерянно моргаю, ошарашенная полученной информацией.

— Брак твоих родителей — не более, чем выгодная сделка. Потому ничем хорошим он в итоге не закончился. Мать страдала рядом с тираном.

— Не называй его так.

— А как называть человека, насильно удерживающего рядом с собой женщину?

— Это ложь!

— Алё! Твой отец обвинил её в смерти первого ребёнка. Не выпускал из дома. Не разрешал приезжать к родителям в Красоморск, иметь подруг и общаться с кем-либо.

— Потому что она связалась с Климовым!

— Нет. В твоей голове искажены факты, Тата. С Даней твоя мать встретилась уже тогда, когда танцевала в Большом.

— Неважно. Она предала мужа! Ничто не может оправдать этот поступок!

— Ты чересчур категорична.

— Категорична??? Она променяла отца на беглого уголовника!

— На того, кого любила.

— Защищаешь её?

Его реплики совершенно сбивают с толку.

— Что потом было, знаешь? Папочка рассказал про переезд в Грузию?

— Конечно рассказал! У нас нет друг от друга секретов.

— Нет секретов? Да ладно? — выражает явное сомнение на этот счёт. — То есть ты в курсе того, что он регулярно поднимал руку на твою мать? И про то, что закрыл её в психушке знаешь тоже, верно?

— Она была невменяема. Пыталась от меня избавиться. Это была вынужденная мера!

— Охренеть, Джугели, поражаюсь тому, как грамотно твой папаша всё обставил! Пять баллов! Взять силой, а потом удивляться, из-за чего жена не хочет этого ребёнка.

Что?

Мой мозг наотрез отказывается воспринимать всё, что он говорит.

— Не понимаю, зачем? Зачем поливаешь грязью моего отца?

— Я лишь хочу, чтобы ты трезво оценила ситуацию, в которой оказалась твоя мать, и не наделала похожих ошибок.

— Думаешь, я поверю мерзким слухам, порочащим его имя? — отрицательно качаю головой.

— Мерзким слухам?

— Ты ведь откуда-то это принёс.

— Считай, что от первого лица принёс.

— От первого лица? — даже не пытаюсь скрыть своё недоумение.

— Я знаком с твоей матерью. Знаком и с Климовым. Он — вовсе не дьявол во плоти, ясно?

— Знаком? — шёпотом отзеркаливаю. — Но как…

Шок, который я испытываю, перекрывает всё то, что случилось ранее.

— Прикинь, Джугели, как тесен мир? Много лет назад мой батя летал в Грузию с друзьями. Чтобы вытащить из дурдома твою мать.

— Ян Игоревич… Твой отец был среди тех бандитов? — заикаясь, озвучиваю вслух своё предположение.

— Не навешивай ярлыки. Бандит, не бандит, а в тюрьме не сидит как твой.

— Я…

Слёзы застилают глаза.

Внутри меня смятение и неразбериха. Всё происходящее кажется нереальным, дурным сном.

— И кстати, твоя мать долгое время вообще не знала о твоём существовании. В психушке ей сообщили, что ребёнок умер. Угадай, чьими распоряжениями они руководствовались.

— Неправда. Всё это неправда, — закусываю до крови губы и трясу головой.

— Понимаю, тебе очень больно, но ты должна была всё это услышать, Тата.

— Не трогай меня! — вырываюсь, когда пытается ко мне прикоснуться.

— Я — не враг. Ты живёшь во лжи. Все вокруг тебя обманывают и это неправильно.

— А ты? — срываюсь на крик. — Что насчёт тебя, Марсель? Разве ТЫ меня не обманывал?

— Я…

Теряется.

В глазах отражается чувство вины.

Запускает пальцы в копну кучерявых волос.

— Дружил со мной, да? — невесело смеюсь. — Молчал обо всём столько времени!

— Тата…

— Чёртов предатель!

Оттолкнув, выхожу под проливной дождь. Он следом. Нагоняет. За руку хватает, разворачивая к себе.

— Я боялся, что ты от меня отвернёшься. Возненавидишь мою семью за то, что они поддерживают сторону твоей матери.

— Пусти! — выдёргиваю руку. — Именно это я и чувствую. Ненавижу тебя! — выдыхаю тихо, но яростно.

— Тата…

Разворачиваюсь. Ухожу.

Остановить пытается.

Ловит. Прижимает спиной к своей груди.

Удерживает рядом с собой, намертво стиснув в железных объятиях.

— Отпусти! — вырываюсь, рыдая. — Видеть тебя не хочу! Ненавижу! НЕНАВИЖУ! — ору так громко, как могу.

На улице появляется кто-то ещё.

Не разбираю лиц.

Просто убегаю оттуда, когда с чьей-то помощью удаётся освободиться из захвата Абрамова.

Мокрая, скользкая трава под ногами.

Высокие ворота.

Калитка.

Темно.

Дождь лупит стеной.

Пустая дорога в свете луны блестит чёрным, гладким полотном.

Снимаю туфли, и босиком шагаю по ней, утопая ступнями в холодных лужах…


Глава 44





Бабушка накидывает плед мне на плечи и взволнованно расспрашивает дядю Петю о случившемся.

— Не знаю, Алиса Андреевна, что там у них произошло, я подобрал девочку на дороге. Она шла по ней босиком и плакала.

— Господи Боже… Ты вся дрожишь, милая. Нужно переодеться в сухую одежду, иначе совершенно точно заболеешь.

— Где дед? — спрашиваю требовательно.

— В кабинете. Тата, скажи, пожалуйста, в чём дело, — смотрит на меня крайне обеспокоенно.