– А еще скажите ей, что они не потеряют ни квартиру, ни врачебный кабинет. Ракель не знает, но недвижимость переписана на мое имя, ее не могут конфисковать.

* * *

Штайнер вернулся в больницу. При свете дня масштабы разорения стали видны воочию. Улицы были покрыты мусором, осколками стекла и обломками мебели, еще теплились угли костров, в стенах магазинов и домов зияли огромные бреши. Агенты службы безопасности прочесывали дом за домом и складывали в машины документы и архивы, вынесенные из контор и синагог, – сами здания подлежали сожжению. Вышел приказ депортировать мужчин-евреев. Длинные ряды арестованных двигались к грузовикам, на которых их должны были доставить в концентрационный лагерь, а родные с тротуаров махали руками, проливая слезы. Горожане большей частью сидели по домам, но были и такие, кто из расовой ненависти или чтобы подольститься к нацистам встречал колонны задержанных плевками и оскорблениями.

Придя в больницу, Штайнер обнаружил, что ситуация изменилась. Ночную сумятицу сменила военная дисциплина, никто не мог ни войти, ни выйти в обход постов. Власти составляли список пациентов и отбирали евреев, которые могли держаться на ногах, чтобы депортировать вместе с другими. Петер не смог выяснить, попал ли Рудольф Адлер в их число, однако предположил, что, учитывая тяжесть ранений, тот вряд ли способен передвигаться.

В последующие дни город понемногу возвращался к нормальной жизни. Озаренная пламенем кровавая оргия оставила в жителях Вены чувство стыда. Еврейскую общину обязали заплатить целое состояние «за ущерб, причиненный немецкому народу», и, точно как боялся Рудольф Адлер, недвижимость и прочее имущество евреев конфисковали власти или присвоили себе арийцы. Были закрыты принадлежавшие евреям магазины, конторы и школы, а в другие учебные заведения их дети ходить не могли. Когда стало известно, что задержанных для депортации могут отпустить, если они немедленно покинут страну, образовались нескончаемые очереди: люди сутками стояли перед отделами гражданского состояния и консульствами, чтобы получить паспорта и визы. Тысячи и тысячи семей уезжали, потеряв все, имея при себе лишь то, что помещалось в чемодане.

Ракель Адлер предупредили, чтобы она не ходила в больницу справляться о муже: ее могли задержать. Пришлось положиться на Петера Штайнера и его жену, которые дважды в день по очереди заполняли формуляр, всегда одинаковый, чтобы посетить пациента, и раз за разом получали отказ. Ракель даже не пыталась прибраться в своей разоренной квартире, как следует заперла ее и вместе с сыном на время перебралась к Фолькеру: хотела быть поблизости, когда вернется муж. Штайнеры предложили ее приютить, но в их небольшом доме и без того теснились шестеро детей и бабушка. Ракели удалось уговорить Лию, чтобы та уехала в деревню, в убежище, устроенное синагогой, и пробыла там до тех пор, пока они все вместе не смогут выбраться из страны. Там Лия пока что будет в относительной безопасности; впрочем, уже ни один еврей не мог быть уверен в завтрашнем дне.

Пока Ракель целыми днями переходила из кабинета в кабинет, из очереди в очередь, пытаясь получить документы на выезд, Фолькер присматривал за Самуилом. Старый полковник, на долгие годы замкнувшийся в скорби и разочаровании, обрел в преждевременно созревшем шестилетнем мальчике внука, которого мог бы растить, если бы его сын не погиб на войне. К роли дедушки он отнесся так серьезно, что, изменив своим привычкам вдовца, ни на минуту не оставлял мальчика одного. Всячески стараясь развлечь Самуила, заставить забыть тяжелый опыт последних дней и тревогу за отца, Фолькер водил его в парк, по музеям, слушать музыку, даже в кино на романтические комедии, в которых ни старый, ни малый ничего не понимали. Благодарный за такое внимание, Самуил играл для полковника на скрипке, устраивал настоящие концерты, которым тот внимал как зачарованный. Фолькер знал, что волшебные дни рядом с этим ребенком вот-вот подойдут к концу.

Вскоре после погрома, когда уже не оставалось сомнений, что железный ошейник, накинутый на евреев, стягивается все туже, грозя гибелью им всем, Ракель принесла новость: на следующий день ей назначена встреча с чилийским консулом.

– Чили? Это ведь так далеко, госпожа Адлер! – воскликнул Фолькер.

– Что поделаешь, господин полковник, это единственное, чего я добилась. Мне передали, что этот чиновник торгует визами, но денег не берет – только золото и ювелирные украшения. К счастью, я унаследовала от матери кольцо с бриллиантом и жемчужное ожерелье. Надеюсь, этого будет достаточно…

– У таких людей нет совести, сударыня. Он может вас обмануть.

– Поэтому мне нужна ваша помощь. Вы согласитесь пойти со мной? Явитесь в мундире, и он не осмелится вести нечестную игру. Я получу визы, и мы уедем, как только вернется Рудольф.

Так они и договорились, но в тот же вечер Петер Штайнер принес плохую новость: Рудольфа Адлера отправили в концентрационный лагерь в Дахау.

– Его увезли несколько дней назад, но я узнал только сегодня. Он не в том состоянии, чтобы там выжить, – заявил аптекарь.

– Надо его поскорее вытащить! – в ужасе вскричала Ракель.

– Ракель, если ты сможешь доказать, что вы немедленно эмигрируете, это будет проще. Нацисты не хотят видеть здесь евреев.

– Я надеюсь получить визы в Чили.

– Куда? – изумился Штайнер.

– В Чили, в Южную Америку.

– Дело может затянуться, – вмешался Фолькер.

– Ты не хочешь уехать с Самуилом? А Рудольфа мы отправим позже, – предложил Штайнер.

– Нет! Без мужа я никуда не поеду.

* * *

По мере того как дни шли, а возможность выручить мужа не предоставлялась, Ракель все больше впадала в отчаяние. Положение евреев в Австрии ухудшалось с каждым часом, и она даже думать не хотела о том, в каких условиях живет Рудольф. На первую встречу с чилийским консулом она пришла в таком нервном расстройстве, что на вопросы пришлось отвечать Фолькеру.

Консульство оказалось мрачной конторой – таких было много в здании, для центра города неожиданно безобразном. Несколько человек стоя дожидались своей очереди в приемной, где имелось всего два стула да письменный стол секретаря, хмурого коротышки, напустившего на себя важный вид. Им пришлось бы провести там часа два, не меньше, если бы Фолькер исподтишка не передал секретарю пару банкнот. Так они прошли без очереди.

С самого начала консул что-то заподозрил и насторожился. Когда Ракель рискнула намекнуть, что заплатит за визы для себя, мужа, сына и золовки, он сухо ответил, что ее запрос будет принят к рассмотрению, пройдет должным образом через все инстанции и через месяц-другой ее оповестят. Ракель поняла, что брать с собой Фолькера было ошибкой. Грозный ветеран смутил чилийца, который, похоже, очень осторожно проворачивал свои делишки.

– Попытаем счастья в других консульствах, – сказал Фолькер, когда они вышли, но Ракель заметила, как чилиец оглядывал ее с ног до головы, и решила явиться снова.

Через несколько дней, никому ничего не сказав, она добилась новой встречи с консулом. Надела обтягивающее платье из тонкой шерсти, туфли на высоком каблуке, накинула на плечи лисью горжетку, не забыла и жемчужное ожерелье с бриллиантовым кольцом, которыми собиралась подкупить консула. На этот раз она пошла одна.

Дипломат был весь прилизанный, с кокетливыми усиками и напомаженными волосами; он носил ботинки на толстой подошве, чтобы компенсировать свой малый рост. Он принял Ракель в том же кабинете, что и в прошлый раз, в комнате с высоким потолком, темной и потертой кожаной мебелью, портретом президента его страны и батальными полотнами. Несмотря на полуденный час, шторы были задернуты, комнату освещала только лампа на массивном письменном столе. Здороваясь с посетительницей, консул задержал ее руку на несколько секунд, которые показались ей нескончаемыми. Он говорил по-немецки скверно, и Ракель подумала было, что плохо его поняла, когда он сказал, что драгоценности – только плата за издержки консульства, но такая красивая женщина может добиться всего, чего пожелает. Он романтик в душе, добавил чилиец, обняв ее за талию и подводя к громоздкому дивану шоколадного цвета. Ракель Адлер была готова заплатить цену, которую от нее требовали.

Унизительная процедура продлилась меньше десяти минут, и Ракель пообещала себе тотчас же об этом забыть. То был незначительный эпизод трагической реальности, в которой она жила вот уже несколько месяцев. Потом консул привел в порядок одежду, пригладил расческой волосы, спрятал кольцо и жемчуг в ящик письменного стола и назначил ей свидание на следующей неделе, в гостинице, где он непременно вручит ей визы. Ракель была не в том положении, чтобы торговаться. Только одно было важно: спасти семью.

* * *

К началу декабря 1938 года Ракель Адлер трижды ходила на свидание с чилийским консулом, но все еще дожидалась визы в его страну. Женщина уже боялась, что этот тип не выполнит обещания, пока не насладится ею досыта. Она даже думать не хотела о том, что, взяв ее силой и забрав драгоценности, он может вообще не дать ей документы. Она держалась только на каплях и таблетках, которые ей поставлял Петер Шнейдер; дышала со всхлипами, взахлеб, как будто не хватало воздуха; у нее сосало под ложечкой, а дрожь в руках уже невозможно было скрыть. Женщина никому не рассказывала о том, что происходит в номере гостиницы, где она встречалась с чилийцем, но полковник Фолькер начал что-то подозревать.

– Вы получаете вести от мужа, госпожа Адлер? – как-то спросил он.

– Петер узнал, что он очень слаб, так и не оправился от побоев, но пока держится. Петер уверяет, что Рудольф получает мои письма, но сам не может ответить.

– Послушайте, история с чилийскими визами слишком затянулась, что-то я не доверяю этому консулу. Он может вас надуть. Мне кажется, пора позаботиться о безопасности Самуила.

– Я делаю все, что могу, господин полковник.

– Не сомневаюсь, но ждать больше нельзя. Вы же слышали – Великобритания предложила принять десять тысяч еврейских детей младше семнадцати лет. Множество английских семей готовы взять их под опеку. Самуил мог бы пожить там, в Англии, пока вы с мужем не устроитесь в Чили или где-то еще: тогда и заберете сына.

– Мне – расстаться с Самуилом? Да как вам такое в голову пришло!

Старый ветеран меньше всего хотел отпускать от себя этого ребенка, любовь к которому крепко укоренилась в его душе, но он лучше, чем Ракель Адлер, представлял себе весь масштаб угрозы и знал, что возможность спастись – это ненадолго, нужно ею воспользоваться, пока нацисты не запретили выезд. Он был уверен, что националистическая риторика Гитлера приведет к войне, а тогда уберечь Самуила будет гораздо труднее, если вообще возможно.

– Только что из Берлина выехала первая группа, человек двести детей, – поведал Фолькер. – Ехать недалеко, их сопровождают в пути и ждут в Англии. Удивительная женщина из Голландии, некая Гертруда Висмюллер-Мейер[4], добилась разрешения вывезти из Австрии шестьсот детей. Я слышал, что предпочтение отдают сиротам, детям из самых бедных семей и тем, чьи родители в концентрационном лагере. Самуил подпадает под эту категорию. Умоляю вас, госпожа Адлер, подумайте о безопасности ребенка.

– Вы просите, чтобы я отправила сына одного в чужую страну!

– Это временная мера. И единственный способ защитить Самуила. И решать надо скорее, детей повезут через несколько дней.

Петер Штайнер был согласен с Фолькером. Из-за цензуры, с одной стороны, и пропаганды – с другой трудно было узнать правду о том, что происходит в стране, но можно было осмыслить происходящее, сопоставив австрийские дела с весьма схожей ситуацией в Германии, а о том, что творилось там, Петер Штайнер был хорошо осведомлен: ему многое рассказывали и покупатели, и приятели по карточному столу.

Ракель в отчаянии бросилась к отцу и сестре, надеясь, что им придет в голову какое-то другое решение, но оба настаивали на том, чтобы она записала ребенка в группу голландки. Англия недалеко, твердили родные, мальчика можно будет навещать. Они и сами пытаются выехать – для начала в Португалию, а потом – туда, где их примут; исход евреев из Германии и Австрии приобретал размах, и получить визу становилось все труднее.

– Семья распадается на глазах, – рыдала Ракель.

– Сейчас главное – спасти Самуила, – убеждал ее отец.

– В этой ужасной неопределенности мы должны держаться вместе, – стояла на своем Ракель. – Расставшись сейчас, мы, возможно, никогда больше не увидимся.

– Когда вы с Рудольфом уедете в Чили или еще куда-нибудь, мы подождем, пока вы там обоснуетесь, и тогда попробуем присоединиться.

– Я не могу расстаться с Самуилом!

– Это для его блага. Ты должна принести эту жертву, Ракель. Другие семьи в общине тоже подумывают о Kindertransport, – уговаривал отец.

Хотя Ракель и старалась скрывать свои переживания, Самуил догадался о том, что происходит, и часто спрашивал об отце. Однажды, улучив момент, когда матери не было дома, он спросил у полковника, почему его собираются отправить так далеко. Фолькер развернул карту на кухонном столе, уселся рядом с мальчиком и показал ему, где Англия и где Вена и как добраться до Британских островов. Заверил, что расстаться с родителями необходимо, но это ненадолго: пусть Самуил представит себе, что это такое приключение.

– Мне надо подождать папу. Когда он вернется? Где он?

– Не знаю, Самуил. Ты уже мужчина, хотя и маленький. Ты должен помогать маме, ей без папы очень трудно. Покажи ей, что ты рад поехать в Англию с другими детьми.

– Но я не рад, господин полковник. Мне страшно…

– Всем нам бывает страшно, Самуил. Самым отважным людям бывает страшно, однако они преодолевают страх и исполняют свой долг.

– Вам тоже бывало страшно?

– Да, Самуил, много раз.

– Я бы лучше остался здесь, с мамой и с вами, пока папа не вернется.

– Я бы тоже хотел, чтобы ты остался со мной, но так не получится. Когда-нибудь ты поймешь.

Как только Ракель Адлер скрепя сердце примирилась с мыслью о расставании с сыном, ход событий ускорился. На следующий день представитель еврейской общины пришел в квартиру Фолькера, чтобы обсудить ситуацию. Отец Самуила попал в концентрационный лагерь, над женами узников тоже нависла угроза депортации, поэтому мальчика включили в список. Представитель разъяснил, что Kindertransport со всем тщанием готовят еврейские комитеты; они также вывозят детей из Польши, Венгрии и Чехословакии. Приют этим детям предложили и другие страны, но только Великобритания готова предоставить столько мест. Самуил поедет на поезде в Голландию, под Роттердамом сядет на паром, пересечет Ла-Манш и прибудет в английский порт Харидж.

* * *

Ранним утром 10 декабря Ракель и полковник отвели Самуила на вокзал. Одурманенная лекарствами Штайнера, Ракель двигалась как сомнамбула. Накануне с ней случилась паническая атака, и приступ был настолько серьезный, что Фолькер позвал аптекаря. Тот остался с Ракель наедине и в самых энергичных выражениях призвал успокоиться, ведь нельзя же, чтобы ее состояние передалось ребенку. Малыш держится из последних сил, и она не вправе так перед ним распускаться. Потом Штайнер вколол женщине сильное снотворное, свалившее ее с ног на девять часов. Тем временем полковник собрал чемоданчик Самуила, положил туда одежду, которую сам ему купил, – свободную, на вырост, чтобы надолго хватило. Положил десять марок в карман нового пальто и прикрепил к лацкану одну из своих боевых наград.

– Это медаль за отвагу, Самуил. Я заслужил ее на войне много лет назад.

– Вы отдаете ее мне?

– На время, чтобы ты помнил: нужно быть отважным. Когда тебе будет страшно, закрой глаза, потри медаль ладошками и почувствуешь огромную силу в груди. Пользуйся медалью, пока мы не встретимся снова: тогда ты мне ее вернешь. Береги ее, – наставлял полковник. Голос его прерывался от горя.

В тот день на вокзале собралась целая толпа родителей с детьми. Дети были всех возрастов, некоторые едва умели ходить, и их вели за руку ребята постарше. Многие малыши ревели, цепляясь за родителей, но в целом посадка проходила спокойно, поддерживался безупречный порядок. Десятки волонтеров, по большей части женщины, помогали всем и каждому, а полицейские в нацистской форме наблюдали издали, но не вмешивались.

Ракель и Фолькер подвели Самуила к пункту контроля, и девушка, не еврейка, а англичанка, нашла его имя в списке и повесила бирку на шею. Погладила по щеке и ласково проговорила, что скрипку взять не получится, каждый пассажир имеет право только на один чемодан, места очень мало.

– Самуил никогда не расстается со скрипкой, барышня, – объяснил Фолькер.

– Я понимаю, почти все дети хотят прихватить с собой что-то еще, мы не можем делать исключения.

– Вон того пропустили, – пожаловался Фолькер, показывая на трехлетнего малыша, прижимавшего к груди плюшевого медвежонка.

Обескураженная волонтерка втолковывала полковнику, что она всего лишь соблюдает инструкцию. Время поджимало, выстроилась очередь из детишек, родители окружили пункт контроля. Одни сетовали на задержку, другие твердили, что стоит, мол, позволить мальчику взять с собой скрипку, а англичанка настаивала на соблюдении правил.

И тогда Самуил, который с тех пор, как они вышли из дома, не произнес ни слова, положил на перрон потертый футляр, вынул скрипку, пристроил ее на плечо и заиграл. В ту же минуту вокруг маленького виртуоза воцарилась тишина; воздух наполнили звуки серенады Шуберта. Время остановилось, и на несколько волшебных минут эти люди, подавленные неминуемой разлукой с детьми, не уверенные в собственном будущем, забыли о своих тревогах, получили утешение. Самуил был невысоким для своих лет и в пальтишке на вырост выглядел трогательно хрупким. Закрыв глаза, он покачивался в ритме музыки, и это завораживало.

С обычным для него серьезным видом он принял аплодисменты и бережно положил скрипку в футляр. В этот миг люди расступились, пропуская полную даму, одетую в черное: она шла к поезду, а в толпе шепотом произносили ее имя – та самая голландка, которая организовала перевозку детей. Растроганная, она наклонилась к Самуилу, пожала ему руку и пожелала доброго пути.

– Можешь взять свою скрипку. Я провожу тебя к твоему месту, – сказала она.

Опустившись на колени посреди перрона, Ракель крепко обнимала сына и, не сдерживая слез, шепотом давала наставления, заставляла пообещать то, чего мальчик не мог исполнить:

– До свидания, милый мой, не забывай пить молоко и чистить зубы перед сном. Не ешь много сладкого. Ты должен слушаться тех, кто тебя примет; не забывай говорить спасибо. Мы увидимся очень скоро – вот вернется папа, и мы приедем к тебе, и тетю Лию захватим, а может быть, и дедушку. Англия красивая страна, тебе там будет хорошо. Я очень, очень тебя люблю…

Самый стойкий образ прошлого, который останется в памяти Самуила Адлера нерушимым до самой старости, сохранил эти последние отчаянные объятия и то, как мать, вся в слезах, опираясь на крепкую руку старого полковника Фолькера, махала платочком вслед уходящему поезду. В тот день кончилось детство Самуила.

Самуил

Лондон, 1938–1958 годы


Путь от Австрии до Англии длился три дня, и маленькому Самуилу они показались вечностью. Сначала волонтерки развлекали детей, они пели песни, но с каждым часом их все больше одолевали усталость и страх. Малыши плакали, звали родителей. На второй день почти все спали, скорчившись на жестких деревянных креслах или растянувшись на полу, но Самуил так и сидел неподвижно, вцепившись в свою скрипку, повторяя про себя мерное «тра-та-та» вагонных колес, грохочущих по рельсам. Поезд часто останавливался, солдаты, грозно жестикулируя, обыскивали вагоны, но холодная, властная манера госпожи Висмюллер-Мейер их останавливала. Наконец дождливым вечером они прибыли в темный и холодный голландский порт, строем вышли из поезда и, понурившись, обессилев, взошли на паром. Темная, цвета нефти вода вздымалась волнами, и многие дети, никогда не видевшие моря, расплакались от страха. Самуила укачало, он блевал, перегнувшись через перила так низко, что брызги соленой воды попадали в лицо.

В Англии их ждали семьи, согласившиеся приютить у себя маленьких беженцев; у каждого из принимающих была на груди табличка. Самуила встретили две женщины, мать и дочь; они просили девочку, достаточно взрослую, чтобы помогать по хозяйству, и долго препирались с волонтерами, пока мальчик ждал, прислонившись к стене, с чемоданчиком и скрипкой, в испачканном рвотой пальтишке. У этих женщин он пробыл недолго. Обе работали на фабрике, где шили военную форму, и, хотя их разделяло больше двадцати лет, казались двойняшками: обе говорили напыщенно, туго накручивали волосы на бигуди, носили мужскую обувь; у обеих воняло изо рта. Они жили в высоком, узком доме, битком набитом фарфоровыми фигурками, часами с кукушкой, искусственными цветами, салфетками, связанными крючком, и прочими предметами сомнительного вкуса и пользы; все это было расставлено, развешено и расстелено в ненарушимом порядке. Самуилу было запрещено что-либо трогать. Женщины были очень строгие, вечно в дурном настроении; вся их жизнь подчинялась бесчисленным правилам: они считали каждый кусок сахара и определяли, кому куда садиться и в какое время. Они не знали ни слова по-немецки, а мальчик по-английски не говорил, и это раздражало их еще больше. Кроме того, Самуил часами сидел в углу на корточках и молчал, а по ночам писался в постель. Когда волосы у него стали выпадать целыми прядями, его обрили наголо.

Скоро стало очевидно, что это место Самуилу не подходит, и его передали в другую семью, потом в третью, в четвертую; ни в одной этот болезненный, угрюмый беженец долго не задерживался. В конце года его поместили в сиротский приют на окраине Лондона, в красивой сельской местности, среди лугов и лесов. В таком буколическом окружении ужасающее каменное здание, служившее госпиталем во время Первой мировой войны, оскорбляло взор. Приют предназначался для детей постарше Самуила, и порядки там были строже, чем в военном лагере. Мальчикам предоставлялась дощатая кровать с тоненьким тюфячком; они питались рисом и овощами, как почти все в те военные времена; учились в залах, промерзающих зимой и невыносимо душных летом, и много занимались спортом, ибо стране было нужно молодое поколение, сильное духом и телом. Детские ссоры было принято завершать на ринге, в боксерских перчатках, проступки карались ударами розги по заду, трусость считалась худшим из пороков. Вначале Самуила освобождали от тренировок и наказаний, поскольку он был астматиком и к тому же много младше остальных воспитанников, но вскоре его лишили этих привилегий.

Все это время мальчик не расставался со скрипкой, но поскольку ему не разрешали играть, сочинял мелодии тайком и проигрывал про себя, в ночной тишине. Не расставался он и с боевой наградой, которую полковник Фолькер прикрепил к лацкану его пальто перед отъездом. Чтобы не потерять медаль, Самуил пришпилил ее к подкладке внутри футляра с инструментом. Он убедился, что медаль волшебная, в точности как и говорил полковник: достаточно было ее потереть, чтобы победить страх. Самуил берег медаль как зеницу ока, ведь полковник дал ему свой талисман на время, и когда-нибудь его нужно будет вернуть.

В Англии народ призывали к оптимизму, верили в победу, хотя война требовала колоссальных жертв – лилась кровь, истощались ресурсы. Немецкие бомбардировки, унесшие жизни сорока тысяч мирных жителей и превратившие целые кварталы в пепел, прекратились, не достигнув поставленной цели – запугать население и заставить правительство сдаться. Едва удалялись вражеские самолеты и звучали сирены, оповещая о конце бомбежки, люди выходили из убежищ, стряхивали с одежды пыль, изображая спокойствие, которого в глубине души никто не ощущал, и включались в работу: тушили пожары, искали выживших среди развалин. Все выдавалось по карточкам, еда была скудная, не хватало топлива для машин, да и для обогрева зимой, госпитали были переполнены, а на улицах встречались солдаты с ампутированными конечностями и голодные дети. Люди старались сохранять достоинство и держать себя в руках. Прославленный британский флегматизм помогал и к опасности, и к многочисленным невзгодам относиться с иронией, будто все это происходит в другом измерении. «Сохраняй спокойствие и иди вперед» – таков был самый распространенный девиз.

* * *

В 1942 году Самуил заболел воспалением легких. Лежа на железной больничной койке, одной из десятка, что рядами стояли в палате, он боролся за каждый вдох, то горя в лихорадке, то дрожа от ледяных сквозняков. В какой-то момент мальчик почувствовал, что умирает, и решил предупредить родителей. До этого он несколько раз писал им, но не получал ответа; только два коротких письма пришли от матери в первый год его изгнания. В краткие минуты просветления Самуил с большим трудом нацарапал послание родителям на листке из тетради. Помочь ему никто бы не смог, поскольку писал он по-немецки.

Дорогие мама и папа!
Я заболел. Предупреждаю вас: вдруг вы станете искать меня в школе и не найдете. Больница очень большая, ее здесь все знают. Иногда я как будто взлетаю и вижу самого себя, как я лежу на кровати. Неизвестно, умру я или нет, но на всякий случай оставляю вам мою скрипку на память. Еще хочу попросить, чтобы вы вернули медаль господину, который живет на третьем этаже. Медаль внутри футляра со скрипкой. Простите, что наделал ошибок, я почти разучился писать по-немецки. Ваш сын Самуил.


На конверте он вывел адрес: «Герру Рудольфу Адлеру и фрау Адлер, Вена, Австрия» и попросил медсестру отнести его на почту. Понимая, что письмо никогда не дойдет до адресата, добрая женщина отдала его Люку Эвансу: только он и его жена навещали мальчика.

Люк и Лидия Эванс, квакеры, много лет работали в зонах военных конфликтов и спасали детей. Они делали это во время Гражданской войны в Испании, потом в Европе, сотрудничая с еврейскими организациями. Самуилу они казались дряхлыми стариками, но им едва перевалило за сорок. Чувство, соединявшее их, было настолько сильным, что с годами они все больше становились друг на друга похожи: пара близнецов, невысоких, худеньких, с соломенными волосами и в круглых очочках.

У Лидии начиналась болезнь Паркинсона, со временем ей угрожала почти полная неподвижность, но в ту пору недуг еще не был заметен. Однако супругам пришлось оставить работу на местах сражений и вернуться в Англию, где они принялись помогать таким детям, как Самуил. У Эвансов не было своих детей, и они привязались к этому мальчику, такому умному и болезненно чувствительному. Из больницы, где он провел несколько недель, они забрали Самуила к себе домой. Он не вернулся в приют – нашел домашний очаг, в котором так нуждался.

Эвансы стали его семьей. Они отдали Самуила в квакерский интернат, но выходные и каникулы мальчик проводил с приемными родителями. Зная о его происхождении, Эвансы озаботились его религиозным образованием и какое-то время посылали на уроки в синагогу, но это продлилось всего несколько месяцев. Самуил не чувствовал себя членом общины, и, несмотря на старания раввина, религия его не заинтересовала. Христианство его тоже не привлекало, однако школа, куда он ходил, была в этом смысле либеральной, и никто не требовал от него перехода в новую веру. Он разделял ценности квакеров: простота, мир, правда, терпимость, могучая сила тишины. Эти черты прекрасно сочетались с его характером.

Эвансы и школа подарили мальчику стабильность; приступы астмы и ночные кошмары посещали его все реже, и облысение, которым он страдал все эти годы, прошло само собой. Проплешины исчезли, Самуил оброс целой гривой густых кудрей, и с той поры это стало самой заметной чертой в его внешности. Он любил учиться и играл в регби, поэтому влился в коллектив, хотя и не завел друзей. До конца жизни он не участвовал ни в каких командных играх, кроме регби: во-первых, занятия спортом были обязательны, а во-вторых, толкаясь, делая подсечки и кувыркаясь в пыли, он преодолевал комплексы и вымещал на противниках свои обиды. В отрочестве Самуил выделился из среды сверстников, поскольку наконец снова получил возможность играть на скрипке и поступил в школьный оркестр. Он слишком долго не практиковался, и, хотя его любовь к музыке осталась неизменной, он уже не был прежним маленьким виртуозом.

* * *

Самуилу было двенадцать лет, когда в мае 1945 года закончилась война. На всю жизнь он запомнит праздничный звон колоколов, ликование на улицах, в домах, в школе, повсюду: объятия, радостные крики, смех. Когда страсти улеглись, Европа подсчитала, чего стоила эта кровавая победа: разрушенные города, выжженная земля, концентрационные лагеря, где нацисты уничтожили двенадцать миллионов человек, половина из которых были евреями; массовые расправы, неисчислимые жертвы, беженцы, ищущие, где приклонить голову и отдохнуть. А вдруг, думал Самуил, среди них и его родители? Может быть, его ищут; может быть, они явятся в школу о нем спрашивать, а увидев, не узнают; зато он-то их узнает по фотографии, приклеенной внутри футляра для скрипки, рядом с медалью полковника Фолькера. Детскую скрипку мальчику уже заменили, но эти реликвии следовали за ним повсюду. Вряд ли родители сильно изменились за шесть лет разлуки. На фотографии отец был в очках, с усами, у него было серьезное лицо; зато мать улыбалась искренне и открыто: красивая черноглазая женщина с волнистыми волосами. На нем – темный костюм-тройка, немного старомодный, и галстук-бабочка, на ней – белая блузка, темный жакет с булавкой на лацкане и кокетливая шляпка.

Однако должно было пройти еще несколько лет, прежде чем он что-то узнал о своей семье. В 1942 году нацистские власти прибегли к «окончательному решению», как они называли истребление евреев, но детали Холокоста стали известны намного позже. Эвансы обращались в организации, которые оказывали помощь миллионам перемещенных лиц, но все их старания обнаружить Адлеров были напрасны. Они пускались на всяческие ухищрения, чтобы Самуил не увидел документальных фильмов о концентрационных лагерях, но однажды в субботу мальчик вырвался в кино, и там перед фильмом показали киножурнал, полный ужасов: груды трупов, черепа и кости; выжившие, похожие на скелеты. Напуганный Самуил отказывался думать, что там могли очутиться и его родители.

* * *

После школы полагалось пройти обязательную военную службу, но Самуил был от нее освобожден из-за астмы и травмы спины, заработанной при игре в регби. Это позволило ему получить стипендию и поступить в Королевскую академию музыки, самую старую консерваторию в Англии, основанную в 1822 году, куда попасть было очень непросто.

По одному из таинственных совпадений этот сияющий день, первый день занятий, когда Самуил приступил к систематическому изучению музыки, стал одним из самых черных дней в его жизни.

К дому Эвансов юноша шел пешком, чтобы немного остудить голову: он пребывал в такой эйфории, что казался пьяным. Пришел где-то около семи вечера, и едва переступил порог, тяжелое предчувствие обрушилось на него, будто удар кулаком в солнечное сплетение. Лидия вышла навстречу, чтобы его предупредить.

– Погоди, Сэм… – только и успела сказать она, схватив его за жилетку, но юноша рванулся вперед, не дав ей времени продолжить.

В гостиной сидела молодая женщина крепкого сложения и с такими светлыми волосами, что казалась альбиноской.

– Самуил?.. Я Хайди Штайнер. Ты помнишь меня? – заговорила она по-немецки. – Нет, конечно: где тебе помнить, ты был совсем маленький, когда мы виделись в последний раз. Я дочь Петера Штайнера.

Это имя тоже было незнакомо Самуилу. Он много лет не говорил по-немецки, но все сказанное понял. И ждал продолжения, а тяжесть в желудке не проходила, становилась сильнее. По языку он догадался, что речь пойдет о его родителях.

– Я смогла тебя найти, поскольку знала, что тебя вывезли в Англию на Kindertransport, а там записывали все данные детей. В твоей карточке значатся все семьи и приют, где ты жил до того, как тебя приняли Эвансы, и школа квакеров тоже.

Она добавила, что не смогла разыскать его раньше: прошли годы, прежде чем побежденным удалось наладить новую жизнь. Германия лежала в руинах, униженная, обнищавшая, и Австрия разделила ее судьбу.

– Вначале мы рылись в мусорных кучах, искали объедки, – рассказывала Хайди. – Голодали так, что не осталось ни собак, ни кошек, даже крыс всех переловили.

Петер Штайнер, отец Хайди, подозревал, что при нацистском режиме его свобода под угрозой; высокопоставленные друзья предупредили, что гестапо держит его под прицелом, обвиняя в симпатиях к коммунистам. Он спрятал деньги, которые в случае чего обеспечат его семью; он и не представлял себе, что поражение превратит эти банкноты в простые бумажки. Вместе со сбережениями Штайнер сохранил документ о купле-продаже клиники и квартиры Рудольфа Адлера, а также письмо, в котором объявлял, что покупка была фиктивной и законным владельцем является Адлер.

– Мне жаль, Самуил. Дом был разрушен при бомбежке, – сообщила Хайди.

Он понял, что женщина ходит вокруг да около, стараясь выиграть время. Что может значить для него какая-то собственность в Вене? Ради этого не стоило ехать так далеко.

Хайди поведала, что два ее брата, призванные в армию совсем юными, не вернулись с поля битвы. Одна сестра умерла от тифа, другая исчезла, когда русские оккупировали Австрию. Из шести детей Штайнера выжили только она и самый младший брат; осталась еще мать, но она в приюте для престарелых.

– Отца арестовали в сорок третьем году, признали коммунистом, конфисковали аптеку и наш дом. Он умер в Аушвице, – сказала Хайди.

– Соболезную, это ужасная трагедия… Но скажи: а о моих родителях что-то известно?

– То, что я должна рассказать, Самуил, очень печально, но за этим я и приехала. Нельзя жить в неизвестности – это хуже, чем скорбь… Твоего папу арестовали, когда он лежал в больнице, тяжелораненый, через два или три дня после Kristallnacht, этой подлой Хрустальной ночи… – Хайди запнулась, не зная, как продолжать.

– Прошу тебя, мне нужно знать: что с ним случилось?

– Последнее, что мы узнали: по свидетельству других узников, он умер вскоре после прибытия в Дахау от ушиба мозга.

– То есть, отправляя меня в Англию, мама не знала, что она уже вдова, – проговорил Самуил, едва сдерживая рыдания.

– Именно так.

– А мама? Что случилось с ней?

– Ей повезло не больше. Дожидаясь твоего отца, она упустила возможность эмигрировать. Ее сосед Теобальд Фолькер, отставной военный, а потом наша семья ее прятали. Сначала она жила у Фолькера, который защищал ее, пока мог, а когда он серьезно заболел, мой отец устроил ей укрытие в аптечной подсобке. Точнее, в подвале, где ей пришлось жить довольно долго. Потом эсэсовцы арестовали отца, прочесали аптеку и нашли твою маму: мы не успели ее предупредить.

– И что с ней сталось?

– Прости меня, Самуил, но я привезла тебе очень плохие вести… Ее отправили в Равенсбрюк.

– Женский концлагерь?

– Да. Там погибло больше тридцати тысяч узниц. В том числе твоя мать и твоя тетя Лия.

* * *

– Развлекайся, Сэмюэл, старайся радоваться жизни: ты должен жить за себя и за своих родителей, которые погибли раньше срока, – сказала ему однажды Лидия Эванс.

Но он всегда был не по годам серьезным, а трагическая судьба родителей надолго повергла его в молчание. Самуил не умел развлекаться, Лидия настаивала напрасно. После консерватории он поступил в Лондонский филармонический оркестр, очень престижный, хотя и основанный всего лет двадцать назад – небольшой срок для учреждения такого типа. Самуил знал, что на первый взгляд оркестр – самый яркий пример работы в команде, но на самом деле каждый музыкант – это остров. Такое положение очень подходило для его одинокой натуры.

Оркестр стал для него прибежищем, а музыка – единственным, что дарило наслаждение. С этим ничто не могло сравниться: в музыку погружаешься, как в океан, скользишь без усилия по волнам и течениям, соединяя свою скрипку с могучим хором других инструментов – их много, у каждого свой особый голос. В такие минуты прошлое стиралось из памяти, Самуил чувствовал, что распадается на части: тело исчезает, и дух, свободный, ликующий, поднимается ввысь с каждой нотой. В конце пьесы его заставал врасплох внезапный шквал аплодисментов, разом возвращавший музыканта в театральный зал. После концерта другие оркестранты отправлялись в бар пропустить рюмочку, а он шел пешком до квартиры, которую снимал в квартале, облюбованном иммигрантами с Карибских островов. Накрыв чехол скрипки пластиком, чтобы уберечь инструмент от туманов и дождей, музыкант шагал, напевая мелодии, которые только что играл. Полтора часа ходьбы по темным улицам – то был единственный род развлечения, знакомый Самуилу.

В дни, когда не было концертов, он устраивал себе долгую прогулку или катался на лодке по Темзе. Бывало, что Самуил терялся среди холмов или на реке его настигал такой плотный туман, что приходилось несколько часов искать обратную дорогу. Одинокие прогулки на свежем воздухе были как музыка: они приносили умиротворение. Музыкант часто навещал Эвансов. Друзей своего возраста он не завел и посмеивался над стараниями Лидии подыскать ему невесту. Люк тоже посмеивался:

– Оставь его, Лидия: он слишком молод, чтобы жениться.

Но, вообще-то, Самуил подозревал, что никогда не встретит женщину, которая его полюбит.

Все изменилось для него в двадцать пять лет, когда он решил во время отпуска съездить в Соединенные Штаты, планируя изучить культуру джаза: он полагал, что ничего более оригинального в западной музыке не возникало с девятнадцатого века. Самуила завораживали свобода и энергия джаза; то, как он смело принимал в себя разные стили, пересозидая себя при каждом исполнении; разнузданная творческая сила музыкантов, играющих в измененном состоянии сознания, в экстазе; гений звезд – Майлза Дэвиса, Луи Армстронга, Эллы Фицджеральд, Билли Холидей, Рэя Чарльза и многих других, чьи пластинки он слушал без конца, не в силах оторваться. Ему было необходимо услышать живой джаз, потеряться в синкопированном ритме, в меланхолии блюза, в необоримой силе инструментов, вступающих друг с другом в беседу, зовущих его за собой. А для этого нужно ехать туда, где родился джаз: в Новый Орлеан.

Летисия

Эль-Мосоте, Беркли, 1981–2000 годы


Летисия Кордеро имела гражданство и паспорт Соединенных Штатов, но, взглянув на нее, всякий бы догадался, что она происходит из других мест: кожа цвета молочной ириски, черные волосы, собранные в короткий конский хвост, индейские черты лица. Иногда ее спрашивали, не принадлежит ли она к одному из североамериканских племен: девушка говорила по-английски без акцента. Других корней в иных землях у нее не оставалось, и она пустила новые, в Калифорнии. Ее отец, Эдгар Кордеро, говорил, что в Сальвадоре живет какая-то дальняя родня, но Летисия никого не знала. Из их семьи в живых остались только она сама и отец.

Она прибыла в Соединенные Штаты, переплыв Рио-Гранде вместе с отцом, крепко в него вцепившись. Это произошло в начале января 1982 года, через двадцать четыре дня после бойни в Эль-Мосоте. Об этом она говорила очень редко. С отцом, пока тот был жив, – никогда: он спрятал свою боль в запертой шкатулке, в самом дальнем уголке памяти, считая, что только молчание сохранит эту боль в неприкосновенности. В словах воспоминания растворяются, искажаются, а он ничего не хотел забывать. Летисия тоже не упоминала об этом при американцах: в ее новой стране никто не знал, что это за Эль-Мосоте, а если бы она рассказала, что там произошло, ей бы никто не поверил. В самом деле, мало кто мог найти Сальвадор на карте, и трагедии этой страны, до которой было рукой подать, казались древней историей далеких краев. Эмигранты из Центральной Америки, на взгляд американцев, были все одинаковы: смуглые нищие люди, люди с другой планеты, неожиданно возникающие на границе с грузом своих проблем.

Из своего детства Летисия помнила немного: запах дыма от плиты, которую топили хворостом, буйную растительность, вкус молодой кукурузы, птичий хор, тортильи на завтрак, бабушкины молитвы, плач и смех братьев и сестер. Мать она никогда не забывала, хотя сохранился только один снимок: ее сфотографировали на деревенской площади, беременную первым ребенком. Эту реликвию дочь хранила в шкатулке, своем переносном алтаре, вместе с фотографиями отца, свидетельством о своем третьем браке – единственном, который что-то значил, – первым зубом своей дочери и другими священными предметами. Ярче всего из тех времен она помнила кровавую расправу, хотя и не присутствовала в деревне, когда все произошло. Эти образы Летисия собирала всю жизнь – искала и искала, стремясь понять. Так и получилось, что она как будто все видела своими глазами.

Многие поколения ее семьи жили в сальвадорской деревеньке Эль-Мосоте: двадцать с чем-то хижин, церквушка, дом священника и школа. Их лачуга, как и все прочие, была дощатая, с земляным полом, – две комнаты, где ютились родители, дети и бабушка. Радиоприемник, всегда включенный, был настроен на станцию, которая передавала новости и народную музыку; на стене висела раскрашенная от руки свадебная фотография родителей, застывших в торжественных позах, на полочке стояла гипсовая статуэтка Богоматери Мира, покровительницы Сальвадора. Кордеро, как и остальные жители деревни, принадлежали к евангелистам, хотя страна в целом была католической, но это не мешало им почитать Богоматерь Мира. Летисия и двое братьев спали на полу, на матрасе, бабушка делила постель с одним из внучат – с тем, который не мог ходить, поскольку родился с больными костями, – а родители с двумя младшими детьми занимали вторую кровать. Они держали кур, собак, кошек и свинью, животные бродили сами по себе, на воле, да и дети тоже: ребятишки играли в горах, в пещерах, среди диких зарослей и озер. И с самых юных лет помогали по хозяйству и в поле. Летисия ходила с матерью стирать белье на реку; его замачивали на ночь в воде с золой, потом мылили и били о камни. Чтобы не снашивать обувь, девочка шла в школу с единственной парой сандалий в руках и надевала их только на пороге. В тесное помещение школы набивалось много учеников – туда ходили дети из окрестных деревень, и единственная на всю школу учительница раздавала им пожелтевшие от времени учебники и заставляла себя уважать, пользуясь безотказным методом: в знак поощрения раздавала леденцы, в наказание била линейкой по рукам. Отец обрабатывал землю, как и все жители тех мест; на своем маленьком поле он, как и все односельчане, выращивал кукурузу, юкку и авокадо. Мы бедняки, говаривал отец, но все же не такие, как те, что гнут спину на кофейных плантациях; по крайней мере, семья не голодает. Воскресная служба была главным событием недели: в единственный выходной день все надевали праздничную одежду, пели гимны и молились, чтобы вредители не пожрали посевы, скот хорошо плодился, партизаны и солдаты оставили их в покое, а Иисус всегда был рядом. Кордеро молились еще и за Летисию, у которой уже несколько месяцев болел живот, а настои аниса, мяты и петрушки ничуть не помогали. Главным праздником в деревне было крещение восьмилетних детишек. Утром процессия направлялась к реке, ребят торжественно погружали в воду, а вечером пили, ели и плясали. Бабушка уже шила Летисии белое платье – заранее, готовясь к следующему году.

С каждой неделей боли усиливались. Девочка опухла, не хотела есть, то и дело засыпала, ходила как сомнамбула. Она так ослабела, что ее уже не отправляли стирать белье на реку или помогать бабушке на кухне, однако не позволяли пропускать школу. Однажды ее стошнило в школьном дворе. Вечером учительница сама привела ее домой и поговорила с отцом:

– Послушайте, дон Эдгар, у вашей дочери кровавая рвота, это очень серьезно.

– Да, бывает, что ее рвет. Ее осматривал врач от правительства, тот, что проезжал здесь четыре или пять недель назад, сколько мне помнится.

– И что он сказал?

– Что у девочки несварение желудка и анемия. Оставил капли и велел есть больше мяса и фасоли, но ей ничего не идет впрок. Все по-прежнему. Я бы сказал, даже еще и хуже.

– Нужно отвезти ее в больницу.

– Это слишком дорого, госпожа учительница.

– Посмотрим, что можно сделать, – отвечала та.

В воскресенье пастор обрисовал прихожанам сложившуюся ситуацию, и, как всегда в таких чрезвычайных случаях, каждый внес свою лепту: на эти деньги купили два билета на автобус, осталось немного и на дорожные расходы. Бабушка положила в сумку лучшее платье девочки, чтобы она выглядела прилично в столице, а в корзинку – хлеб, сыр и половину жареного цыпленка. Мать мало чем могла помочь в сборах, она отдыхала после долгих и трудных родов, но все же проводила мужа и дочь к автобусной остановке. Соседи, пастор и учительница тоже пришли попрощаться. Прочитав короткую молитву, священник вручил Летисии маленький пластмассовый крестик: он сверкает в темноте ночи, сказал святой отец, как любовь Иисусова – в самые мрачные времена.

Поездка в автобусе, битком набитом взрослыми, детьми, живыми курами и всякого рода котомками, по извилистым, неровным дорогам, могла лишить Летисию последних сил, но учительница дала отцу пузырек с каплями валерианы, которые сама принимала от бессонницы. От этих капель девочка почти всю дорогу проспала, приникнув к отцу, а вторая доза подарила ей сон и в городе, когда им пришлось провести ночь на скамейке в парке.

В больнице им сказали, что нужно записаться на прием и приехать через два месяца, когда подойдет их очередь, но пока Эдгар Кордеро заполнял формуляр, тряска в автобусе оказала свое действие: дочь рухнула на колени и ее вырвало кровью перед самой регистратурой. Девочку быстро увезли на каталке, отец смотрел, как она исчезает за дверью. Через несколько часов он узнал, что у Летисии прободение язвы, ее срочно прооперировали. Эдгару объяснили, что девочка потеряла много крови, требуется переливание, и она пробудет в больнице, пока состояние не стабилизируется. Здесь дожидаться бесполезно, сказали ему, лучше позвонить через несколько дней и выяснить, когда девочку можно будет забрать. Эдгара пропустили к дочери на несколько минут, но девочка еще не отошла от анестезии; отцу оставалось только поцеловать ее в лоб и уповать на помощь Иисуса.

Эдгар Кордеро вернулся в деревню автостопом, на попутных грузовиках, поскольку не мог использовать обратный билет на автобус: его следовало сохранить, чтобы позже отвезти Летисию.

* * *

Через два дня после операции Летисия еще оставалась в больнице с перевязанным животом и синяками на руках от уколов и капельниц, но уже понемногу ела кашку и, чтобы ноги окрепли, несколько раз в день проходила по коридору, опираясь на ходунки. Сначала кружилась голова и колени казались ватными, но Летисия упорно тренировалась, поставив себе целью быстро выздороветь и вернуться домой: ей не терпелось взять на руки новорожденного братика.

Эта бесплатная больница обслуживала обширную территорию с малообеспеченным населением, пациентов было много, ресурсов – мало, врачи сбивались с ног, медсестры, получавшие гроши за изнурительную работу, не справлялись. От сырости облезала штукатурка, ванны пятнала ржавчина, мусор переполнял баки, а простыни, если таковые имелись, были настолько изношены, что на просвет казались прозрачными; на некоторых койках матрас застилался куском полиэтилена. Пациенты месяцами дожидались приема, и если бы у Летисии не хлынула изо рта кровь, ей была бы уготована та же участь. Однако убожество обстановки компенсировалось внимательностью и компетентностью персонала.

Летисия была единственным ребенком в общей палате, где лежали взрослые. Врачи и медсестры сновали туда-сюда, больные галдели, как на базаре, но ей было так же одиноко, как в пещерах, куда она тайком убегала поиграть с другими детьми. Девочка привыкла, что рядом спят братья, что вся семья теснится в маленькой хижине, что и сама деревня невелика; она скучала по матери и переживала: вдруг что-то случится с отцом и он не сможет за ней приехать. Хотела проверить, в самом ли деле крестик сверкает в темноте, но здесь не наступала ночь: свет никогда не гасили. Летисия плакала молча, чтобы никого не беспокоить.

На пятый день ее выписали. Она дожидалась отца, сложив сумку, вымывшись, с заплетенными косичками, с пластырем на животе вместо толстой повязки. Летисия заранее попрощалась с медсестрами и с пациентами в палате – так ей не терпелось уйти. Когда появился отец, девочка едва его узнала. Перед ней предстал нищий бродяга, грязный, растрепанный, небритый, насмерть перепуганный: такое впечатление, будто он заглянул в преисподнюю. Дежурная по этажу медсестра прервала свой обход, чтобы дать Эдгару Кордеро необходимые инструкции. Летисия восстановилась после операции, сказала медсестра, и через пару дней будет как новенькая, только надо хорошо кушать и отдыхать. И не поднимать тяжести, чтобы не разошлись швы.

– У меня ничего не болит, папа. Я могу все есть, и меня не тошнит, – добавила девочка.

Эдгар схватил ее за руку, забросил сумку на плечо и вышел под раскаленное полуденное солнце.

– Мы поедем на том же автобусе, папа?

– Мы больше никогда не вернемся в деревню, Лети, – ответил отец, и голос его прервался, захлебнувшись рыданием.

* * *

Через много лет Летисия задалась целью выяснить как можно больше о том страшном декабре 1981 года, который определил всю ее жизнь. Только по прошествии десяти с лишним лет правда начала понемногу выходить наружу, ведь ни правительству Сальвадора, ни Соединенным Штатам не улыбалось, чтобы стали известны подробности всего, что произошло в Эль-Мосоте и других окрестных деревнях. Бойню замолчали, расследование остановили, убийцам обеспечили безнаказанность. Кровавую оргию учинила оперативная группа военных, обученных инструкторами ЦРУ в недоброй памяти Школе Америк, в Панаме, чтобы сражаться с повстанцами Фронта Фарабундо Марти[5]. Вмешательство североамериканцев, защищавших свои политические и экономические интересы, годами подпитывало жестокие репрессии, от которых страдала страна. На деле операция была направлена против бедняков, как и в других странах во времена холодной войны. Речь шла о том, чтобы полностью искоренить левые движения, в особенности партизан.

В Эль-Мосоте партизан не было, только местные жители, и многие еще пришли из других деревень: стало известно, что прибудут солдаты и обеспечат всем безопасность. Но все вышло иначе. Десятого декабря бойцы батальона Атлакатль, полные воинственного пыла, высадились с вертолетов и за несколько минут заняли все окрестные селения: в их миссию входило запугать сельчан, помешать им поддерживать повстанцев. На следующий день они отделили женщин от мужчин, а детей отвели в дом священника, который называли «монастырем». Пытали всех, включая детей, надеясь добыть информацию; женщин изнасиловали, а потом всех казнили: кого расстреляли, кого зарезали ножом или зарубили мачете, некоторых сожгли живьем. Детей закололи штыками, дали по ним пулеметную очередь, а потом подожгли «монастырь». Останки маленьких тел обуглились до неузнаваемости. На стене школы кровью новорожденного написали: «Убьешь сопляка – партизаном меньше». Перебили скот, подожгли хижины и посевы. Миссию выполнили до конца: погибли восемьсот человек, половина из них – дети, средним возрастом по шесть лет. С жизнью в Эль-Мосоте было покончено.

Таких опергрупп было немало в восьмидесятые годы, во время гражданской войны, которая продлилась двенадцать лет и унесла семьдесят пять тысяч жизней, в подавляющем большинстве – мирных жителей, убитых солдатами.

* * *

Эдгар Кордеро приехал в деревню через два дня после резни, которая творилась, пока он с дочерью был в столице. Солдаты уже ушли, остались только трупы, облепленные мухами, гниющие на солнце. Лишь по этим следам он и понял, что случилось: рассказать уже было некому. Летисия так и не узнала, смог ли он похоронить мать, братьев и бабушку: отец никогда не говорил о том, что увидел. «Тебе лучше не знать», – неизменно отвечал он на все ее расспросы.

Когда они вышли из больницы, отец только и объяснил, что в деревне побывали солдаты и семьи у них больше нет. Придется уехать далеко и начать новую жизнь. Девочка не осознала всего масштаба трагедии, только ощутила в груди огромную пустоту. Проделать путешествие, которое задумал отец, она была не в состоянии. Им пришлось пробыть в городе больше двух недель, без денег и без знакомых. Они прибегли к помощи евангелической церкви – там им предоставили ночлег, кофе и хлеб на завтрак, но на день задерживаться не позволялось. Эдгар оставлял дочь в парке, в тени деревьев, а сам уходил искать работу – любую, какую угодно, лишь бы заработать на еду. Сидя под деревьями, одинокая и голодная, Летисия собиралась с силами, чтобы начать путь на север.

Большую часть пути они проделали автостопом, на попутных грузовиках или на крышах товарных поездов: денег на проезд не было. Ели то, что подавали добрые люди, или в церквях и приютах, где помогали мигрантам. Иногда отцу с дочерью удавалось задержаться на день или два во дворе такого приюта, где им давали тарелку горячей еды и разрешали помыться из шланга; обычно же они ночевали в чистом поле, скорчившись рядом с другими такими же странниками, сбившимися в кучу, чтобы защититься от воров, бандитов и полицейских облав. Поскольку проводника-«койота», который бы их направлял, у отца с дочерью не было, они следовали за потоком мигрантов, мужчин, женщин и детей, – всех их влекла надежда достичь севера. Двигались они медленнее других, поскольку Летисии не хватало сил; иногда отец сажал ее себе на плечи и шел вперед, подгоняемый болью и гневом. Самым пугающим воспоминанием Летисии стала ночная переправа через Рио-Гранде: девочка была веревкой привязана к груди отца, а тот держался обеими руками за автомобильную покрышку. Переплывая реку, Летисия потеряла крестик, который сверкал в темноте. Много позже она часто просыпалась с криком, живо ощущая тот страх, холод, темноту, безмолвие, творимые про себя молитвы и бурное течение реки.

Первое время в Соединенных Штатах им приходилось нелегко. Эдгар Кордеро находил работу то здесь то там, на сборе фруктов, на кирпичных заводах, а то и таскал мешки; долго ничего не продолжалось, и они все время перебирались с места на место. Жили то в семьях мигрантов, то в жалких съемных комнатушках, всегда готовые двинуться дальше, но девочка постоянно ходила в школу. Отец сердился на нее только за плохие оценки, а единственный раз в жизни ударил дочь, когда та украла в супермаркете блеск для губ.

Им помогали храмы евангелистов при латиноамериканских общинах. Церкви, как и прихожане, пребывали в движении, ведь они состояли из иммигрантов, часто нелегальных, которые переезжали с места на место в поисках работы. Отец Летисии нашел утешение среди единоверцев – он ходил на службы несколько раз в неделю и с заметным усилием читал Библию по-испански. Религиозные собрания были для беженцев единственной формой общественной жизни, там они чувствовали, что не одни на свете, а составляют часть человеческого содружества. Верующие помогали друг другу, создавали детские спортивные секции, швейные мастерские, для пожилых устраивали лотереи, по воскресеньям угощались рогаликами и горячим шоколадом, проводили собрания Анонимных Алкоголиков, – в общем, вели себя активно. Пастор встречал прихожан в дверях храма, люди здоровались друг с другом; многие уже знали отца и дочь и спрашивали, не нужно ли им чего-нибудь. Гимны, которые они пели так истово, остались в памяти Летисии. Пастор говорил, что Бог любит всех, независимо от цвета кожи, но отвергает грешников. В конце службы он приглашал тех, кому нужно попросить прощения или кого-нибудь простить, выйти вперед. И половина прихожан выходили: люди обнимались, некоторые впадали в транс от избытка чувств. А Эдгар плакал, потому что не мог простить убийц своей семьи.

* * *

Отец Летисии находил только самую низкооплачиваемую работу: он был нелегалом и не говорил по-английски – за него говорила дочь. Образование Эдгара ограничивалось двумя классами начальной школы, но он уповал на то, что Летисия выучится, получит профессию, и свято верил, что Иисус поможет ей получить стипендию.

В самые бедственные времена они познакомились с Крусом Торресом, мексиканцем, много лет прожившим в Соединенных Штатах; в его распоряжении была артель латиноамериканцев, и он занимался строительными работами. Крус разбирался в цементе, кирпичах, древесине и камне, трубах и электропроводке, мог заменить крышу и вырыть бассейн. Он принял участие в судьбе Эдгара – молчаливого и грустного мужчины, который потерял все и цеплялся за свою дочь, как за спасательный круг. Строитель догадался, что эта девочка – единственный смысл существования Эдгара. Под опекой Круса положение Кордеро улучшилось. Поскольку маленькое предприятие Круса находилось на севере Калифорнии, он убедил Эдгара перебраться туда и пообещал, что работа для него всегда найдется. Устроил для него по смешной цене две комнаты в Беркли. В этом городе имелись типовые жилища с фиксированной арендной платой, которую нельзя было повышать. Дом был сущий свинарник и разваливался на глазах, но Эдгару с дочерью он виделся дворцом.

Вместо того чтобы продолжать учебу, Летисия сбежала со своей первой любовью, даже не закончив среднюю школу. Несмотря на пережитую травму, неустроенность и нищету, она была симпатичной девушкой, легко завязывала разговор с незнакомцами на улице и всегда была готова повеселиться. Ритм праздника звучал у нее в крови. Летисия со всей страстью своих шестнадцати лет влюбилась в молодого американца, блондина атлетического сложения, такого же любителя развлечений, как и она сама. Они познакомились в баре, куда ей и входить-то не следовало, – во-первых, потому, что она не достигла совершеннолетия, а во-вторых, если бы ее отец узнал, его хватил бы удар. Эдгар придерживался строгих правил и следовал букве моральных догм, предписанных его религией, которая осуждала алкоголь, популярную музыку, танцы любого рода, вызывающую одежду и общественные бассейны.

– Девственница может забеременеть, если искупается вместе с мужчинами, – предостерегал Эдгар Кордеро.

– Ох, папа! В бассейнах столько хлорки, что ни один живчик в такой воде долго не протянет, – смеялась Летисия, но сомнение закрадывалось: а вдруг папа прав?

Жених, водопроводчик по профессии и алкоголик по призванию, достал для Летисии свидетельство о рождении, где ей прибавили два года, чтобы они могли пожениться. Этот подлог сослужил добрую службу: потом они развелись без бумажной волокиты. Их брак никогда не был законным, но Летисия узнала об этом гораздо позже, когда ее терпение лопнуло.

Девушка горько разочаровала отца, когда бросила школу и ушла из дома, а еще оставила церковь.

– Ты можешь оставить Иисуса, но Он никогда не оставит тебя, – повторял Эдгар и молился на коленях о спасении дочери.

Однако церковь требует веры, а вера пропала: Летисия задавала слишком много вопросов. Она верила, например, что святой Иуда помогает в безвыходных ситуациях, и носила с собой иконку святого Христофора, покровителя путников, чтобы не попасть в аварию. Церковь она оставила, поскольку не могла терпеть, чтобы очередной пастор указывал ей, что думать, как жить и даже за кого голосовать. Один из таких хотел заставить ее и дальше терпеть водопроводчика, который ее избивал, ибо Господь не приемлет жен капризных и надменных, считающих себя равными мужчине, в то время как в Библии ясно сказано: Ева создана из ребра Адама и поэтому должна ему покоряться. К мужчинам тот пастор был снисходительнее.

Любовный пыл новобрачных очень скоро вылился в агрессию: они заводились из-за ревности, из-за денег, из-за его пьянок, поскольку Летисии надоело складывать гамбургеры в «Макдоналдсе» и при этом не вылезать из долгов, пока супруг пропивает заработанное; одним словом, любой предлог был хорош, чтобы вспыхнула ссора, посыпались ругательства, крики, тумаки. Водопроводчик когда-то занимался боевыми единоборствами, и эта быстро прервавшаяся карьера оставила ему сломанный нос, зловещие татуировки с демонами и драконами и неуемную тягу к насилию. Их отношения длились недолго, Летисия быстро поняла, что живет с двумя разными людьми. Один, которого все знали, был заводным, компанейским и щедрым, он хорошо зарабатывал в своей профессии, но деньги у него не держались, он вечно покупал ненужные вещи, делал ставки или одалживал друзьям. Летисия влюбилась в эту версию, в короля вечеринок, но обнаружила, что внутри у мужа притаилось чудовище, которое выходит на свет божий под воздействием алкоголя. По ее мужу было незаметно, сколько он выпил, иногда он целыми днями вел себя нормально, даже будучи навеселе, но наступал момент, когда парень слетал с катушек.

Спиртное разжигало в нем неконтролируемую ярость, которая раньше помогала ему на борцовском ринге, но в обычной жизни она не находила применения и накапливалась в крови, требуя выхода. Летисия жила, не спуская с мужа глаз, определяя, насколько опасно он пьян, ведь если не успеешь укрыться в безопасном месте, получишь трепку. Два года она терпела, надеясь, что парень исправится, как он и обещал при каждом примирении, пока однажды ночью, когда муж уже был готов ее избить, Летисия не бросилась на него, словно бык на арене, и не ударила со всей силы головой в грудь. Такое нападение застало драчуна врасплох, он потерял равновесие и упал спиной на гранитный кухонный стол. Удар пришелся на затылок; муж застыл в луже крови, а Летисия быстрым шагом прошла двадцать два квартала до отцовского дома. Ей и в голову не пришло вызвать «скорую». Она явилась к отцу совершенно спокойная, в испачканных кровью туфлях и заявила, что убила своего мужа. Но вышло так, что Летисия его не прикончила, а просто оглушила. С того дня супруг ее зауважал. И не посмел возражать, когда она заявила, что уходит. Летисия никогда больше не виделась с этим парнем и никому больше не позволяла себя запугивать.

Водопроводчика заменил другой мужчина – чтобы выйти за него замуж, уже не требовалось фальшивого свидетельства о рождении, – но и этот быстро исчез из ее жизни. Они познакомились в ресторане, где оба работали официантами. Он был неплохим мужиком, но через несколько месяцев после свадьбы спутался с другой, с заурядной лахудрой, как называла ее Летисия в тех редких случаях, когда вообще о ней упоминала. Откровенно говоря, этот муж оставил по себе так мало воспоминаний, что в последующие годы она даже имени его не могла припомнить.

* * *

О Сальвадоре Летисия знала очень мало – только то, что успела преподать ей учительница в сельской школе Эль-Мосоте, – но все, что требовалось, нашла в публичной библиотеке. В интернете, книгах и журналах перед ней предстали сотни картин: тропическая растительность, очень много воды, яркие краски фруктов и цветов, горы и вулканы, лазурный Тихий океан. Летисия прочла книгу о птицах, на обложке которой красовался торогос[6], символ Сальвадора, птица с ярким опереньем и длинным хвостом. Беженку уже ничего не связывало с этой землей, но у нее было много друзей из Сальвадора, из региона Баия, а еще она сохранила акцент, некоторые традиции, слушала музыку, любила национальные блюда, но при этом не разделяла ностальгии своих соотечественников. Друзья Летисии каждый год ездили навещать родных, но она решилась поехать только однажды.

– Что мне там делать? – отвечала она, когда ее спрашивали о причинах.

У нее там не было ни родных, ни знакомых, и к тому же, по слухам, там было опасно. После того как в 1992 году были подписаны мирные соглашения между правительством и партизанами, официально закончилась гражданская война, но не насилие. Переполнявшие тюрьмы преступники и наркоторговцы, татуированные с ног до головы, входили в состав гнусных банд, с которыми никакое правительство было не в силах справиться.

В двадцать два года, между пьяницей-водопроводчиком и парнем из ресторана, который ушел к лахудре, Летисия съездила в Сальвадор. Отец отказался ее сопровождать: он поклялся, что нога его не ступит на землю, обагренную кровью его семьи. Летисия собиралась отыскать какую-нибудь родню – она знала, что оставались какие-то троюродные и четвероюродные братья, – но сохранилось слишком мало данных, чтобы их найти. Девушка направилась прямо в Эль-Мосоте, навстречу своим воспоминаниям и кошмарам.

Она нашла проводника, готового доставить ее в деревню, где прошло ее детство, однако тот сразу предупредил, что там ничего не осталось. Десять с лишним лет правительство замалчивало бойню, уничтожая доказательства, затыкая рот выжившим очевидцам, но после окончания гражданской войны правда вышла на свет. Все в округе помнили о случившемся. Летисия с проводником приехали в тот район на автобусе, а затем шли пешком. Она узнала местность, хотя растительность оказалась куда гуще, а климат – куда жарче, нежели ей помнилось. Они шли долго, иногда прорубаясь сквозь чащу, потому что тропа то и дело пропадала, но проводник хорошо знал дорогу. Пареньку было десять лет, когда случилась резня, и он выжил, прячась в холмах, где крестьяне укрывались во время гражданской войны. Солдаты появлялись каждые два-три месяца для проведения очередной жестокой операции, и тогда местные убегали в пещеры. Так продолжалось долгие годы, рассказывал проводник: он вырос, вечно убегая, и до сих пор не может успокоиться. Всю его семью тоже убили в декабре 1981 года. Солдаты выполняли приказы, никто не требовал у них отчета, вот они и дали себе волю.

– Зачем они убивали детей? Ни один дикий зверь не способен на такую жестокость. А это сотворили люди, такие же, как их жертвы, люди из народа, бедняки, – сокрушался проводник.

Летисия не нашла ни следа своего прошлого – ничего не осталось от матери, братьев и бабушки. Там, где раньше стояла их деревушка, на земле, среди сорных трав, лишь виднелись кости да различались развалины хижин. Никто сюда не приходил. В воздухе висело жужжание насекомых и ропот потерянных душ. Слышался детский плач, но, может быть, это тростник шелестел на ветру.

* * *

Эдгар Кордеро умер, когда Летисия жила с Биллом Ханом, своим третьим мужем. Эдгар так и не увидел внучку, появления которой ждал с великим нетерпением; дочь обещала ему, что назовет ее Алисией, в честь своей матери. Когда Эдгара нашли, он сидел на стуле, опустив голову на Библию, раскрытую на столе. Он не был ни болен, ни стар, просто жизнь в нем угасла – можно сказать, милосердная смерть. Пастор заверил, что Эдгар Кордеро вознесся на небо в объятиях Господа Иисуса. Крус Торрес занялся похоронами, оплатил все, от гроба до цветов, а потом повел скорбящих в мексиканский ресторан.

Летисия пришла под руку с мужем, с семимесячным животом, с распухшим от слез лицом – только чтобы не обидеть Круса.

– Теперь, когда дона Эдгара нет, помни, Летисия, что я тебе как крестный. Ты всегда можешь обратиться ко мне в случае нужды.

– Спасибо огромное, дон Крус, но Летисия – моя жена, я о ней позабочусь, – почтительно вмешался Билл Хан.

– Ну конечно, вот только никогда не знаешь, что может случиться. Надеюсь, Летисия, мы не потеряем друг друга.

Билл Хан происходил от первопроходцев, которые в 1849 году в погоне за золотом пешком пересекли американский континент. Его прапрадеды влачили нищенское существование, преследуя призрачную мечту, которая так и не сбылась. Некоторые их потомки ненадолго добивались процветания, но этому роду выпала тяжелая карма: много усилий и мало отдачи. Гордясь своим происхождением, Билл усердно изучал золотую лихорадку в Сан-Франциско, даже собрал письма и документы своих предков. Благодаря такому интересу к истории он получил работу в музее Окленда: зарплата скромная, но достаточная, чтобы прилично содержать жену. Он не хотел, чтобы Летисия работала, пока носит ребенка, да и потом, когда нужно будет ухаживать за новорожденной дочкой. Человек замкнутый, глубоко чувствующий, он влюбился в Летисию с первого взгляда, едва увидев ее в холле музея. Его пленили ее фигура, ее уверенная походка, а главное – благодарная улыбка, которой девушка его одарила, когда он показал, где находится кафе. Впечатление оказалось таким сильным, что он оставил свой пост, побежал за ней и, преодолев врожденную застенчивость, попросил позволения сесть за ее столик. С той минуты он стал методично ухаживать за девушкой, пока не добился успеха. Они жили в браке два с лишним года, и Летисия никогда еще не была так довольна жизнью. Этот мужчина, с виду невзрачный, обладал неисчерпаемым запасом нежности и удивительным чувством юмора.

И все-таки никогда не знаешь, что может случиться, как прозорливо заметил Крус Торрес в день похорон. Несколько недель Билл страдал от сильной головной боли, которую заглушал, горстями глотая обезболивающие; у него все расплывалось в глазах и немела шея, но он откладывал визит к врачу, надеясь, что симптомы исчезнут сами собой, как обычно бывает со всеми недугами. В тот вечер, перед закрытием музея, когда Билл Хан проверял, все ли в порядке, готовясь сдать пост ночной охране, коварная аневризма лопнула у него в мозгу. Вспышка боли ослепила Билла, он упал на пол, где его и нашли два часа спустя.

Летисия узнала об этом от полицейского, который попросил ее опознать труп. У нее под ногами как будто разверзлась бездна. Заплаканная, с дочкой на руках, она вошла в промерзший зал, где положили ее мужа. Долгим поцелуем припав к его губам, женщина повторила обещание, которым супруги обменивались много раз: они всегда будут вместе.

Вначале молодая вдова заточила себя в маленькой квартирке, где жила вместе с мужем: впав в отчаяние, она не отходила от дочери, выйти на улицу не хватало духу. Она никого не хотела видеть, но люди стучались к ней, предлагали еду и слова утешения. Билл всегда был готов помочь, а Летисия умела заводить друзей, веселиться и дарить – теперь пришла пора принимать дары; но недели шли, друзья и соседи снова зажили собственной жизнью, и вдова ощутила тяжкий груз одиночества. Она привыкла зависеть от Билла, постоянно ощущать его внимание, спать с ним в одной постели, положив посередине ребенка. Она не работала больше двух лет, на счету оставалось мало денег, надо было позаботиться о малышке Алисии. Летисия не могла позволить себе такой роскоши, как вечные слезы.

Все, что у нее было к двухтысячному году, – это двадцать семь лет, полуторагодовалая дочь и жизнь, которая разлезалась на глазах, точно кусок ветхой ткани. Тогда-то и явился Крус Торрес, и был он как посланец небес. Застав Летисию покинутой, тоскующей и бедной, он назначил ей пенсию и снял на год приличную комнату, чтобы она могла прийти в себя и начать жить самостоятельно. В это время Крус перестраивал старинный дом среди холмов Беркли – долгосрочный контракт, включавший много разнообразной работы. Строитель представил Летисию хозяйке дома, которой требовалась помощница по хозяйству. Та сразу, не задавая вопросов, наняла Летисию: рекомендации Круса оказалось достаточно.

Селена

Сан-Франциско, Ногалес, 2019 год


Двадцать третьего декабря Селена Дуран явилась в адвокатскую контору «Ларсон, Монтень и Ламберт», в небоскреб на улице Монтгомери в самом центре делового квартала Сан-Франциско. Фирма занимала три верхних этажа, оттуда открывался потрясающий вид на город. Сталь, бетон, огромные окна, мебель из кожи и алюминия, живые растения, приглушенные цвета, фотографии дюн и облаков. За двойной стеклянной дверью с гравированными золотом именами компаньонов ощущалась атмосфера уверенности, деловитости, расторопности, четкой иерархии. Секретарша в приемной велела Селене подождать, при этом не предложив сесть, и позвонила по внутреннему телефону. Девушку это позабавило: ледяная вежливость, чуть ли не враждебность явно имела целью произвести впечатление на посетителей. Но Селену не так просто запугать, она не робкого десятка.

Она ждала пятнадцать минут, стоя, изучая дюны и облака на стенах, и за это время заметила, как по коридору проходят и исчезают люди с накрытыми крышкой подносами. Наконец за посетительницей пришла женщина средних лет, которой было определенно неудобно в туфлях на каблуке и слишком тесном костюме из юбки и жакета.

– Селена Дуран? Добрый день. Я ассистентка мистера Ламберта.

– Мне назначена встреча, – сказала Селена.

– Да, знаю. Прошу следовать за мной. Извините за неразбериху. Сегодня последний рабочий день перед рождественскими праздниками. Вечером мы отмечаем конец года.

Селена подумала о подносах, которые проносили мимо нее, вообразила жареных омаров, свиные ребрышки и ломтики филе. Она позавтракала чашкой кофе и парой тостов в пять часов утра, чтобы успеть на первый самолет из Тусона в Сан-Франциско – он вылетал в семь пятнадцать. Время близилось к полудню, и девушка проголодалась.

Ассистентка провела ее по широкому коридору к двойной двери в самом конце и негромко постучала костяшками пальцев. Через пару минут Ральф Ламберт открыл дверь. Селена видела его фотографии в прессе, знала его репутацию; этот человек был лицом адвокатской конторы, которая выигрывала громкие процессы для клиентов, способных оплатить непомерные гонорары. Мужчина, лет шестидесяти с лишним, оказался ниже ростом и тщедушнее, чем она представляла себе по снимкам.

– Мы вас ждем, добро пожаловать, – проговорил он.

Селена вошла в просторный зал для конференций, с окном во всю стену и длинным столом, за которым сидели человек двенадцать. Еще столько же стояли у стены. Она решила, что это молодые члены коллегии.

– Мисс Селена Дуран, из «Проекта „Магнолия“», – объявил Ламберт и указал Селене на стул.

Девушка опустила на пол у двери огромную гватемальскую сумку, заправила за ухо выбившуюся прядь и, оставив без внимания предложение сесть, обратилась к группе, стоявшей у стены за председательским креслом.

Селена знала: во время подобных визитов нужно выглядеть представительно. Бабушка всегда об этом твердила, но в повседневной работе Селена больше ценила удобство, чем приличный вид, поэтому обычно ходила в джинсах, футболках и сандалиях. Этим утром она сделала над собой усилие, чтобы выглядеть так, как могло бы понравиться бабушке: завязала волосы в хвост, подкрасила губы и надела черное платье, которое называла «наряд попрошайки», потому что вынимала его из шкафа, только когда шла выбивать пожертвования. Такое платье, считала девушка, придает ей серьезный вид.

За столом, совсем близко от нее, сидел Фрэнк Анджилери, молодой адвокат, звезда фирмы; сотрудники за спиной называли его Фаворитом и шушукались, сгорая от зависти, что для своего баловня Ральф Ламберт приберегает самых видных клиентов: вот, например, только что поручил ему дело Альперстайна. Адвокат оглядел вновь прибывшую, но не смог определить ее статус. Он считал себя докой в таких делах, умеющим с первого взгляда угадать, кто есть кто, – это умение помогало ему в работе. Судя по имени, явно латиноамериканка, но выбивается из стереотипа – такая высокая, белокожая. Очень привлекательная, хотя, чтобы соответствовать стандартам, не мешало бы сбросить несколько килограммов. Что это, черт возьми, за проект такой?

– Добрый день. Я работаю в «Проекте „Магнолия“» для беженцев и иммигрантов, – представилась девушка. – Как вы знаете, на границе с Мексикой сложился серьезный гуманитарный кризис. Правительство проводит политику нулевой толерантности, по приказу свыше разлучают семьи, прибывающие к нам просить убежища. Такое практиковалось и до официального распоряжения. Тысячи детей разлучили с родителями, даже грудных младенцев вырывали из рук матерей. Мне довелось сопровождать в суд годовалого ребенка, оставшегося без родителей. Он спал в колясочке.

Это стало достоянием общественности с мая прошлого года, когда по телевидению показали первый репортаж. Волна негодования поднялась в стране, да и во всем мире; никто не остался равнодушным при виде детишек, запертых в тесные клетки, брошенных на пол, грязных и плачущих. В конце концов правительство поддалось давлению и было вынуждено отменить распоряжение, но к тому времени уже тысячи несовершеннолетних остались без родителей. Селена объяснила, что семьи до сих пор разлучают под разными предлогами и в местах задержания находятся сотни детей, чьих родителей отыскать невозможно, поскольку не велся соответствующий учет: никто не думал о будущем воссоединении. Кроме того, имеются тысячи и тысячи задержанных несовершеннолетних, которые прибыли сами, – они и теперь продолжают прибывать.

– «Проект „Магнолия“» старается им помочь, – продолжала девушка. – Мы не одни, существуют другие подобные организации. Почти сорок тысяч адвокатов и студентов-юристов работают pro bono[7] в этой области. Серийный убийца имеет право на адвоката, а иммигранты и беженцы – нет. Ребенка, предстающего перед судом без должной юридической помощи, почти в каждом случае депортируют. Если кто-то его защищает, ребенок может получить убежище.

– Мисс Дуран попросила помощи у нашей фирмы, и мы, разумеется, ее предоставим, – добавил Ральф Ламберт.

Фрэнк догадался, что это часть кампании по улучшению имиджа. У фирмы сложилась определенная репутация: ее адвокаты с успехом защищали явных преступников, плативших огромные деньги. Раньше контора этим бравировала, а теперь старалась скрывать, поскольку ветер подул в другую сторону. Общество перестало терпеть безнаказанность денежных мешков. Этим объяснялись неожиданные жесты доброй воли: назначать женщин на руководящие посты, нанимать сотрудников из цветных. Теперь в этих безупречных офисах можно было увидеть не только белых мужчин.

Иммиграция – скользкая тема, она могла создать больше проблем, чем принести бонусов, но Фрэнк решил, что Ламберт просчитал риски. Фрэнка впечатлило взвешенное красноречие девушки, и он устыдился, что раньше не обращал особого внимания на приграничную трагедию.

* * *

Селена спросила Ламберта, можно ли воспользоваться проектором, всего на несколько минут. Тот отдал распоряжение, ассистентка нажала кнопку на стене, и экран беззвучно опустился. Кто-то принес проектор, и Селена присоединила к нему свой компьютер. У нее был богатый опыт, она знала, что главное – завоевать внимание публики. Картинки на стене быстро сменяли друг друга: полный опасностей путь центральноамериканских семей от родных селений к границе, сотни людей едут на крышах товарных поездов, бредут пешком по пустыне, переплывают реку; пограничники и местные жители, присвоившие себе право с оружием в руках следить за исполнением закона; места заключения, прозванные «морозилками», куда помещают людей, привыкших к жаркому климату; душераздирающие сцены, когда агенты уводят рыдающих детей, а матери и отцы в отчаянии умоляют сжалиться. Селена пояснила, что такая практика продолжается, но скрытно, по ночам.

Никто не пошевелился. В зале воцарилась полная тишина. Многие не скрывали волнения, две женщины вытирали слезы.

– Чем мы можем помочь? – спросила одна из них.

– Нам нужны адвокаты-волонтеры, чтобы защищать несовершеннолетних и навсегда прекратить эти страдания. Чтобы больше никогда, ни за что.

– Я совсем не знаю закона об иммиграции…

– Он очень простой. Мы предоставим вам все необходимые данные.

– Тогда можете рассчитывать на меня.

– Как ваше имя?

– Роуз Симмонс. Не знаю, получится ли у меня, я не говорю по-испански.

– У нас есть переводчики. Большое спасибо, Роуз.

– Фирма предоставит вам свободное расписание и сохранит за вами зарплату, мисс Симмонс, но вы не можете пренебрегать вашими обязанностями здесь и дополнительные часы не будут оплачиваться, – пояснил Ламберт.

– Понимаю, сэр.

– Вы не пожалеете, Роуз, уверяю вас, – добавила Селена.

Фрэнк покраснел. Ему казалось, что Селена Дуран не сводит с него глаз, выделяет его среди прочих, избирает, судит.

– Наше дело не приносит ни денег, ни славы, поэтому почти все сотрудники – женщины. Уход за детьми в местах задержания, социальная и психологическая помощь тоже в женских руках, – продолжала Селена.

Поддавшись неудержимому порыву, Фрэнк тоже поднял руку и объявил, что готов сотрудничать. Раздался дружный хор восклицаний. Никто не ожидал такого от Фаворита, самого амбициозного члена команды. Ламберт сделал ему знак выйти в коридор, вышел сам и закрыл за собой дверь.

– Как вы собираетесь заниматься этим, Анджилери? Вы должны полностью посвятить себя Альперстайну.

– Займусь в свободное время.

– У вас нет свободного времени. Отпуска тоже нет.

– Я проведу Рождество с родителями в Бруклине, пробуду там два дня и захвачу с собой материалы по Альперстайну. Но напоминаю: мы не можем творить чудеса, любые присяжные его приговорят. Одной из его жертв, которую он накачал наркотиками и изнасиловал, было четырнадцать лет.

– Употребите все средства, чтобы дело не попало в суд. Допу́стите ошибку – можете попрощаться с карьерой.

– Не беспокойтесь.

* * *

После собрания Селена Дуран забрала свой компьютер, сложила заметки и принялась записывать данные Роуз Симмонс и Фрэнка Анджилери и объяснять, чем им предстоит заняться в «Проекте „Магнолия“». Сначала они пройдут онлайн краткий вводный курс по соответствующим законам, потом им выделят пару дел для тренировки. Они познакомятся с несовершеннолетними, рассредоточенными по разным местам заключения, подготовят защиту и будут представлять интересы детишек, когда дело дойдет до суда. Это может затянуться, сказала Селена, суды перегружены, тысячи и тысячи дел лежат без движения.

– Предупреждаю: стоит войти в этот мир, обратной дороги не будет, – добавила она и заговорщицки подмигнула.

– Раз уж вы нас заполучили, мисс Дуран… – начал Фрэнк.

– Зовите меня Селеной.

– Селена. Самое меньшее, что ты можешь сделать, – принять приглашение пообедать с нами, – предложил Фрэнк.

– Я не смогу, – извинилась Роуз. – Сегодня родители мужа приезжают из Миссури на Рождество.

– А я вечером улетаю в Лос-Анджелес, – сказала Селена.

– Ты там живешь?

– Я живу в Аризоне, но моя семья – в Лос-Анджелесе. Проведу с ними сочельник, а на следующий день вернусь к работе.

Фрэнк молча возблагодарил небо за то, что Роуз оставила их одних, убедил Селену, что до ее вылета времени еще предостаточно, и повел девушку в «Бульвар», дорогой ресторан, где его шефы обедали с шампанским «Дом Периньон». Эта соцработница в поношенных ботинках, пальтишке из секонд-хенда, с сумкой кричащей расцветки, в которой помещался весь ее багаж, была полной противоположностью тем утонченным женщинам, с которыми он обычно красовался на публике. Фрэнк хотел произвести на нее впечатление, поприветствовав метрдотеля по имени, но она висела на телефоне, болтала по-испански. Им предоставили столик в глубине, у окна, и официант, который хорошо запоминал клиентов, щедрых на чаевые, принес им вместе с меню по бокалу просекко.

– Это игристое вино из региона Венето, на севере Италии, – пытался наставлять Селену Фрэнк.

– Неплохое, – согласилась та, одним глотком осушив бокал.

Фрэнк понял, что тратиться на дорогие напитки в ее случае бесполезно, Селена не отличит «Квинтессу»[8] от простого кулинарного вина. Было ошибкой напроситься в волонтеры, не получив достаточной информации, и еще одной ошибкой – пригласить эту женщину в ресторан; в том и в другом случае он влип по полной. Оба решения он принял, поддавшись соблазну; первое – чтобы показать Селене, какой он принципиальный и сострадательный, второе – чтобы подготовить почву для более интимной встречи в ближайшем будущем, когда он вернется из Бруклина. «Какой идиот», – выругал себя Фрэнк скорее в смущении, чем с досады. Но едва завязалась беседа, все его сомнения рассеялись.

Они выпили бутылку «Квинтессы», рассказывая о себе, – точнее, почти все время говорил Фрэнк, а Селена слушала с рассеянным видом. Ее удивило, что Фрэнк распространялся о трудностях своей работы, о выступлениях в суде, походя упомянул, что окончил Йельский университет, но так и не спросил, чем он будет заниматься в проекте. «Не стоит его торопить, этот зазнайка еще успеет спуститься с небес на землю», – с улыбкой подумала она.

Селена заказала медальоны С жареной картошкой. Фрэнк собрался было сделать замечание насчет калорий, но вовремя удержался. Он выбрал палтуса на пару: следил за фигурой. Почти все его прошлые девушки были вегетарианки и едва прикасались к тарелке – он не помнил, чтобы хоть одна из них ела хлеб или десерт, как Селена Дуран, которая мигом поглотила свое блюдо и смела салат.

Обед затянулся, и Фрэнк решил пропустить проклятый праздник в офисе и отвезти Селену в аэропорт: так он сможет пробыть с ней лишних полчаса. Тот факт, что позже ему придется снова ехать в аэропорт уже на свой рейс, его не расстраивал.

Селена, с утра ничего не евшая, наслаждалась профитролями под шоколадным соусом, а Фрэнк рассказывал, как проходит Рождество в Бруклине, где его семья жила с тех самых пор, как дед и бабка эмигрировали с Сицилии. То был единственный праздник, собиравший всю семью, и присутствовали все без исключения: его родители, двое дедов и две бабки, его братья с супругами, внуки, несколько кузенов, одинокая соседка, которая когда-то пела в опере, и чокнутый дядюшка Лука.

– Потрясает пистолетищем времен Гарибальди[9] и хвастается, что сражался в Интернациональных бригадах во время Гражданской войны в Испании. Если все так, ему сто три года, но выглядит он не больше чем на девяносто.

– Расскажи мне о твоих родителях, – попросила Селена, чтобы самой поменьше говорить и спокойно поесть.

– У них лучшая итальянская закусочная в Бруклине. Отец, мне кажется, за целую жизнь не прочел ни одной книги, но всех своих детей заставил получить образование. Мама – природная стихия, чаще всего она ласковая, но когда рассердится – спасайся, кто может. Она нас била деревянной ложкой. Однажды стукнула меня по голове крышкой от кастрюли с макаронами. Не то чтобы очень больно, но я до сих пор не подхожу близко, когда она готовит. С нами ни разу не сказала ни слова по-английски. У нас в семье скандалят и мирятся по-итальянски.

– А у нас по-испански. Итальянский язык тебе пригодится, он немного похож на испанский, – заметила Селена.

– Я изучал испанский в школе и в университете, но придется немного освежить знания.

– Дети, твои будущие клиенты, все понимают, если им улыбаешься и говоришь ласково: поверь, Фрэнк, с ними не нужно много слов. Мой испанский далек от совершенства, но работа помогает его улучшить, – призналась девушка.