– Я думала, пришла его сестра. Вы немного похожи, только у нее волосы темные и длиннее, чем у тебя. И нос вроде другой. У меня зрение уже не такое, как раньше.

В эротике Брюсова есть глубокий трагизм, но не онтологический, как хотелось думать самому автору, – а психологический: не любя и не чтя людей, он ни разу не полюбил ни одной из тех, с кем случалось ему «припадать на ложе». Все женщины брюсовских стихов похожи одна на другую, как две капли воды: это потому, что он ни одной не любил, не отличил, не узнал. Возможно, что он действительно чтил любовь. Но любовниц своих он не замечал:



– Не беспокойтесь. Меня попросили забрать кое-что из вещей. Так полиция разыскивает его сестру?



Мы, как священнослужители,
Творим обряд —



– Да, ты ее знаешь? Может, попросишь ее позвонить той милой девушке-детективу? Кажется, ее зовут Фрейя.



– Хорошо. Хотя мы не виделись целую вечность. Кажется, она уехала в путешествие. Как полиция вообще о ней узнала? Толковые ребята, верно?

слова страшные, потому что если «обряд», то решительно безразлично с кем. «Жрица любви» — излюбленное слово Брюсова. Но ведь лицо у жрицы закрыто, человеческого лица у нее и нет. Одну жрицу можно заменить другой — «обряд» останется тот же. И не находя, не умея найти человека во всех этих «жрицах», Брюсов кричит, охваченный ужасом:

Пожилая дама просияла:



– Так это ж я им рассказала. Дело в том, что я видела ее не так давно. Со связкой ключей, как у тебя. Я вышла сказать, что к двери подходит ключ с синей головкой. Подумала было, что Митчелл завел девушку, но она рассмеялась, когда я спросила, и сказала, что приходится Шону сестрой. В общем, я сообщила о ней детективу, и меня попросили направить ее в полицию. Бедняжка, наверное, даже не знает, что случилось с братом. Я увидела тебя и подумала, что это она. Извини, что побеспокоила.



Я, дрожа, сжимаю труп!



– Подождите. – Сара остановила даму, когда та повернулась, чтобы уйти. – Если вы ее снова увидите, сообщите ей мой новый номер телефона, хорошо? Мы так давно не встречались. Меня зовут Сара, вот номер.



– Сара? – смущенно переспросила дама. – Тебя зовут Сара?

И любовь у него всегда превращается в пытку:

– Да, – медленно произнесла Сара. – А что в этом странного?



– Ничего, если вдуматься. Очень распространенное имя, не обижайся, дорогая. Просто забавно, что вас зовут одинаково, но ты, конечно, и без меня об этом знаешь.



Где же мы? На страстном ложе
Иль на смертном колесе?



– Да, забавно, – улыбнулась Сара. – Меня зовут так же, как?..



– Как сестру Шона.

(Ходасевич В. С. 38).

Ну разумеется… Неизвестная женщина, конечно же, назвалась Сарой. Кто она? Незнакомка что-то спрятала, чтобы Сара нашла? Корзина для бумаг. Дверь. Выключатель. Инициалы «КА».



Когда дверь открылась, в нос сразу ударил запах чистящих средств. Сара быстро прошла по покрытому слоем грязи ковру, от которого домовладелец, очевидно, решил избавиться, к письменному столу. Опустилась на колени и провела пальцами по краям и низу столешницы, пытаясь нащупать неровность. Ей не потребовалось много времени, чтобы найти фальшивую панель в среднем ящике. Просунув ноготь в щель, Сара принялась расшатывать дощечку, пока та со скрипом не поддалась и оттуда не вывалилось что-то маленькое и круглое. Девушка подняла и с ужасом осмотрела находку. Кто-то определенно хотел обвинить Сару в убийстве. Потому что кольцо в пятнах засохшей крови принадлежало именно ей.

…У Ходасевича была несомненная злоба и чисто московская любовь к сплетням. В тот вечер разговор начался с Валерия Яковлевича. Ходасевич тотчас заметил, что Брюсов превращает двуспальную постель в бездну, то есть сделал ту же передержку, которую делают все, полагающие, что грязное белье поэта — ключ к его биографии. <…>

— У них каждую неделю по воскресеньям пекут морковный пирог, — продолжает Ходасевич, помахивая в воздухе рукой. Смысл последнего сообщения был понятен, хотя и наивен до глупости: «Уж если ты маг, то зачем же морковные пироги». Иными словами — маг должен глотать молнии и жить в ледяной пещере! (Локс К. С. 51).

Глава 17





Сара расхаживала взад-вперед по гостиной своего дома с телефоном в одной руке и окровавленным кольцом в другой. Она поняла, что в квартире Митчелла поддалась панике и поступила опрометчиво, но пытаться вернуть кольцо было поздно. И в любом случае Сара не хотела, чтобы кольцо обнаружил кто-то другой, поэтому ей пришлось прикарманить находку.

Брюсов — зачинатель, духовный вождь, организатор и первый классик символизма – стал признанным мэтром русской поэзии, непогрешимо суровым арбитром дарования и вкуса, импонировавший всей «литературе», независимо от направлений. Большой ум, сверхчеловеческое трудолюбие, колоссальная образованность, качества выдающегося организатора плантаторского типа, виртуозно-пластическое владение стихом – все было у него. Для многих была спорной только непосредственность его собственного поэтического дарования. Завороженные ученики и почитатели вознесли его на Парнасские вершины, а другие оспаривали его право быть «поэтом». <…>

Девушка выбирала между двумя номерами в списке контактов. В конце концов она глубоко вздохнула и набрала номер отца. Иного выхода не было. Сара украла с места преступления прямую улику, указывающую на ее связь с убийством. Она решила довериться Фрэнку, рассказать ему правду и принять помощь, в которой отец никогда не отказывал.

Высокий, жесткий, угловатый, всегда, даже в компании, один и вечно мрачный — он был заметен всюду. На нем была печать трагизма, обреченности. Был странен на нем длинный сюртук. К нему бы шла хламида Савонаролы. От него веяло железной волей, фанатизмом. Таким, отвлекаясь от аморализма тайных предпосылок, должен был бы быть иезуитский «генерал», — не Лойола, но Лайнес — неумолимый, сосредоточенный, весь в плане, логике и дисциплине, на человека смотрящий, как на пытку. <…> Быть может, был огонь в глубинах, недоступных наблюдателю. Вовне излучал он холод. В отзывах, определениях, оценках он был правдив, жесток и страшен многим. И странно было знать о нем, что по воскресеньям он — маг, инквизитор, ест пироги. Традиции и «быт» к нему не шли (Боровой А.).

Возможно, если бы девушку воспитала мать, если бы ужасная болезнь не разлучила семью с Лили Джейкобс так рано, что Сара почти не помнила родное лицо, она бы сейчас звонила маме. Или если бы Тэсс не ушла после тех страшных событий. Вероятно, тогда Сара искала бы помощи у старшей сестры, а не у Фрэнка. Черт возьми, сестры могли и не влипнуть в историю, будь мама жива. Или если бы Тэсс не отреклась от семьи. Но прошлого не изменишь. Теперь Саре предстояло выяснить, как кольцо, лежавшее дома в ее шкатулке с драгоценностями, оказалось на месте убийства. Доступ к шкатулке имелся у крайне узкого круга лиц – у тех, кого Сара называла семьей. Поэтому единственным человеком, которому она могла полностью доверять, был отец. Девушка знала, что Фрэнк никогда ее не предаст.



– Сара? – Голос Фрэнка звучал обеспокоенно. – Все в порядке?

Недавно я спросила одного молодого поэта:

– Папа, ты где? – Сара присела на угловой диван, обитый светло-серой замшей. – Я дома. Мне нужно с тобой поговорить. По поводу убийства, о котором Тэсс рассказывала на днях…

– Каким представляет себе ваше поколение В. Брюсова в реальной жизни?

– Дорогая, ты не забыла, что я на работе?

– Размеренным, конечно, методичным.

Неудивительно, что отец встревожился. Сара звонила ему во время работы только при угрозе разоблачения. Как бы то ни было, ответ Фрэнка озадачил девушку. На этой неделе они ничего не планировали. По поводу аферы с рестораном «Юпитер» семья разошлась во мнениях, потому что Сара выдвинула серьезные возражения. Отец же не мог приступить к делу без Сары? Когда Мак впервые упомянул название ресторана, девушка подумала, что речь идет о крупной сети или корпорации с богатым хозяином, который, скорее всего, даже не заметит убытков. Потом она сходила в «Юпитер» на ланч. Владелец Реми оказался веселым и добрым. Он перекинулся парой слов с посетительницей, рассказал, как долго управляет заведением и как его семья трудится не покладая рук, чтобы добиться успеха. Сара вернулась домой, навела справки в Регистрационной палате и выяснила, что усилия Реми не окупились. Ресторан переживал тяжелые времена.

Рассказывают, например, что он писал стихи, запираясь, как в башне, у себя в кабинете, требуя вокруг абсолютной тишины, писал по хронометру — «от такого-то до такого-то часа».

– Подожди… Ты в «Юпитере»?

Смешно, но так думали и думают многие! Никто, вероятно, не скажет этого про Бальмонта! <…>

Тишина.

<В. Брюсов> писал стихи на ночном, на «вечернем асфальте», врезая в память строки, как в металлическую доску, писал в трамваях, на извозчиках, во время прогулок. У него не было для них ни одной записной книжки. Иногда приходил и говорил: — Скорее, сядь, запиши. Я потом сделаю. Подчеркиваю это слово как в высшей степени для метода его творчества характерное. <…> «Вдохновенье» для него было психологическим процессом предварительной работы, а не самодовлеющим. <…> Но когда он работал поглощая, тома материала для предварительных исследований, я не знаю, как успевал с такой внешней легкостью выбрасывать в печать тома стихов и прозы – это для меня до сих пор тайна (Петровская-ЛН. С. 786).

– Мы не согласовали аферу с «Юпитером», папа! – возмутилась Сара. – Ресторан на грани банкротства, владелец не может позволить себе лишний убыток. «Юпитер» принадлежит не крупной корпорации, а семье.



В трубке послышался вздох.

Брюсов потрудился в поте лица. И не случайно он свою мечту сравнивал с волом:

– Я знаю, Сара. Мак проделал большую работу и заверил меня, что все в порядке. У владельца нет проблем с наличными. Хозяин жаден до денег и отстегнет нужную сумму наличными.

– Он в тяжелом финансовом положении. Убыток разрушит его бизнес.



На другом конце провода повисло молчание.



Вперед, мечта, мой верный вол!
Неволей, если не охотой.
Я близ тебя, мой кнут тяжел.
Я сам тружусь, и ты работай.



– Что ты имеешь в виду?

– Я хочу сказать… – Сара сделала паузу. – Не думаю, что нам стоит браться за это дело. Мы можем получить те же деньги или даже больше, если просто выберем другое заведение. Если у парня проблемы, откуда уверенность, что он заплатит наличными?



– Хозяин заплатит, потому что он жадный, Сара. Как и все остальные, с кем мы имеем дело. Что на тебя вдруг нашло?

И Брюсов исполнил честью и свято свой долг труда – нелегкого и ответственного. Он был одним из тех счастливых прозорливцев, которые приходят может быть раз в столетие, чтобы открыть людям какую-нибудь величайшую правду, как Данте, Сервантес или Достоевский. Он даже не был одним из тех сравнительно малых поэтов, как Верлен, ибо не было у него мудрости и своеобразия в мироощущении, как у того. Но зато на долю Брюсова выпала честь быть ревнителем формального совершенства: он как бы самым фактом своего существования ознаменовал ту эпоху нашей культуры, которая развивалась не под знаком вдохновения и гениальности, а под знаком тяжкого труда «в поте лица» (Чулков Г. С. 116).

По правде говоря, Сара и сама не знала. Она не понимала, почему беспокоилась о владельце ресторана, который мог обанкротиться и потерять все. Она смирилась с тем, что семья Джейкобс добывала деньги нечестным путем. Их счастье часто означало чужое несчастье. Почему же она вдруг решила, что это неправильно? Из-за встречи с Реми? Потому что он проявил доброту? Или из-за Тэсс?



– Ничего на меня не нашло, папа, – твердо ответила Сара.

МОРИС МЕТЕРЛИНК. ПЕЛЛЕАС И МЕЛИЗАНДА. Стихи в переводе Валерия Брюсова. М.: Скорпион, 1907.

Она встала с дивана и снова принялась расхаживать по комнате, то и дело возвращаясь к огромному – от пола до потолка – окну, откуда любила смотреть на море. Жить в роскоши и обсуждать, как обобрать человека, готового рискнуть всем ради спасения семьи от банкротства, было за гранью добра и зла.

– Он не жадный, папа. Он в отчаянии. В этом вся разница. Думаю, можно приложить чуть больше усилий и найти другой способ заработать тысячу фунтов. Или даже больше. Еще пара подобных афер, и полиция забьет тревогу. Зачем мы тратим наши ограниченные возможности на мелкую рыбешку? Потому что тебя убедил Мак?

М. Метерлинк пользуется в России широкой известностью, большинство его драм и статей уже переведено по-русски. Поэтому мне показалось неуместным дать читателям переводы избранных отрывков из его произведений. Я предпочел перевести полностью одну драму, которая представляется мне особенно характерной для его творчества. При переводе я заботился всего более о том, чтобы сохранить музыкальность речи Метерлинка, ее ритм, который, как мне кажется, не передал еще никто из русских переводчиков. <…> К переводу «Пеллеаса и Мелизанды» я присоединил свои переводы некоторых песен Метерлинка. <…> (Из предисловия переводчика).



Сара понимала, что подвергать сомнению лидерство отца было ударом ниже пояса. Мак оставался лучшим другом и наставником Фрэнка с тех пор, как тот еще в детстве порвал отношения со своим отцом – по причинам, которые никогда не раскрывал. Мак научил Фрэнка всему, что знал сам. Когда ученик превзошел наставника, став одним из самых известных аферистов Южной Англии, Мак не пытался указать выскочке его место. Старик ни разу не подвергал испытанию дружбу с Фрэнком, и все же предположение о том, что Мак может дергать за ниточки, задело отца Сары за живое.

…Мой перевод, как и всякий перевод Метерлинка, вместе с тем и комментарий, со многим в моем толковании Вы не согласитесь; многое красивое и ценное в подлиннике у меня утрачено (вся игра звуками) и т. д. Но это уже было неизбежно (Письмо Л. Вилькиной 1907 года // Ежегодник-1973, С 127).

– Ты на что намекаешь?! – рявкнул Фрэнк. – Думаешь, всем заправляет Мак? Ты знаешь, что решения принимаю я.



– Из моего угла складывается совсем другая картина. Близкая к объективной. Мак стар. Он довольствуется тем, что проворачивает мелкие аферы, нанося удары по скромным семейным предприятиям и зарабатывая по штуке в день. Я помню времена, когда ты не вставал с постели за куш меньше десяти тысяч. Я считала Фрэнка Джейкобса самым умным мошенником после Абигнейла[24].

Метерлинк не в подлиннике, переведенный на любой язык, и особенно на русский, — теряет половину своей прелести. «Пеллеаса» переводил для постановки Мейерхольда – Валерий Брюсов, а писателя, более владеющего стилем, чем Брюсов, я не знаю. Следовательно, все, что можно здесь сделать, – сделано.

На другом конце провода повисло молчание, затем раздался голос отца, обиженный и непреклонный:

«Пеллеас и Мелизанда» (написана в 1892 году) принадлежит к тем пьесам Метерлинка, в которых прежде всего бросается в лицо свежий, разреженный воздух, проникнутый прелестью невыразимо лирической. Пленительная простота, стройность и законченность — какая-то воздушная готика в утренний, безлюдный и свежий час. Это не трагедия, потому что здесь действуют не люди, а только души, почти только вздохи людей… (Блок А. Пеллеас и Мелизанда // Собр соч. Т. 5. М.; Л., 1962. С. 198).

– Я не знаю, в какие игры ты играешь, Сара, но мы не пойдем на попятный. Возможно, тебе следует подумать над тем, что ты видишь из своего угла и какова объективная картина.



Фрэнк бросил трубку. Сара сквозь слезы смотрела в окно.

Метерлинк теперь наиболее читаемый писатель в Европе. Если немного умело повести дело, его сочинения должны дать издателю верный доход. <…> Метерлинк — это тот мост, который будет перекинут от новой поэзии к среднему читателю. Метерлинка могут читать все, и он научит всех, как читать и Вас, и меня, и Николая Максимовича <Минского>… (Письмо Л. Вилькиной от сентября 1907 года // Ежегодник-1973. С. 128).

Глава 18





ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ. ЛИЦЕЙСКИЕ СТИХИ ПУШКИНА по рукописям Московского Румянцевского музея и другим источникам. К критике текста. М.: Скорпион, 1907.

Сара простояла, уставившись на двери Тэсс, целых десять минут. Она трижды разворачивалась и уходила – на четвертой, седьмой и девятой минутах, прежде чем нажать кнопку звонка. И чуть было не сбежала. Из белого пластикового пакета, который впивался в пальцы, исходил запах китайской еды навынос.

Содержание: Поправки и дополнения к I тому Академического изд. сочинений Пушкина. — Редакции стихотворений, не появлявшихся в печати.

Дверь открылась почти сразу, и Сара предположила, что вся квартира занимает столько же места, как и спальня. А еще она была практически пустой. Как будто Тэсс собиралась съезжать. Или прониклась идеями Мари Кондо[25] и выбросила все, что не приносило радости.

Тэсс одарила сестру таким недоверчивым взглядом, что той показалось, будто хозяйка квартира очнулась от сомнамбулического сна.

В 1899 г. появился I том Академического издания сочинений Пушкина, «приготовленный и примечаниями снабженный» ныне уже покойным Л. И. Майковым. Том содержал только «Лицейские стихотворения» Пушкина 1812— 1817 гг. <…>

– Что ты здесь делаешь? – спросила Тэсс, опуская взгляд на пакет.

В те дни рукописи Пушкина были совершенно недоступны для постороннего исследователя, не принадлежащего к Академии, и я в своем разборе < «Что дает Академическое издание сочинений Пушкина». «Русский архив». № 12> основывался исключительно на печатных материалах. Но даже исходя из этих скудных данных, я пришел к решительному выводу, что текст Пушкинских стихов, даваемый Академическим изданием, не может быть признан за авторитетный. Я указал на сомнительность, а иногда и прямо на ошибочность чтения многих стихов и безусловно отверг тот метод, каким пользовался Л. Майков, устанавливая основную редакцию стихотворения. <…>

– Не знаю, – покачала головой Сара. – Правда не знаю. Притворись, что не видела меня.

В 1906 г., работая для нового издания сочинений Пушкина, выходящего под редакцией С. А. Венгерова, я имел случай изучить Пушкинские рукописи Московского Румянцевского музея, доступ к которым теперь открыт всем исследователям благодаря внимательности В. Е. Якушкина, нынешнего редактора Академического издания. Изучение это только подтвердило мои прежние выводы, и результаты моей работы я считаю полезным и необходимым обнародовать.

Она развернулась, чтобы исчезнуть. К счастью, в этом у Сары имелся богатый опыт.

– Подожди, – остановил ее голос Тэсс. – Ты принесла еды?

В книге, предлагаемой теперь вниманию читателей, собраны все отмеченные мною ошибки и промахи I тома Академического издания, доказывающие, насколько мало можно доверять работе Л. Майкова, как критика текста. Этих ошибок и промахов, оказывается, так много, что текст лицейских стихотворений, даваемый Академическим изданием сочинений Пушкина, не только не может быть признан образцовым, но и должен считаться негодным. <…>

– Китайская кухня, – ответила Сара, медленно поворачиваясь лицом к сестре. – Лапша с говядиной, фирменный жареный рис, утка в хрустящей корочке.

Мне кажется, что из моей книги можно сделать только один вывод:

– А креветочные чипсы?

I том Академического издания сочинений Пушкина должен быть совершенно переработан, и в том виде, в каком он существует сейчас, не может быть признан авторитетным.

– Куда же без них?

Тэсс оглядела лестничную площадку, словно подозревала, что за квартирой следят.

Чтобы не быть неверно понятым, я должен, однако, прибавить и еще несколько слов. Я очень далек от того, чтобы забыть те важные и значительные заслуги, каким Л. Майков по справедливости приобрел себе имя одного из замечательнейших русских ученых. Историко-литературные и биографические работы Л. Майкова составляют щедрые вклады в русскую науку, и я сам очень многому учился по ним. Точно так же и в I томе Академического издания сочинений Пушкина есть очень ценная сторона: те части примечаний, где сгруппирован богатый историко-литературный материал, помогающий всестороннему пониманию поэзии Пушкина, его личности и его эпохи. Благодаря этим страницам I том имеет право на почетное место в ряду серьезных, научных книг. Но Л. Майков не обладал способностями, нужными для критики текста, тем более поэтического текста. В нем не соединялась острота поэтического восприятия с математическою точностью наблюдения. Вот почему текст лицейских стихов, выработанный им, совершенно неудовлетворителен и должен быть отброшен.

– Быстрей заходи, – буркнула она. – Столовые приборы там, – подсказала хозяйка, отправляя Сару на кухню и доставая тарелки. – Так зачем ты пришла?

Сара снова хотела заявить, что не знает, но это было неправдой. Отвернувшись и пряча лицо, она переложила лапшу в тарелку.

Меня могут упрекнуть, что я выступаю с своей книгой, представляющей как бы обвинительный акт против последней работы Л. Майкова, после его смерти. Но я полагаю, что установление правильного текста Пушкинских стихов дело настолько важное, что оправдывает мое пренебрежение к латинской пословице: de mortuis aut bene, aut nihil [139]. Кроме того, у Л. Майкова остались ученики и поклонники. Я предлагаю им, если они считают, что я оскорбил память покойного, опровергнуть выставленные мною доводы и доказать, что ошибок, указанных мною в работе Л. Майкова, не существует. Голословные же похвалы, вроде той дани вежливости, какую в предисловии ко II тому Академического издания почел долгом воздать своему предшественнику В. Якушкин, — не доказательны (Из предисловия).

– Я поссорилась с папой, – пробормотала гостья.



– Понятно, – протянула Тэсс. – Но ты не ответила на вопрос.

– Знаю.

Новая книга Брюсова если не прямо, то косвенно, но зато решительно ставит вопрос о критике Пушкинского текста. <…> Не давая никаких определенных методических указаний для критики Пушкинского текста, Брюсов производит сличения показаний первого тома академического издания с данными, почерпаемыми им из главного источника для выработки текста лицейских стихов Пушкина — его известной черновой тетради, хранящейся в Румянцевском Музее. <…> Благодаря исполненной исследователем нелегкой, сотканной из пристальных, мелочных наблюдений работе Брюсову нетрудно было обнаружить целый ряд ошибок покойного редактора первого академического тома, который, как оказывается, подчас сообщал неверные даты, несуществующие пометы, неверно списывал заглавия и даже извращал печатный текст; приводимые Брюсовым примеры подобных промахов довольно красноречивы <…>

Тэсс жестом указала на диван, и они перенесли тарелки на журнальный столик, превратив его в китайский буфет.

Будущим издателям Пушкина придется считаться с работой Брюсова, дающей ряд немаловажных указаний и предохраняющей от многих ошибок. Она является образцом того, как следует изучать классика. Любовь к Пушкину и уважение к слову говорят в каждой строке небольшого исследования, с виду сухого и формального (Рецензия Н. Лернера // Весы. 1907. № 7. С. 68, 69).

– Маловата квартирка, – заметила Сара. – Я думала, детективам хорошо платят.



– Я откладываю деньги на депозит. В одиночку нелегко выплачивать ипотеку, знаешь ли. Погоди. – Тэсс наклонилась и взяла чипсы. – У тебя же есть собственное жилье?

Основное положение нового исследования В. Брюсова, посвященного критике первого тома академического издания в отношении текста, выражено автором в следующих словах: «I том Академического издания сочинений Пушкина должен быть совершенно переработан». <…>

– Не-а, – покачала головой Сара. – Я живу с папой. А где сейчас твоя мама?

– По-прежнему в Шеффилде. Из-за чего ты поссорилась с па… с Фрэнком?

Но сообщения г. Брюсова также нуждаются в проверке, как и работа покойного Л. Н. Майкова. П. О. Морозов недавно опроверг несколько указаний г. Брюсова, приписывающего Майкову грехи, в которых он неповинен («Журн. Минист-ва народного просвещения», 1907, октябрь, 461-471) [140], и вполне правильно заключил, что «такие ошибки всегда были, есть и будут, несмотря на все желание их избежать». Если сопоставить сделанные г. Брюсовым поправки, среди которых есть немало сомнительных, с огромным трудом Л. Н. Майкова, то оказывается, что заслуга незабвенного комментатора нисколько не поколеблена. И на солнце есть пятна, но все же оно ясно. Зато в маленькой книжке г. Брюсова относительно несравненно больше погрешностей, чем в работе Майкова. <…>

Сара кусала губы, не зная, что ответить. Она не хотела говорить, что приехала с намерением убедить Тэсс помешать отцу провернуть аферу с «Юпитером». Идея отчаянная, но Сара не знала, что еще можно сделать. Однако при виде Тэсс она передумала. Сара стремилась остановить Фрэнка, но поняла, что сестру лучше не впутывать в семейные дела. Она должна сама найти способ помочь Реми и разобраться с последствиями своего поступка – как взрослая женщина, а не ждать, что старшая сестра снова придет на помощь.

В изучении пушкинского текста наблюдается своя эволюция, и в ее истории первый том Академического издания составляет очень почтенную ступень. В нем есть недостатки, но он многое дал, и его покойного редактора должно вспоминать с уважением и благодарностью (Рецензия Н. Лернера // Известия Отделения русского языка и словесности Академии наук. 1908. Т. ХIII. Кн. I. С. 428-436).



Тем не менее, увидев, что Тэсс вернулась домой, Сара не ушла. Она сходила за едой и решила признаться сестре, что разгадала тайну букв на корзине для бумаг. До ссоры с отцом Сара собиралась рассказать ему про свое кольцо, которое нашла на месте преступления. Она все еще чувствовала необходимость поделиться с кем-нибудь жуткой новостью. Но поверит ли Тэсс аферистке? Или инспектор Фокс будет обязана ее арестовать?

Четырехстопный ямб Валерия Брюсова эпохи «Венка» совершенно отчетливо связан с ритмом лицейских стихотворений Пушкина, а также с Жуковским. <…> Эпоха, когда Брюсов работал над «Лицейскими стихами» Пушкина, приблизительно совпадает с эпохой создания «Венка» (Белый А. Символизм. М., 1910. С. 276).

– У нас возникли разногласия по поводу работы, – пояснила Сара. – По очевидным причинам я не могу разглашать детали.



В воздухе повисло ощущение недосказанности. Упоминание о работе развело сестер по разные стороны баррикад. Несколько минут женщины сидели молча, размышляя о том, как ужасно, что они оказались вместе на одном диване.

ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ. ЗЕМНАЯ ОСЬ. Рассказы и драматические сцены. 1901 — 1906 гг. М.: Скорпион, 1907. Посвящение: Андрею Белому, память вражды и любви.

– Моя мама больна, – наконец проговорила Тэсс.

Сара шмыгнула носом. Уточнять, насколько серьезно занемогла мать сестры, не требовалось. Сара и так все поняла по лицу Тэсс.

Книга, которую я предлагаю читателю, составляет итог почти десятилетней работы. За эти годы я несколько раз собирал в отдельные сборники свои стихи, но лишь впервые нахожу возможным сделать это со страницами своей художественной прозы. Из более чем двадцати рассказов, напечатанных мною в разных изданиях, я выбрал семь, которые, как мне кажется, имеют некоторое право быть сохраненными. Я присоединил к ним свои драматические сцены «Земля» <…>, считая их написанными скорее для чтения, чем для театра. Внимательный читатель, который обратит внимание на даты, поставленные под рассказами, должен будет, надеюсь я, признать одно: в моих опытах, как автора рассказов, есть движение вперед, есть последовательное приближение к цели, хотя еще далеко не достигнутой. Этого признания было бы с меня достаточно.

– Боже, мне очень жаль. Ты собираешься в Шеффилд?

– Возможно, – откликнулась Тэсс. – Скорее всего, нет. – Она сделала паузу. – Нет, не собираюсь.

Никто не знает лучше меня и острее меня не чувствует недостатков этой книги. Я сознаю, что в таких рассказах, как «Республика Южного Креста» или «Теперь, когда я проснулся», слишком сильно сказывается влияние Эдгара По, что «В подземной тюрьме» более напоминает стильные подделки Анатоля Франса, чем подлинные итальянские новеллы, что в «Сестрах» явно повторена манера Ст. Пшибышевского и т. д. В то же время я чувствую, что на многих страницах мне не удалось выдержать единого стиля и что там, где мне приходилось говорить от своего лица, проза часто лишена той крылатости и той уверенности движения, которая необходима ей не в меньшей степени, чем стиху. Однако я должен заранее оградить себя от некоторых других упреков, которые могут быть сделаны этим рассказам, и отчасти уже были сделаны в печати, при их появлении в журналах.

– Но почему?..

Как драмы, так и рассказы могут быть «рассказами характеров» и «рассказами положений». В первых все внимание автора сосредоточено на исключительных (хотя бы, например, «типических») характерах. «Действие», описываемое событие, имеет здесь лишь одно назначение: дать возможность действующим лицам полнее раскрыть свою душу перед читателями. В других, напротив, все внимание автора устремлено на исключительность (хотя бы тоже «типичность») события. Действующие лица здесь важны не сами по себе, но лишь в той мере, поскольку они захвачены основным «действием». Среди рассказов А. Чехова можно найти прекрасные образцы произведений первого рода; у Эдгара По — второго. Почти все рассказы, собранные в этой книге, принадлежат к числу «рассказов положений», и потому было бы несправедливо ставить в вину автору недостаточно полную характеристику выводимых им лиц.

– Мама не хочет, чтобы я приезжала, – торопливо пробормотала Тэсс; если бы она не поспешила с ответом, то могла бы вообще промолчать. – Мы с ней в нелучших отношениях.

С другой стороны, по приемам творчества, рассказы тоже делятся на два рода. Можно вести повествование объективно, глядя на него со своей точки зрения, или, напротив, преломлять события сквозь призму отдельной души, смотреть на них глазами другого. Почти все мои рассказы пользуются этим вторым приемом. Мне казалось нужным, в большинстве случаев, дать говорить за себя другому: итальянскому новеллисту XVI века, фельетонисту будущих столетий, пациентке психиатрической лечебницы, утонченному развратнику времен грядущей Революции и т.д. Само собой разумеется, было бы в высшей степени неверно отождествлять все эти разные «я» с личностью автора. Пытаясь видеть мио чужими глазами, он старался войти в чужое миросозерцание, перенять чужие убеждения и чужой язык. Автор этой книги столь же мало ответственен за поверхностные максимы героев «Последних мучеников» или «Теперь, когда я проснулся», как и за воспроизведенный им в «Республике Южного Креста» газетный стиль репортера, малосведущего, ко всему довольно равнодушного, но старающегося щегольнуть научными познаниями и высказать много чувства (Предисловие).

– Ясно.



Саре не терпелось задать еще много вопросов, но она предпочла не давить на сестру. По ее опыту, люди шли на откровенный разговор, если сами хотели высказаться. Может, поэтому Тэсс и разыскала младшую сестру. Хотя вряд ли в этом причина. Инспектор Фокс наверняка не пойдет прямиком с работы на милый воскресный обед в обществе Сары и семьи аферистов. Или пойдет?

– Ты помнишь свою маму? – прозвучал голос Тэсс, прерывая ее размышления.

Проза В. Брюсова, его книга рассказов «Земная Ось» может, пожалуй, толкнуть на этот соблазн. <…>

Сара на секунду закрыла глаза, увидела мигающие огни и услышала карнавальную музыку, как это часто бывало, когда она вспоминала детство.

Истинные поэты, как ни странно, редко злоупотребляют даром стиха, втискивая его насильно в прозу. Они более других чувствуют эту пропасть между формой стихотворной и прозаической. Брюсов пишет прозой «как прозой», по крайней мере, хочет так писать. Грех его в другом: он все время помнит, что вот он, поэт, — пишет прозой. А так как он-то сам, Брюсов, — целиком — поэт (только потому и настоящий поэт), — то его самого для прозы и не остается. Он пишет прозу, естественно, не «как Брюсов», — а как угодно, какой угодно художник. И благодаря тому, что литература всех стран и всех времен ему открыта, и силой художественного чутья в его власти и воле, — он пишет свою прозу как любой из угодных ему художников. Но писать как Эдгар По — значит не быть ни Эдгаром По, ни самим собой. Самого же Брюсова очень мало в его прозе, так мало, — что даже недостатки и слабости этой прозы к самому Брюсову почти и не относятся, оставляют образ его, поэта, цельным, неприкосновенным. <…> Многие рассказы Брюсова мне искренно нравятся. Но разве стихи «нравятся»? Они пленяют (Антон Крайний. С. 374, 375).

– Не уверена. Наверное, да. Иногда в памяти всплывают разрозненные картинки, которые, я надеюсь, реальны: мама качает меня на качелях в парке или бегает по лесу, играя в прятки. Однако она всегда босиком и одета в наряд, как на моей любимой фотографии, поэтому я не знаю, правда это или вымысел.



– Думаю, твои воспоминания настоящие, – с нежностью произнесла Тэсс.

Брюсова я считал, считаю и буду считать своим ближайшим учителем после Вл. Соловьева (Письмо Ал. Блока Г. И. Чулкову от 26 августа 1907 года // Блок Ал. Письма. С. 206).

Сара покачала головой:



– Я не уверена.

Она подалась вперед и ткнула Тэсс вилкой:

Историческая «среда», в которой возникла эта книга, — безумный мятеж, кошмар, охвативший сознание передовых людей всей Европы, ощущение какого-то уклона, какого-то полета в неизведанные пропасти; оглушенность сознания, обнаженность закаленных нервов, которая превратила человеческий мозг в счетный аппарат; мозг человеческий в гулах вселенной исчисляет и регистрирует удары молота по наковальне истории с безумной точностью, которая не снилась науке; более чем когда-нибудь интуиция опережает науку, и нелепый с научной точки зрения факт – налицо: восприятие равно мышлению и наоборот. Земная ось – фикция механического мышления, эта вымышленная для каких-то вычислений линия – представляется данной в магическом восприятии, пронзительным лучом, ударяющем в сердце Земли.

– Знаешь, у меня в голове засела память о ярмарке. Я просыпаюсь, ощущая запах жареного теста, а перед глазами мелькают разноцветные огоньки. Слышу громкую музыку, под которую кружится карусель, и восторженные крики детей. Вижу ярко-желтых резиновых уточек, розовые автоматы с сахарной ватой и лица клоунов, разинувших рот. Все это находится здесь. – Сара постучала себя по виску вилкой. – Но я ни разу в жизни не бывала на ярмарке. Отец запрещал. Наверное, его слишком тяготили воспоминания. Для которых у меня никогда не было оснований. Разве это не попытка выдать желаемое за действительное?

Художник, обладающий ключом к этому сердцу, «художник-дьявол», которому творческая интуиция дает осязать самое страшное, невещественное орудие — ось земную, и провидеть самое темное сердце, которое она пронзает, тот центр, где в гудящем огне — математическое разрешение всех земных теорем, гармония всех чисел, сбегающих сюда по радиусам, — такой художник обладает безумно развитым слухом и зрением. Он слушает неслыханное, видит невиданное. В моменты напряжения своего творчества он испытывает мировое любопытство, ибо он никогда не довольствуется периферией, не скользит по плоскости, не созерцает: он — провидец, механик, математик, открывающий центр и исследующий полюсы, пренебрегая остальным. Таков Валерий Брюсов — прозаик. Это космическое любопытство – основной психологический момент его книги. <…>

– Что такое Брайтон, если не ярмарка? – с улыбкой спросила Тэсс.

Действующие лица, захваченные основным «действием» — вихрем, образуемым поворотами земли вокруг земной оси, выступают только в самых резких чертах, какие позволяет схватить безумный окружающий огонь: лик мудреца, лицо убийцы, женский лик, пленительно, предсмертно красивый. Все произносят мало слов, и все слова значительны, почти всегда торжественны, сжаты, обладают какою-то магической силой, предшествуют кризису иди следуют за ним. <…>

– Ты права, – вздохнула Сара. – Но все равно это не то же самое. Ощущение грязи на коленях и аромат скошенной травы. Это ярмарка, Джим, но не та, что мы знаем[26].

Тэсс грустно улыбнулась:

Предупреждая критику так же, как в определении своих рассказов, Валерий Брюсов говорит в предисловии о своих литературных предшественниках, быть может напрасно заменяя слово «преемственность» словом «влияние». Последнее можно отметить разве в одном рассказе «Сестры», но опять-таки едва ли здесь «явно повторена манера Ст. Пшибышевского». У Пшибышевского нет той холодной и пристальной способности к анализу, которой обладает Брюсов; его опьянение мешает наблюдать и экспериментировать, между тем как к Брюсову скорее приложим термин, употребленный когда-то А. М.Добролюбовым: «сухое опьянение мое». С полной отчетливостью он следит до конца за душевными переживаниями действующих лиц своих рассказов и передает их с тою образцовой сжатостью, которой так не хватает Пшибышевскому. Особенно поражает это в рассказе «Зеркало». <…>

– Тебе было три года? Когда она умерла.

Книга Валерия Брюсова оканчивается торжественным многоголосым гимном механическому миросозерцанию – драмой «Земля» <…> Драма «Земля» называется «Сценами будущих времен». Земля обращена в гигантский город, о котором Брюсов мечтал уже давно:

– Да, – кивнула Сара.



– Мне очень жаль.

Сара взяла банку диетической колы и пожала плечами:



Огромный город — дом, размеченный по числам,
Обязан жизнию — машина из машин —
Колесам, блокам, коромыслам, —
Предчувствую тебя, земли желанный сын! [141]



– Спасибо. Расскажешь, почему ты не общаешься с мамой?



Тэсс посмотрела на сестру почти с восхищением. Теперь, когда Сара поделилась воспоминаниями о собственной матери, она не могла отказать. Инспектора Фокс обвели вокруг пальца.

– То есть почему она не общается со мной?

Воздух, свет, вода доставляются искусственным путем, системой машин, приводимых в движение центральным огнем. Но земля стынет, вода в бассейнах иссякла, последние люди в отчаянье не видят исхода. Только один из них, решаясь подняться на головокружительную высоту городских этажей, увидал сквозь стекла крыш «кроваво-огненный победный шар» — Солнце. С учителем своим — мудрецом — он спускается в «Зал первых двигателей», к центру Земли и поворачивает колесо, которое стояло неподвижно века. Движением колеса разверзаются все крыши последнего города, и сноп солнечного света врывается в залу. «И медленно, медленно вся стихнувшая зала обращается в кладбище неподвижных, скорченных тел, над которыми из разверстого купола сияет глубина небес и, словно ангел с золотой трубой, ослепительное солнце…»

– Верно. Что ты натворила?

Странная, поразительная, магическая книга. И все-таки необходимо сказать, что Брюсов-поэт только снизошел до прозы и взял у этой стихии неизмеримо меньше, чем у стихии поэзии. По крайней мере единственные стихи, заключающиеся в этой книге — гимн Ордена Освободителей из драмы «Земля», несмотря на прекрасную прозу, окружающую их, заставляют чутко прислушаться и насторожиться и ослепительно вспомнить те трубные звуки, которые звучат в «Urbi et Orbi» и «Венке» (Рецензия Ал. Блока // Золотое руно. 1907. № 1. С. 86—88).

– Ничего, – вздохнула Тэсс. – Мы никогда не были особенно близки. Ей не понравилось, что я захотела разыскать отца, и мы поссорились. Она так и не простила мне переезд в Брайтон. Мама думает, что я променяла ее на Фрэнка.



– Это правда?

Благодарю Вас за Ваш отзыв о «Земной оси». Я сам написал бы о своей книге рецензию гораздо менее благоприятную. Нашел я в Вашей статье много интересных мыслей, открывших мне кое-что новое в моих собственных рассказах. И вообще, считаю эту Вашу заметку (и, верьте, не оттого, что она обо мне) из числа удачнейших Ваших критических статей: все сказано так ясно, отчетливо и просто, как не всегда Вам удается (Письмо Блоку от 16 февраля 1907 года // ЛН-92 Кн. 1. С. 500).

– Нет, – усмехнулась Тэсс, стараясь не смотреть на Сару.



Та приподняла брови, и сестра призналась:

…Мне очень дорого Ваше хорошее отношение ко мне к моим книгам. За последнее время я от этого совсем отвыкаю. Ибо, хотя извне я и кажусь главарем тех, кого по старой памяти называют нашими декадентами, но в действительности среди них я — как заложник в неприятельском лагере. Давно уже все, что я пишу, и все, что я говорю, решительно не по душе литературным моим сотоварищам, а мне, признаться, не очень нравится то, что пишут и говорят они. В окружающей меня атмосфере враждебности, в этом «одиночестве среди своих», я живо чувствую каждое проявление внимания к себе.

– Наверное, я никогда не понимала, что рядом с Брайтоном меня держали вы, ребята. Иначе трудно найти правдоподобное объяснение, почему я не уехала к чертям собачьим, когда ушла из семьи.

– И мама до сих пор на тебя злится?

Но Вы не совсем правы, возражая мне на мое письмо и отказываясь от права «упрекать». Моя «Земная ось» именно потому заслуживает упрека, что она не создание свободного художника. И на вопрос Пушкина о своем труде: «Ты им доволен ли, взыскательный художник», я должен ответить: «Нет, не доволен!» Может быть, тогда не следовало бы издавать книги, но до некоторой степени мне даже хотелось выставить напоказ, на «позорище», свои ошибки. Эти рассказы были писаны, пусть же они займут свое место в облике своей литературной жизни. «Земная ось» должна послужить мне той доской, оттолкнувшись от которой можно сделать прыжок более высокий.

– Каждый раз, когда мы с ней разговариваем, она ведет себя так, будто я ее бросила ради отца. Так что, по сути, у меня больше нет ни отца, ни матери. Но, как я уже говорила, с матерью у меня все равно было мало общего. Мне всегда казалось, что мое место не рядом с ней.

Впрочем, этим прыжком еще не будут те страницы прозы, над которыми я сейчас работаю, мучительно и безнадежно. Это — мой роман из немецкой жизни XVI в., обещанный читателям давно, а редакции еще раньше [142]. Задуман он был года три назад, если не больше. Он должен был стать завершением тех моих занятий магией, оккультизмом, спиритизмом etc, на которые я — довольно-таки бесплодно — потратил десять лет жизни. Теперь все это мне совершенно чуждо, и я работаю над старой рукописью почти механически, безо всякого увлечения. Роман мой, как и «Земная ось», будет лишь одним из итогов моего прошлого (Письмо от 19 января 1907 года // Письма Е. Ляцкому. С. 191, 192).

– Ты по-прежнему так думаешь?



– Мое место в полиции, – сказала Тэсс таким твердым голосом, что Сара не поняла, кого сестра пытается убедить – собеседницу или саму себя. – Больше мне ничего не нужно.



В журнале «Весы» с № 1 печаталась повесть «Огненный ангел».

– И говорит…

– «Я переспал с вашей женой, виски, пожалуйста!»

«Огненный ангел» писался наскоро, по мере печатания повести в «Весах»; некоторые главы сдавались в типографию по частям. Но обдумывал Валерий Яковлевич эту вещь долго. За много лет до ее печатания он говорил, что хочет писать роман «Ведьма». Свое увлечение спиритизмом он объяснял как исканье подходящего материала и типов для этого романа. Для изучения эпохи романа было прочитано много книг. Много было разговоров о ведьмах. Помнится, было какое-то увлечение этой эпохой. Даже Александр Яковлевич, брат Валерия Яковлевича, в те времена еще юноша, переводил какие-то трактаты о ведьмах (Из воспоминаний И. М. Брюсовой).

Сара сникла, а Тэсс расхохоталась:

– Думала, детективы не знают шуток?



– Ты могла притвориться, что первый раз ее слышишь, – проворчала Сара, но тоже улыбнулась.

Беседа потекла легче после признания Тэсс об отношениях с матерью. Сестры заговорили об иллюзиях и магии. Сара оживилась, болтая о великих фокусниках – Джеймсе Рэнди, Рокко Силано, Вэле Валентино, которые раскрыли зрителям свои трюки. Ее страсть была заразительной, и вскоре Тэсс смеялась над старыми историями о том, как Сара в детстве пробовала показывать фокусы, брала со сверстников по пятьдесят пенсов и дурила им голову с помощью чашек и мячиков. Она уговорила отца ассистировать ей и наблюдала за попытками Фрэнка забраться в коробку и увернуться от удара метлой, пока дочь изобретала собственную версию фокуса со шпагами. Некоторые истории Сара успела рассказать сестре еще при первой встрече, но они были по-прежнему интересными. Тэсс могла слушать о выходках Сары всю ночь напролет и даже освоила несколько карточных трюков. С тех пор как она поступила на службу в полицию, Тэсс не принимала участия в девичьих посиделках. По мере беседы мысли о том, чем Сара зарабатывает на жизнь, отступили на задний план. У Тэсс возникло чувство, будто она обрела подругу. Или сестру.

– Можно узнать, как продвигается расследование? – робко осведомилась Сара.

Тэсс заколебалась.

– Ты не обязана говорить, – торопливо предупредила Сара. – Я понимаю. Просто подумала, что могла бы помочь.

Тэсс вкратце рассказала о последних открытиях. Так или иначе, ее главной новостью было почти полное отсутствие новостей. Но Сара навострила уши, услышав о находке патологоанатома.

– Бабочка? – Сара сидела на диване, поджав ноги и потягивая вино. – Странно, правда? По телевизору и не такое увидишь. Я как-то смотрела передачу, где парню отрезали пенис и засунули ему в глотку. Но в реальной жизни такого не бывает.

Когда <Брюсов> писал свой роман «Огненный ангел», он перечитал и просмотрел массу книг и справочников, чтобы точно выяснить: что ели и пили люди в раннем Средневековье в разных странах, каков был покрой их одежды; как и на чем совершались поездки и т. д. Тут были и «Молот ведьм» Шпренгера и Инститориса [143], и «Адский словарь», и многотомное немецкое издание с описанием одежды всех веков и народов, и, конечно, античная, главным образом римская, литература (Воспоминания о брате. С. 298).

– Нет, – согласилась Тэсс. – Не бывает. Но дело Митчелла имеет мало общего с реальной жизнью. На месте преступления ничего не нашли. Босс дал криминалистам добро на обыск еще пяти квартир. Ни капли крови ни на одном из балконов. Ни орудия убийства, ни окровавленной одежды. Ничего.



– Хорошо, допустим, Митчелла вывели на балкон и заставили перелезть через перила. Убийца, стоявший сзади, перерезал парню горло и толкнул его в спину. Это объясняет отсутствие крови?

Я Тебя люблю, только Тебя, — вот моя правда. Но для Тебя «любовь» и «безумие» одно и то же, а для меня не одно и то же. Любовь есть в моей душе, безумия — нет. Ты этому не веришь, но я не хочу, не могу, не буду лгать. То, что сейчас со мной, — не ущерб любви, а ущерб души. Может быть, это подготовлено даже не этими нашими 20 месяцами, а 20 последними годами моей жизни. При всех своих падениях и замираниях, в общем я жил жизнью очень напряженной, если не во внешнем, то во внутреннем. Все сделанное мною (а кое-что мною сделано-таки) досталось мне вовсе не даром. И вот настал час, день, когда идти дальше по той дороге, по которой я шел, некуда, «Urtri et Orbi» дали уже все, что было во мне. «Венок» завершил мою поэзию, надел на нее воистину «венок». Творить дальше в том же духе — значило бы повторяться, переживать самого себя. <…> Есть какие-то истины — дальше Ницше, дальше Пшибышевского, дальше Верхарна, впереди современного человечества. Кто мне укажет путь к ним, с тем буду я. Или дай мне найти их и приди ко мне. Ибо в тот миг, как я опять почувствую возможность жить, возможность творить, возможность идти вперед — мне никого не нужно будет, кроме Тебя (Брюсов – Петровская. С 190).

– Убийце чертовски повезло, что кровь никуда не брызнула, но технически такое возможно, – кивнула Тэсс. – Маловероятно, но не исключено.

– Ясно. Но вы до сих пор не знаете, как преступник выбрался из квартиры, запертой изнутри, и увернулся от камер.



– Да, предполагалось, что ты разберешься, как он это сделал.

Что-то было изжито. Какой-то рудник, который другому мог хватить надолго, был мною исчерпан, потому что я не разрабатывал его, а грабил. Я выхватывал из него слитки и губил золотоносные жилы. И вот – слитков более не оказалось. Оставалось или искать новой шахты, или заняться пересмотром ранее отброшенного, ранее отвергнутого, как менее богатого. Помню, верно помню: я переживал тогда именно то, что и теперь: изнеможение, бессилие, неспособность к творчеству, желание убежать, скрыться, утаиться, чтобы меня не заставили думать, действовать, а прежде всего чувствовать. Помню, было уже совсем решено, что я уеду на год в деревню. Даже велись уже переговоры с неким Ачкасовым, чтобы снять какое-то имение… и вдруг пришла Ты, как что-то новое, неожиданное, несбыточное, о чем мечталось давно и что вдруг осуществилось. Пришла любовь, о которой я только писал в стихах, но которой не знал никогда; пришла женщина, о которых я только читал в книгах (в твоем Пшибышевском), но не видал никогда. Ты мне часто говорила, что тот год был воскресением для Тебя; но он был и для меня воскресением. У меня вдруг открылись глаза, сделались в сто раз более зоркими; в руках я почувствовал новую силу. Я вдруг увидал вокруг вновь сокровища, которых мой прежний взор не различал; получил возможность разбивать такие таящие золото камни, на которые прежде не смел поднять руки. Я сказал себе: «Безумец! Ты считал себя нищим! Но смотри! Видишь! твой рудник еще полн богатством! Бери лом, заступ, добывай, торжествуй!» Ты знаешь, что я это сделал. Я собрал снова целую книгу золотых слитков, там, где казалось, не было ничего, кроме песку и осколков камней… Но я ошибся. Рудник мой был все же уже опустошен. Скоро, очень скоро поднял я последнюю блестку, — и вот опять стою в пустоте, в разоренной, опустошенной шахте… (Письмо от 14 июня 1906 года // Брюсов — Петровская. С. 200, 201).

– Можешь нарисовать бабочку, которую обнаружили при вскрытии?

Тэсс от удивления подалась вперед. От бутылки вина, которую сестры распили, у нее слегка кружилась голова, и она оперлась на подлокотник.



– Почему? Догадалась, что это значит?

То, что для Нины <Петровской> стало средоточием жизни, было для Брюсова очередной серией «мигов». Когда все вытекающие из данного положения эмоции были извлечены, его потянуло к перу. В романе «Огненный ангел», с известной условностью, он изобразил всю историю. <…>

Сара покачала головой:

В романе этом Брюсов разрубил все узлы отношений между действующими лицами. Он придумал развязку и подписал «конец» под историей Ренаты раньше, чем легшая в основу романа жизненная коллизия разрешилась в действительности. Со смертью Ренаты не умерла Нина Петровская, для которой, напротив, роман безнадежно затягивался. Для Нины все это уже становилось жизнью, для Брюсова стало использованным сюжетом. Ему тягостно было переживать все одни и те же главы. Все больше он стал отдаляться от Нины. Стал заводить новые любовные истории, менее трагические. Стал все больше уделять времени литературным делам, всевозможным заседаниям, до которых был великий охотник, и прочему.

– Пока нет. Но я размышляла… насчет водосточной трубы. Если ты нарисуешь бабочку, я проведу небольшое исследование.

– Хорошо.

Для Нины это был новый удар. В сущности, за то время (а шел уже, примерно, 1907 год) ее страдания о графе Генрихе притупились, утихли. Она сжилась с ролью Ренаты. Теперь перед ней вставала грозная опасность — утратить Брюсова. Она несколько раз пыталась прибегнуть к испытанному средству многих женщин, к средству, однажды уже, впрочем, обманувшему ее надежды: она пробовала удержать Брюсова, возбуждая его ревность. В ней самой эти мимолетные романы с «прохожими» (как она выражалась) вызывали отвращение и отчаяние. «Прохожих» она презирала и оскорбляла. Все было напрасно. Брюсов охладевал. Иногда пытался воспользоваться ее изменами, чтобы порвать с ней вовсе. Нина переходила от полосы к полосе, то любя Брюсова, то ненавидя его. Но во все полосы она предавалась отчаянию. По двое суток, без пищи и сна, пролеживала она на диване, накрыв голову черным платком и плакала. Кажется, свидания с Брюсовым проходили в обстановке не более легкой. Иногда находили на нее приступы ярости. Она ломала мебель, била предметы, бросая их, «подобно ядрам из баллисты», как сказано в «Огненном ангеле».

Тэсс постаралась не выдать разочарования.

Она тщетно прибегала к картам, потом к вину. Наконец, уже весной 1908 года, она испробовала морфий. Затем сделала морфинистом Брюсова (Ходасевич В. С. 19, 20).

Казалось, что Сара несколько раз собиралась что-то сказать, но, возможно, у Тэсс просто разыгралось воображение.



– Меня интересует хронология событий, – заявила Сара. – Когда Митчелл написал буквы на корзине для бумаг? Очевидно, тогда к его горлу еще не приставили нож. Он явно не говорил: «Подождите! Дайте написать где-нибудь ваши инициалы, чтобы полиция их нашла». И почему он выбрал корзину для бумаг? Почему не оставил подсказку на более видном месте?

Весной 1905 года в Малой аудитории Политехнического музея Белый читал лекцию. В антракте Нина Петровская подошла к нему и выстрелила из браунинга в упор. Револьвер дал осечку; его тут же выхватили из ее рук (Ходасевич В. С. 19. Ошибка мемуариста: покушение произошло 14 апре­ля 1907 года).

– Да-а…



– Убийца угрожает Митчеллу ножом, выводит его на балкон и заставляет перелезть через перила. Перерезает парню горло, а потом? Засовывает ему в рот бабочку и толкает жертву в спину? Каждая лишняя секунда на балконе означает, что убийцу могут заметить. Зачем рисковать ради бабочки?

Однажды <Н. Г.Львова в 1913 г.> показала мне револьвер — подарок Брюсова. Это был тот самый браунинг, из которого восемь лет тому назад Нина стреляла в Андрея Белого (Ходасевич В. С. 47).

– Ты позабыла кое о чем, – напомнила Тэсс, потирая тыльной стороной ладони усталые глаза. – Он не беспокоился о том, что его заметят. Он невидимка, помнишь?



Саша <Ланг>, как истый рыцарь, подарил Нине Петровской один из своих револьверов (самый маленький), и в Малаховке на даче, где жили все, он научил ее обращаться с револьвером и стрелять. Уроки проходили «на болоте». Я при уроках присутствовала (была еще гимназисткой) и очень Нине завидовала. И вот как-то был литературный вечер, если я не ошибаюсь в «Малом зале» Политехнического музея. Выступал с большим успехом, как обычно, В. Брюсов. Он был с женой, а я с братом Александром. <…> Выступление Брюсова кончилось овацией. Мы вышли из переполненного зала. Публика расходилась. У зала было нечто вроде передней. Где мы с братом и остановились, поджидая, когда Валерий освободится. <…> Брюсов беседовал с каким-то профессорского типа осанистым стариком. Саша и я стояли тут же рядом, сбоку, как вдруг между осанистым стариком и Брюсовым протиснулась Нина Петровская, сильно толкнула меня мимоходом, а я и ахнуть не успела, как Нина выхватила из огромной «плоской» муфты револьвер и нацелилась Брюсову в лоб. Все произошло в одно мгновенье.

Глава 19

Точным спокойным движением, не дрогнув, Брюсов поддел Нинину руку снизу, раздался выстрел. Пуля вонзилась в невысокий потолок над дверью. Валерий таким же точным движением, как выбивал револьвер, взял под руку спокойную Жанночку и спокойным шагом пошел с ней к выходу (Ланг Е. Рукопись из собрания Р. Щербакова).





– Шеф. – Голос Джерома прорвался сквозь клубок мыслей, вертевшихся в голове Тэсс во время четвертой попытки вникнуть в отчет, лежавший на столе.

Весною 1907 года читал я публичную лекцию; Н<ина> появилась под кафедрою с револьвериком в муфте; пришла ей фантазия, иль рецидив, в меня выстрелить; но, побежденная лекцией, вдруг свой гнев обернула на … Брюсова (?!) (вновь рецидив); в перерыве, став рядом с ним (он же доказывал Эллису что-то), закрытая, к счастью, своими друзьями от публики, она выхватила револьвер, целясь в Брюсова; не растерялся он; тотчас твердо схватил ее за руку, чтобы эту «игрушку опасную», вырвавши, спрятать себе в карман; Кобылинский <Эллис> увез Н<ину> домой, провозясь с ней весь вечер, а Брюсов, спокойно войдя ко мне в лекторскую, дружелюбно касался тем лекции. Так он собою владел! (Белый А. С. 315).

Накануне инспектор Фокс допоздна засиделась, дружески болтая с Сарой, и утром чувствовала себя как выжатый лимон.



– Смотри, что я принес. – Джером бросил на стол завернутый в бумагу сэндвич с беконом и банку диетической колы, купленные в столовой. – Дерьмово выглядишь. Ты что, спишь на ходу?

Роман Нины Петровской с Брюсовым становился с каждым днем трагичнее. На сцене появился алкоголь, морфий. Нина грозила самоубийством, просила ей достать револьвер. И как ни странно, Брюсов ей его подарил. Но она не застрелилась, а, поспорив о чем-то с Брюсовым в передней литературного кружка, выхватила револьвер из муфты. Направила его на Брюсова и нажала курок, но в спешке не отодвинула предохранитель, револьвер дал осечку. Стоявший с ней рядом Гриф <С. А. Соколов-Кречетов> выхватил из ее рук револьвер и спрятал его себе в карман. К счастью, никого постороннего в этот момент в передней не было. Потом этот маленький револьвер был долго у меня (Рындина Л. Д. Невозвратные дни. Рукопись РГАЛИ).

– Ты со всеми женщинами так обращаешься?