Дело не в цене, просто сейчас не то время.

Может быть, в следующем сезоне.

Может быть.

Я не перебиваю. Русские всегда так себя ведут, это их манера вести переговоры.

В самом деле, на третью или четвертую мою попытку подстроиться под него он медленно поднимается с кресла и с таким лицом, как будто собирается оказать мне самую большую услугу в моей жизни, произносит волшебное слово:

– Ну, хopoшo! Я согласен! Кое-что можно сделать.

Я должен прислать ему образцы, а о количестве поговорим позже.

Уверен, что и с количеством у Дзерновича проблем не будет. Intercentre Lux – хорошо отлаженный сборочный конвейер, а у работниц, которых я видел за швейными машинками, нет ни отпусков, ни страховок, ни перерывов, они работают по 10 часов без сверхурочных и получают зарплату 120, максимум 150 долларов в месяц. Какие проблемы могут быть у этого славного парня Дзерновича!

Наконец мы подошли к себестоимости продукции. Он говорит, что даст мне хорошую цену.

– Насколько хорошую? – спрашиваю я.

Он смотрит мне в глаза, колеблется с ответом, словно в этот момент делает в уме последний расчет, потом хлопает меня по руке и говорит:

– Двадцать.

Двадцать евро за штуку. То, что в Италии обошлось бы нам в 50 евро, а в Румынии – в 35, здесь мы можем произвести за 20.

Я бесстрастно смотрю на него, будто не слышал его слов. Тогда Владислав произносит, впервые за все время моего пребывания здесь по-итальянски:

– Да, в 20 евро за штуку можно уложиться.

20 евро! Меньше половины себестоимости в Италии. Это идеальная цена для тех, кто послал меня сюда. 20 евро за штуку – ниже этого опускаться некуда. И это самое главное для тех, кто рассчитывает получать большую прибыль. И никого из них не волнует, что рабочие, сидящие за машинками, не имеют никаких прав и получают мизерную зарплату. Чтобы сэкономить, они подписывают договор с Дзерновичем и ему подобными и уезжают.

Я согласно киваю и ищу глазами бумаги, которые надо подписать. Я не могу дождаться, когда выйду оттуда.

Вскоре после встречи на фабрике мы снова отправились в путь. Нам нужно попасть в Одессу, откуда у меня через несколько часов рейс в Италию.

Мы уже в машине, когда я соображаю, что девушка на ресепшене, та же самая, что была накануне, взяла с меня 100 долларов только за номер, забыв про ужин, то есть на 22 доллара меньше, чем полагалось. Я говорю об этом Серджио.

– Это их проблемы! – говорит он.

– И что они теперь будут делать? Приедут за мной в Италию из-за 22 долларов? – смеюсь я.

Мы возвращаемся в гостиницу. Руки девушки дрожат, когда она берет протянутые ей деньги. Возможно, от радости.

Между Одессой и Тирасполем чуть меньше 80 километров, а таможня всего в шести-семи километрах.

Перед тем как попасть туда, мы съезжаем на дорогу, параллельную нашей. Их разделяет несколько десятков метров грунтовой насыпи с ветхим железным забором, в котором полно больших проломов. Серджио говорит, что с той стороны дорога уже другой страны. Время от времени какая-нибудь фура или грузовик по ту сторону разрушенного забора встречается у пролома с другой фурой или грузовиком по эту сторону, и происходит обмен товарами.

– Самый крутой товар – оружие! – говорит Серджио.

– Никаких правил, – говорю я.

– Никаких правил и особых хлопот. Так здесь говорят. Мы в Восточной Тортуге. Новые пираты! – смеется Серджио.

Я продолжаю разглядывать границу, полную дыр, и чувствую, что у меня снова начинает болеть голова. Мне больше не хочется говорить. Скоро мы прибудем в Одессу, через некоторое время я буду дома с тяжелым грузом на душе.

До скорой встречи, Тирасполь и Приднестровье. Через месяц я снова вернусь сюда, чтобы наладить производство и довести до совершенства линию шикарнейших пуховиков.

В том, что все будет происходить очень быстро, я не сомневаюсь, судя по физиономиям Владислава Дзерновича и капо этого Центра роскоши с его рабочими, гробящими здоровье за 120 долларов в месяц. Да и эти 120 долларов они получают приднестровскими рублями! Банкнотами, которые имеют только локальную ценность.

Доллары, настоящие доллары, сотни тысяч долларов, миллионы долларов. И, не в последнюю очередь, евро… Миллионы евро. Их зарабатывают дизайнеры. Наши креативные дизайнеры Мade in Italy. В данном случае – в Made nel Buco del Culo dell’Europa dell’Est – произведенного в заднице Восточной Европы! Легко снижать себестоимость за счет несчастных людей. Мы же на Тортуге, не так ли? Никаких правил и особых хлопот.

Глава 2. Sonoma

Работорговец из Бакэу

Если меня спросят, существуют ли сегодня реальные формы эксплуатации труда, или, употребляя более правильное слово – рабства, то ответ безусловен – да!

Это дети, работающие на фабриках в Индии, Лаосе или Бангладеш. Это фабричные рабочие в Китае. А также, если поискать поближе, те же китайцы, которые работают в грязных подвалах на окраинах итальянских городов (например, в Прато) за жалкие гроши от местных работодателей, а точнее – эксплуататоров. В производстве почти всей одежды, маркированной самыми престижными брендами итальянской моды, задействованы миллионы таких рабов.

Есть кто-то, – как ни прискорбно, итальянец, поскольку мы склонны пролагать новые пути, – кто положил концепцию эксплуатации в основу научной организации фабричного труда и дешевой рабочей силы.

Есть немало тех, кто очень хорошо выполняет свою работу работорговца.

И есть те, кто с помощью современной рационализации промышленных процессов и злоупотребления понятием дешевизна рабочих рук создает превосходный продукт. Высочайшего качества!

Здесь я использую слово рабство не для красного словца и не на основании догадок или слухов. Я говорю о том, что видел собственными глазами.

Мне даже не пришлось далеко ехать, чтобы найти парадоксальную и гротескную реальность, подобную той, о которой я собираюсь рассказать. Порой легко – как ни больно это говорить, но это особая форма самоуспокоения – заставить себя верить, что эксплуатация дешевого труда, порабощающая людей, личностей, обладающих душой и достоинством, – это явление, принадлежащее культурам, отдаленным от нас тысячами километров.

На Дальнем Востоке, в Китае например. Как он далек от нас! Трудно представить, в каких жалких условиях находятся рабочие на китайских фабриках. Если вы думаете, что только на Дальнем Востоке способны отдать человека в рабство, то вы ошибаетесь. Не надо кивать на якудзу или китайскую мафию, сонм современных работорговцев гораздо шире. Мы тоже хороши! Мы, хорошие итальянцы.

И среди нас есть те, кто прекрасно освоил профессию работорговца. Многочисленных доказательств их результативной работы в интересах различных промышленных структур предостаточно.

На их визитных карточках указаны другие профессии, часто коммендаторе или предприниматель, маскирующие их истинное занятие, – работорговлю.

Я познакомился с одним из таких предпринимателей, который даже удостоился внимания такого солидного еженедельного журнала, как Panorama. На нескольких его страницах было напечатано интервью с ним, сопровождаемое фотографиями, в котором он был представлен читателям как пример высокого уровня итальянского предпринимательства за рубежом, которым можно гордиться, как образец для подражания!

Я познакомился с деятельностью этого образцового человека несколько лет назад, когда работал в компании Moncler и от ее имени несколько раз посещал румынский город Бакэу, где обосновались многие итальянские швейные компании.

В основном это компании из Венето и Бергамо. Со временем у них с румынскими предпринимателями установились прочные и гармоничные деловые отношения, что является главным для поддержания хорошей и постоянной прибыльности для всех.

В последние годы одна из фабрик значительно расширила свои возможности, обогнав в этом конкурентов, – Sonoma.

Это производство, специализирующееся на пошиве спортивных курток с брендами Armani, Prada, Moncler, Tommy Hilfiger, Benetton, Fila, North Sails, Puma, Chervò и многих других. Объем их сбыта ошеломлял!

Головной офис (мозг) Sonoma располагается в провинции Бергамо, а предприятия (руки) – в Румынии, главным образом в Бакэу.

Владелец компании – 50-летний итальянец Антонелло Гамба. Больше всего в нем поражает холодный, острый взгляд. Уверенный в себе человек, с решительным, целеустремленным характером, полностью преданный культу денег, готовый на все, чтобы их заработать, и любящий хвастаться тем, что сделал себя сам, собственными руками. Когда слышишь эти его слова, в голову всегда приходит мысль: да-да, сделал себя сам, но плод работы с гнильцой!

Синьор Гамба, после того как произвел в Бакэу большую часть своей Made in Italy, сложил два и два и обнаружил, что стоимость рабочей силы в Румынии растет. А с переходом на евро, глобализацией и всем прочим стоимость продовольствия в румынских магазинах практически сравнялась с итальянскими. Рабочие стали отказываться работать за 230, максимум 260 евро в месяц, если только одна аренда жилья в старом здании без лифта стоила всей их зарплаты. И вот синьор Гамба начинает получать требования о повышении зарплаты.

И что же делает в этом случае этот человек, которого приводят нам в качестве образца итальянского предпринимательства? Он принимает простое, прагматичное решение.

Поскольку местные рабочие стали стоить больше, чем он намерен платить, он решает импортировать тех, что ему обойдутся ощутимо дешевле.

Именно так. Если вы импортируете товары, то почему вы не можете импортировать и рабочую силу?

Поэтому он через посредников начинает завозить в Румынию необходимых ему работников из Китая и Бангладеш. Ибо, по его словам, в настоящее время только там можно найти людей, готовых к переезду и желающих овладеть новой профессией и работать в этой области производства.

Идея импорта людей работает. Бенгальцы из Бангладеш, сингальцы из Шри-Ланки и китайцы из самых дальних уголков Китая. Китай огромный, и синьор Гамба положил глаз на самые бедные и отсталые регионы, куда еще не добрался прогресс, и именно там он вербует необходимых ему рабочих.

– А что говорит румынское государство по поводу этого трафика? Что думает их правительство об этом импорте людей? – спрашиваю я.

Синьор Гамба берет меня за руку, улыбается и, слегка понизив голос, отвечает:

– Румынское государство позволяет мне это делать. Естественно, не без наличия нужных политических связей… – он удрученно разводит руками и объясняет мне обратную сторону медали своего бизнеса: – Посмотри туда.

Он указывает мне на новенький Maserati Quattroporte Sport GTS. Мощность 5 тысяч кубов, цена 150 тысяч евро. Он пользуется им для поездок по Румынии.

– Я был вынужден его купить, – говорит он. – У родственника одного из местных политиков, который владеет несколькими автосалонами.

Да уж, на какие только жертвы не приходится идти ради процветания бизнеса!

Румынских рабочих, за многие годы сделавших ему состояние, он уже в расчет не принимает, а для бенгальцев, китайцев и сингальцев, поскольку им приходится жить здесь месяцами, а то и годами, синьор Гамба в рекордно короткие сроки организовал жилье.

– Они должны себя чувствовать здесь как дома и даже лучше, – говорит он мне.

Для начала он приобрел несколько больших промышленных ангаров и зимой разместил в них производственные линии, точнее, упаковочные конвейеры – конечный пункт готовой продукции.

Затем, чтобы новые работники, находящиеся вдали от дома, чувствовали себя по-настоящему комфортно, он занялся их средой обитания.

– Это жилые помещения, где они могут с комфортом есть, пить и спать. А также развлекаться и релаксировать в свободное время, – рассказывает мне Антонелло Гамба.

И где же он создал эти жилые помещения? Внутри тех самых ангаров!

Для этого ему пришлось оптимизировать их внутреннее пространство, потому что здесь квадратный метр даже старых ангаров что-то да стоит, поясняет он. Поэтому жилой отсек, опять же с учетом критериев оптимизации, имеет, так сказать, практичные размеры. Немного квадратных метров, но их достаточно! Спальные полки в один ряд крепятся к стене всего в нескольких метрах от производственных линий. Четыре-пять метров до рабочего места, не более!

На практике эти рабочие относятся к тем немногим счастливчикам, которые могут позволить себе иметь работу всего в нескольких метрах от своего жилья, поскольку им не нужно платить за него и тратить деньги за проезд в транспорте.

– Здесь люди постоянно жалуются на то, что им приходится платить за проезд в автобусе, чтобы добраться до работы. За 250 евро в месяц они желали бы иметь фабрику под боком! – сетует менеджер другой фабрики, которая – вот бедняжка! – вынуждена до сих пор работать с румынами. – Да если бы не мы, итальянцы, эти румыны помирали бы с голоду! – добавляет она. – А они то и дело срывают поставки, потому что, когда речь заходит о том, чтобы поработать в субботу и воскресенье, большинство даже не хотят слышать об этом!

В отличие от нее синьор Гамба изобрел для своей Sonoma волшебную формулу, позволяющую справляться с подобными ситуациями. Сингальцы, бенгальцы, китайцы из самых отдаленных регионов мира находятся в таком отчаянном положении и так озабочены пропитанием своих семей, находящихся за добрый десяток тысяч километров от них, что согласны по два года не покидать своих ночлежек в пяти метрах от рабочего места.

Наш образцовый предприниматель не устает повторять:

– У моих рабочих нет проблем, по воскресеньям они даже выходят за покупками!

Выходят – в данном случае – фигура речи. Не знаю, по какой причине, но формально этих бедолаг не существует! Ни таможенная виза, ни их паспорт не дают им права передвигаться по румынской территории, и поэтому их вывозят с территории фабрики на воскресную экскурсию в микроавтобусе. Нечасто, поскольку, если не считать подобных туристических вылазок, рабочая неделя на Sonoma реально длится с понедельника до понедельника! А если выпадает срочная поставка, то смена длится 10–12 часов в день, включая и воскресенье.

Мне довелось наблюдать эту ситуацию с самого начала. Я был на фабрике в то время, когда обустраивались здания для размещения производственных линий и жилья. Все было сделано в рекордно короткие сроки. Со дня моей первой встречи с владельцем Sonoma в Бакэу, во время которой он устроил мне экскурсию по фабрике, где только начинались работы по обустройству, прошло несколько месяцев, и когда я снова оказался там, зрелище, представшее моим глазам, было поистине поразительным.

Идеально отлаженные производственные линии. Ряды швейных машин различных моделей в зависимости от этапа и выполняемой операции, и за каждой – выходец из Азии, мужчина или женщина, в основном женщины, если они китайцы, и мужчины, если они сингальцы, бенгальцы или индийцы.

Между рядами неустанно расхаживал начальник производственного отдела, по-моему, из Бергамо. Быстрые шаги, выставленный вперед палец, указующий: делать то или это, исправить, ускориться. И злые глаза.

Позже я узнал, что в отношении этих рабочих проводился своего рода генетический отбор: роль каждого определялась в соответствии с его морфологическими особенностями, позволяющими выполнять те или иные из многочисленных производственных операций.

Например, человек с длинными руками считается более подходящим для работы, главным образом, на основных типах швейных машин, поскольку, как мне объяснили, такой работник более подвижен и быстрее осваивает этот вид работы.

Другие, с более изящной формой рук, так сказать, заточены под работу на специализированных типах машин, например автоматах пошива и отделки карманов.

Третьи, морфологически более приземистые мужчины, выполняют раскройные операции. Этот этап работы требует ручных навыков, позволяющих формировать отдельные отрезки ткани для пошива тысяч и тысяч экземпляров одежды. Здесь не нужны ни длинные пальцы, ни особая ловкость, только сила и выносливость, поскольку приходится по 12 часов в день манипулировать тяжелыми электрическими резаками.

Сегодня существуют современные раскройные машины, почти полностью автоматизированные, но стоят они порядка 100 тысяч евро (скромная сумма по сравнению с прибылью от раскроя), что и объясняет причину ручной резки.

Другими специальными машинами являются петельные и клепальные, выполняющие самые специфические операции, например прорубку и отстрочку петель. На таких машинах работают исключительно женщины благодаря ловкости движений их более тонких пальцев.

Очевидно, что машинные операции для обеспечения безопасности оператора требуют особого внимания и синхронизации движений рук и иглы, а это достигается не очень быстрым темпом работы. Здесь же, напротив, делается все, чтобы он был как можно выше.

Я сам работал на всех этих машинах и могу вас заверить, что тут нужна особая осторожность. Достаточно одного несинхронного движения, малейшего отвлечения, и в долю секунды игла вонзится вам в палец.

Но на Sonoma вся работа основана на скорости.

Ее рабочие, сейчас их правильнее называть рабы, должны постоянно подтверждать свою максимальную эффективность, ибо задержки в поставках недопустимы. Sonoma перегружена работой и обязательствами, именно потому требует и добивается от своих рабов максимальной скорости исполнения. Вы никогда не услышите от господина Гамбы:

– Я не могу принять ваш заказ, я завален ими по уши!

Даже при условиях жестких сроков поставки вы всегда услышите от него:

– Да, конечно, мы это сделаем!

Румынские рабочие, помимо того, что требуют повышения зарплаты на те самые 30–40 евро и регулярного восьмичасового рабочего дня, еще и медлительны. Индокитайцы, напротив, очень быстры. И покладисты. Во всяком случае, при навязанном им безумном ритме работы, если кто-то из них пробивает руку иглой, его мгновенно заменяют, без выплат на лечение и другой помощи.

Антонелло Гамба в интервью журналу Panorama сказал, что в прошлом он испытывал большие трудности из-за того, что не мог найти нужный персонал в Румынии. Естественно, на своих условиях! Он давал объявления в газеты, но никто не приходил. Более того, за пять лет он потерял 3600 сотрудников.

– И тем не менее я не захотел перевести производство в Китай, как это делают многие, – заявил синьор Гамба, желая выдать этот факт за персональную защиту интересов Made in Italy.

Это было бы смешно, если бы не было трагично.

Sonoma работает на самые крупные и известные бренды Made in Italy, которые из коммерческих соображений чаще всего стараются не афишировать этой связи, поскольку их клиенты (в основном бутики класса люкс) неохотно соглашаются на продукцию Made in China. Поэтому они стараются размещать свои заказы в Европе и/или в соседних, как правило, менее развитых регионах, таких как Армения (где у Sonoma тоже есть фабрики), Азербайджан, Украина, Беларусь. Благодаря гениальной идее импортировать китайских рабочих, в результате чего затраты становятся даже ниже, чем в самом Китае, продукция производится руками тех же китайцев, но это не Made in China!

Больше всего меня возмущает тот факт, что все эти предприниматели-рабовладельцы еще и желают выдать свои злодеяния за нечто позитивное! Тот же Антонелло Гамба, несмотря на нечеловеческие условия труда его китайских рабочих в Румынии, утверждает, что платит квалифицированным рабочим достойные 220 евро в месяц, что в четыре раза больше общепринятой зарплаты. Какой благодетель!

Я спрашиваю его: почему он не повышает зарплату своим румынским сотрудникам, чтобы удержать их на фабрике? Ведь в результате они в поисках лучшей доли разъезжаются по Европе, в то время как могли бы зарабатывать достаточно у себя дома и жить нормальной семейной жизнью.

Не потому ли, что продолжает принимать заказы от основных брендов итальянской системы моды по бросовым ценам?

Почему он не скажет тем, кто приезжает сюда с заказами, что трудозатраты сборки одного пиджака, который они продают за 1000 евро, составляют как минимум 50 евро, а не 15 и не 20, которые намерены платить менеджеры по производству, сами получающие огромные зарплаты?

Почему продолжает подписывать контракты на выполнение работ ниже себестоимости? И когда он не может сделать это в Румынии, потому что даже в Бакэу рабочий слишком дорог, он за счет заказчика (Moncler, Dainese, Blauer и т. д.) везет ее на Мадагаскар, на фабрику Еmile (которую я хорошо знаю) в Антананариву – третий по уровню бедности город в мире, где рабочий стоит 30 долларов в месяц, где страх смерти от голода хорошо читается в глазах детей, которые чудом уворачиваются от носящихся по улицам дорогих внедорожников и которые, чтобы унять голодную боль в желудке, едят клей, а осиротев, уходят жить в грязные мусорные баки размером пять метров на три, где им иногда посчастливится отыскать среди мусора что-нибудь съестное!

Почему он выставляет себя защитником Made in Italy, а не остановит падение лейбла на дно и не объяснит дизайнерам, что если они хотят качества, то должны платить за него реальную цену? И может быть, если такое вдруг случится, он сможет вернуться в Италию.

Но нет. Синьор Гамба бессовестный и беспринципный человек, для которого главное – нажива. Я был свидетелем того, как он позвонил одному из своих доверенных людей и распорядился:

– Завтра ты летишь на Шри-Ланку, привезешь мне 50 мужиков и 50 баб!

Мужиков и баб, будто речь шла о товаре.

Я видел, как он расхаживал посреди рядов со швейными машинами и бросал конфеты сидевшим за ними сингальским работницам. Именно бросал, а не угощал. Что, черт возьми, у этого парня вместо души? Дух Тутанхамона? Тот Тутанхамон, как и все египетские фараоны, знал толк в промышленной организации труда и цену рабочим рукам!

Этому удается шить дешевую одежду для стилистов Made in Italy. Тот фараон строил пирамиды с помощью рабов и хотя бы оставил потомкам что-то великое, а что оставит этот? Фирменные трусы?

От плохого к худшему

Криминальная фабрика Sonoma, о которой я рассказывал выше, до сих пор существует. Хотя в последнее время, как это периодически случается… она обанкротилась.

Как мне сказали, она банкротится каждые два-три года. Назову вам причину подобных ее неприятностей: низкая себестоимость продукции. Стилисты или кто-то за них постоянно снижают цену заказа, а предприниматель с этим соглашается и прибегает к новым ухищрениям. Он завозит сотни рабочих, а по сути рабов, с Дальнего Востока, эксплуатирует их в промышленных масштабах и в конце концов разоряется. Но у него нет проблем.

В Румынии такой человек, как Антонелло Гамба, имеет множество нужных знакомств, важных в политическом и коммерческом плане. И карусель начинает крутиться вновь. Открывается еще один завод, который, как и предыдущий, тоже будет называться Sonoma.

Но и это еще не все. Поскольку нет предела худшему, всегда найдется место для еще чуть-чуть хуже. Справедливости ради надо сказать, что Гамба не одинок в этой авантюрной роли предпринимателя-рабовладельца. Просто он сделал все это первым и, очевидно, лучше других. В промышленных масштабах, будучи человеком, склонным делать все по-крупному и заглядывать далеко вперед.

Примерно в 110 километрах к югу от Бакэу, в полутора часах езды, находится веселый городок Фогсани, похожий на него, только чуть поменьше. Та же застройка и тот же образ жизни.

В Фогсани находится фабрика Incom-Vranco, производящая в основном одежду итальянских марок. На ней трудится около 800 работников.

Здесь я познакомился с Вальтером Кунджи, маленьким человечком с тосканским акцентом, который отвечает за производство мужских линий Valentino, Prada, Armani и Ferragamo. Он тоже нанял горсточку рабочих из Бангладеш и привез их в Фогсани.

– Мы их тепло приняли и даже предоставили им квартиры, – говорит он.

Спасибо хоть не заставил спать рядом со швейными машинами.

– Мы их хорошо кормим…

Как только слышишь подобное, начинаешь подозревать, что тут что-то неладно. Потому что, несмотря ни на что, эти душевные бизнесмены всегда желают выглядеть добрыми самаритянами.

– Представь себе, они даже Рамадан соблюдают! – всплескивает он руками.

Надо же! А вы что думали, что если мусульмане приехали к вам за тридевять земель работать за небольшие деньги, то у них нет священного права чувствовать себя в мире со своим Небесным Отцом?

– Как ты думаешь, – спрашивает он, – они будут устраивать забастовки, если им придет в голову, что мы даем им недостаточно еды?

Но если человек едет на работу за 10 тысяч километров от дома и высказывает претензии по поводу того, что ты плохо его кормишь, то это характеризует тебя не с лучшей стороны. Поскольку ты обязался хотя бы это делать хорошо в обмен на то, что платишь ему гораздо меньше, чем местной рабочей силе. А пытаться экономить еще и на еде – это уже свинство!

– Я вынужден был сделать все прививки. Ведь я постоянно с ними общаюсь! – морщится он.

Ах как они тебе противны! Кто ты такой?

– Да что я тебе рассказываю! Ты все знаешь лучше меня, – заключает он. – Видишь, на что приходится идти, чтобы произвести дешевый пиджак от Валентино!

Глава 3. Тонино, предприниматель из Бакэу

Симпатичный блудник

Точнее, Тонино – предприниматель из Абруццо, а в Бакэу у него фабрика, где работает около сотни человек. Все они румыны. Азиатов он принципиально не берет на работу, даже если они стоят дешевле, и при каждой нашей встрече, поскольку он склонен постоянно повторять одно и то же, он излагает мне свою теорию.

– Когда я разговариваю с человеком, я хочу видеть, что написано у него на лице, – говорит он. – Я не люблю желтых, они все некрасивые и по их лицам не прочтешь, о чем они думают.

Это коренастый мужчина лет шестидесяти с большой родинкой на носу, которая делает его немного забавным и, как следствие, симпатичным. Он приехал за мной в гостиницу на своей спортивной машине, черном Porsche Cayman. Я сажусь в нее, откидываюсь на спинку кресла, готовый в десятый раз выслушать все его истории и теории. Мы знакомы уже более десяти лет, но каждый раз при встрече со мной он, как заезженная пластинка, начинает все излагать заново.

20 лет назад Тонино был никем, человеком, перепробовавшим в Италии сотню профессий и не добившимся успеха ни в одной. В 40 лет, с семьей на руках, он перебивался с хлеба на воду, не имея ни гроша в кармане.

Однажды они с другом наскребли денег на бензин и отправились в Румынию. В этой точке рассказа он всегда слегка тычет меня локтем в ребро.

– За телками, – говорит он и подмигивает.

И здесь наступает переломный момент в его судьбе. Он встречает бизнесмена, который знакомит его с положением дел в текстильной промышленности, и Тонино некоторое время выступает в роли посредника в контактах с итальянцами. Благодаря небольшим сбережениям, ряду теневых сделок, нескольким торговым махинациям и откатам ему удается сколотить капитал, достаточный для покупки собственных ангаров и оборудования.

Сегодня он одет как подросток: поло с поднятым воротником, модные джинсы, на ногах разноцветные Tod’s. Свои седые волосы он красит в чернильно-черный цвет, который выглядит так, словно его нанесли широкими мазками. У него несколько пристрастий: женщины, спортивные автомобили и вкусная еда. На родину, к своей семье в Италию, он приезжает лишь на пару дней раз в два месяца, чтобы показать жене и детям, что он жив и что еще не время думать о завещании.

– Я оставляю им конверт с восемью-девятью тысячами евро, им надо же на что-то жить! – смеется он. – А что поделать? Моей жене 45, хотелось бы, чтобы не старела, но жены хуже йогурта: срок годности истекает еще быстрее.

Еще один легкий толчок в мое ребро:

– Хочешь завести девчонку из местных?

На протяжении всего пути от гостиницы до фабрики он каждые пять секунд указывает мне на маленькие двери, маленькие каналы, ведущие к полуразрушенным домам и магазинам с полуопущенными жалюзи. Я уже наизусть знаю эту песню.

– Здесь делают простой массаж, здесь – эротический, а на этой стороне – любой, только плати!

Он знает все злачные места.

Когда он окончательно исчерпывает тему телки, то переходит к теме еда – другой своей большой страсти. Он знает все рестораны в радиусе 100 километров и все рецепты блюд, которые там готовят. Однажды он открыл свой собственный ресторан, просто для того, чтобы, как он говорит, добавить немного к своему капиталу и удовлетворять свои гастрономические прихоти.

Но дело не только в этом. Просто у него столько денег, что он не знает, что с ними делать. И, устав от румынской кухни, он открыл ресторан Il paesano, где еда была просто божественной. Как истинный житель Абруццо, он трепетно относился к приготовлению пищи и постоянно доставлял из родного городка свежие местные продукты: кроликов, баранину и ветчину самого высокого качества. Я помню, как ел у него amatriciana, это была сказка из Тысячи и одной ночи.

Перед рестораном на парковке часто можно было встретить Maserati Гамбы, который, учитывая качество кухни, всегда ездил туда обедать вместе со всей группой предпринимателей… с ним был даже один родом из Салерно, моего города, у него сейчас здесь, в Бакэу, своя прекрасная фабрика.

– Потом ресторан мне надоел, – говорит Тонино. – Требует слишком много сил и времени. Лучше уж шлюхи!

Он громко смеется, переключает передачу, и Porsche прыгает вперед.

– Я продал его Антонелло Гамбе, ему нравятся китайцы, и когда ему тоже надоело быть привязанным к кухне, он перепродал его китайцу из Бакэу!

Теперь Il paesano – это китайский ресторан, где готовят блюда итальянской кухни. Еще один пример Made in Italy на китайский лад.

Мы приезжаем на фабрику и вместе с ее замечательным директором, которую я знаю уже много лет, беседуем, стоя рядом со швейными машинами, рассматриваем товар, знакомимся с графиком поставки. Несмотря на сильный шум в цеху, Тонино не любит торчать в офисе, он предпочитает быть среди рабочих, в контакте с ними, и когда он здесь, он бродит между рядами с машинами, не останавливаясь ни на минуту. Чтобы показать ему новую модель, заказ на которую мы хотели бы разместить, или образец ткани, мне приходится чуть ли не бежать за ним.

Внезапно он останавливается, засовывает большие пальцы рук за пояс и обводит свою маленькую фабрику взглядом, исполненным удивления, как будто до сих пор не верит в то, что ему удалось достичь.

– Слышишь, как стрекочут машинки? – спрашивает он меня. – Как быстро, не правда ли? Ты посмотри, как здорово работают мои девочки!

Темп, мягко говоря, бешеный.

– А ты знаешь, что у моих работниц есть одна замечательная особенность?

– Какая?

– Они никогда не болеют!

– В смысле, они все такие здоровые?

– Нет, дружище, в том смысле, что если кто-то из них заболевает, я ее увольняю, – смеется он.

– А как тебе это удается? Они тебе это разрешают?

Тонино не скрывает удовлетворение от того, что он собирается мне поведать.

– На этот счет у меня своя система, – говорит он. – Пару месяцев назад одна из моих швей попросила больничный на три дня.

– А ты?

– А что я?.. Я дал ей эти три дня, но как только она вернулась, я поменял ей работу. Я сказал ей, что она больше не будет сидеть за машинкой, а будет бухгалтером.

– Так даже лучше!

– Конечно, лучше. Она была на седьмом небе от радости. Скажу тебе, что почти все девочки, что у меня работают, имеют высшее образование. Они получают бумажку об этом, долго ищут работу, и все кончается тем, что приходят ко мне и садятся за швейные машины рядом с теми, кто не окончил и восьми классов школы. У этой девочки, что болела три дня, по-моему, диплом экономиста.

– Стало быть, ты дал ей место, которое ей больше подходит.

Он опять смеется.

– Ты прав. И у нее теперь ответственная работа – я велел ей по десять часов в день сидеть с карандашом и блокнотом у двери туалета, считать и отмечать приходящих людей и минуты, которые они там проводят. Эта не выдержала и двух недель. Она умирала от стыда и уволилась. По собственному желанию. Я мог бы выгнать ее сразу, но так изящнее, не правда ли? Я хотел показать пример всем.

Он говорит это, а я едва сдерживаюсь, чтобы не врезать ему по физиономии, да с такой силой, чтобы ему стало больно, здесь, на глазах у всех его девочек. И посмотреть, что осталось бы от его достоинства.

– Во всяком случае, – продолжает он, – это неплохая идея, мне действительно стоит поставить перед туалетом автомат, чтобы считать, кто приходит и особенно сколько времени там находится. Так они меньше будут там сидеть и больше работать!

Под шум швейных машин я поворачиваюсь и, не прощаясь, ухожу.

Глава 4. Карцеры Сопота

В бывшей тюрьме

София, столица Болгарии, – красивый город. Особенно в ночное время. Как только наступает ночь, все, действительно все окна исторических зданий в центре города подсвечиваются снизу вверх, одно за другим, от самых больших на первых этажах до самых маленьких на верхних. Это придает души зданиям восемнадцатого, девятнадцатого веков и даже более поздним строгим и внушительным постройкам коммунистического периода. Особенно это заметно зимой, когда на город опускается такой густой туман, что в нем трудно ориентироваться, а гулять по ночному городу в сопровождении этих огней – настоящее удовольствие, по крайней мере для меня.

Туман окутывает все вокруг, звуки становятся глуше, и кажется, что ты находишься в одном из тех стеклянных шаров, в котором, если его потрясти, начинает идти снег. Засунув руки в карманы и подняв воротник, ты можешь бродить среди этих огней, не чувствуя холода, который здесь нередко достигает 15 градусов ниже нуля.

За периметром больших зданий начинается густой лабиринт улиц и переулков, полных магазинов, маленьких базарчиков и трактиров, где можно вкусно поесть и выпить. Звучит аккордеон, подают кебапчету, таратор, каварму, а к ним темное пиво или местные вина. Аромат специй настолько интенсивен, что следует за тобой, долго не покидая. Это запах Востока, запах экзотических и неизвестных продуктов, напоминающий мне о том, что София находится на пороге Азии. Стамбул, Турция – всего в одном шаге отсюда.

Но сразу же за болгарской столицей это волшебство заканчивается, начинается обычная для восточных стран дорога – пересекающая стылые ландшафты плохо асфальтированная серая полоса с редкими указателями.

Я еду по ней на румынской Dacia, в которой местный водитель везет меня на работу. В машине сломался обогреватель, и я сижу неподвижно, закутавшись в пальто и натянув на уши шерстяную шапку.

Я еду в Сопот, небольшой городок в 120 километрах от Софии, до которого мы рассчитываем добраться за два-три часа, учитывая состояние асфальта и водителя, который, похоже, не совсем трезв.

Сопот – скопление семи- или десятиэтажных постсоветских блочных многоквартирных домов. В каждом расположены ячейки пчелиного улья – сорокаметровые квартиры с одним окном и без централизованного отопления. Перед каждым подъездом – куча дров, которую нужно пополнять всю зиму.

Здесь живут рабочие окрестных предприятий.

Это текстильные фабрики, химические и литейные заводы. Когда смотришь на них, создается впечатление, что за последние 10 лет такие страны, как Болгария, Румыния, Молдова, изменились очень мало. Изменения коснулись лишь немногих и в виде, скажем так, стабилизации, заключающейся в стабильной концентрации богатства у небольшой части населения, которая не имеет тенденции к увеличению и постоянно снимает сливки с экономического развития рынков. Одни все богаче и богаче, другие все беднее и беднее… И не просто бедные, но бедные настолько, что вынуждены соглашаться на нестабильные и экономически непристойные условия предлагаемой им работы.

Только подумайте, что экономика страны определяется как развивающаяся не тогда, когда реальный уровень дохода на душу населения имеет тенденцию к росту, а когда чрезвычайно низка стоимость рабочей силы!

И когда условия в стране таковы, что открыть предприятие даже за четыре-пять тысяч километров от Италии не представляет особой сложности. Средства всегда есть. Нужно только организовать процесс, где обеспечение логистики имеет основополагающее значение. И чем дальше предприятие от Италии, тем эффективнее должно работать. Имеющиеся средства производства должны быть высокотехнологичными и надежными. Технический персонал, занимающий руководящие должности, должен иметь благоприятные условия пребывания, а главное, он должен обладать высокой квалификацией.

Но вернемся в Сопот. Асфальтированная часть дороги скоро заканчивается, начинается грунтовая, к тому же извилистая, и нам приходится снизить скорость до 20 километров в час. Я спрашиваю водителя на смеси английского и ломаного русского, долго ли нам еще ехать, и он показывает мне на сетчатый забор, увенчанный колючей проволокой, вдоль которого мы едем уже пару минут, и дает понять, что мы приехали. Фабрика, куда я направляюсь, расположена за ним.

Честно говоря, я ее не вижу. Место, где я нахожусь, похоже на что угодно, только не на текстильную фабрику. Заваленная грязью и грязным снегом площадка, забор и метров через 200 – наблюдательная вышка.

Машина останавливается перед огромными ржавыми воротами. По спине пробегает озноб, я поднимаю голову, ожидая прочитать над ними надпись Arbeit Macht Frei. Надписи, к счастью, нет, но озноб не проходит.

Незадолго до отъезда в Болгарию я позвонил коллеге по работе, который уже неоднократно бывал здесь. Обычный звонок, как это бывает между людьми, которые занимаются одним и тем же делом. Позвонил просто для того, чтобы побольше разузнать об этом месте. Его ответ меня обескуражил:

– Это жуткое место.

И добавил:

– Увидишь, что это за тюрьма.

В ходе визита я узнал, что фабрика, на которую я приехал, 20–25 лет назад действительно была тюрьмой.

Фабрика называется VMZ и принадлежит или, по крайней мере до недавнего времени, когда я там бывал, принадлежала компании Industries S.p.A. из Требазелеге, что в провинция Падуя. Это одна из компаний Made in Italy, владеющая тремя брендами: Moncler, Harry Cotton’s, Marina Yachting.

Фабрика состоит из двух зданий, одно побольше, другое поменьше, – два железобетонных моноблока, два обшарпанных параллелепипеда. Штукатурка осыпалась, кое-где виднеется ржавый каркас наружных стен. Повсюду заросли кустарника, среди сорняков дорожки, полные ям.

Машину пропускают, и мы останавливаемся посреди большого грязного колодца. Это внутренний двор тюрьмы, по четырем углам которого вышки, где раньше стояли вооруженные охранники, держа под прицелом заключенных.

Навстречу мне идет человек в длинной зеленой шинели. Не поздоровавшись, делает знак следовать за ним. Мы шагаем вдоль большого здания, но я нигде не вижу дверей. В таком большом здании должна быть хоть одна. Человек передо мной спускается по трем узким ступенькам и, с трудом налегая плечом, открывает маленькую железную дверцу.

Дальше мы идем по длинному, скупо освещенному коридору. В нем несколько комнат без дверей. В них располагаются кабинеты администрации и руководство завода. Пройдя еще метров 20, я попадаю в более приличное помещение: дверь обита пластиком, похожим на искусственную кожу, за ней сидят две секретарши.

Это кабинет директора фабрики, инженера, некоего Владимира Йочева, плотного мужчины лет шестидесяти с густыми седыми волосами и аккуратно подстриженной бородкой. Он встает из-за стола и спешит ко мне с протянутой рукой и улыбкой на лице. Вежливо здоровается и предлагает мне сесть по другую сторону большого старого стола советских времен. Сам он садится в огромное вращающееся кресло. Секретарши тут же оставляют нас наедине, закрыв мягкую дверь.

Я оглядываю кабинет и обнаруживаю, что все его стены обиты каким-то явно звукоизолирующим материалом.

Директор действительно инженер, инженер-механик. Вежлив, передвигается по кабинету словно на цыпочках, кажется, он одержим тишиной. Он прекрасно говорит по-итальянски, но очень низким тоном, почти шепотом, и несколько раз я приподнимаюсь, пытаясь уловить, о чем он говорит.

Он бесшумно достает из ящика стола какие-то бумаги и информирует меня о текущей ситуации на производстве. Что касается доставки товара в Италию, то он дает мне очень подробный отчет с разбивкой по датам. Короче говоря, все те 10 с лишним лет, что он руководит фабрикой, она подтверждала высокую эффективность, с гордостью в голосе подводит он итог. И добавляет: несмотря на общий рост цен на все – от стоимости сырья до стоимости рабочей силы, – VMZ эффективности не снижала.

Результат – сотни тысяч швейных изделий. Ему, Владимиру Йочеву, – и тут его голос становится совсем уж неслышным, – удается удерживать среднюю зарплату своих работниц на низком уровне – 120, максимум 130 евро в месяц.

– А меньше года назад нам удавалось не превышать 100 евро, – вздыхает он удрученно.

Главная работа инженера Йочева, можно сказать, в том и состоит: сдерживать рост трудовых затрат.

Это лучший способ поддерживать на высоком уровне две вещи: критерии рентабельности и его собственную зарплату, которая составляет несколько тысяч евро и растет пропорционально сдерживанию зарплаты работникам. У него две квартиры в Софии, вилла на Черном море, BMW, золотые часы, пишущая ручка Montblanc. Очень эффективный человек, и материнская компания в Падуе держит его на привязи княжеской зарплатой!

С Montblanc в руке инженер детально расписывает мне сроки упаковки, погрузки-отгрузки и доставки и в неожиданном порыве искренности признается о небольшом снижении качества заказов, реализованных в последнее время.

– Но, с другой стороны, у нас же ручное производство. Все делается вручную, – как бы оправдывается Владимир Йочев.

Разумеется. Все руками. Но какими руками все это делается? Руки за 120 евро в месяц вряд ли принадлежат людям, довольным жизнью и потому хорошо работающим.

Но это ему не важно. И, похоже, падение качества не волнует и итальянские Industries и Мопcler, вынуждающие болгарскую VMZ единолично снижать издержки.

И здесь тоже, как обычно, после встречи с директором начинается экскурсия по фабрике.

Бывшая тюрьма имеет четыре этажа. На каждом этаже за счет снесенных стен камер образовались обширные залы, где и разместили ряды швейных машин, раскройные столы, отдел контроля готовой продукции.

Все помещения, за исключением административных на первом этаже, грязные, неухоженные. Полы, стены, даже швейные машины в грязи. Повсюду пыль, масляные пятна, мусор по углам.

Брюки, пиджаки и пальто, произведенные здесь, испачканы пылью, местами мятые, с прилипшими нитками. Их приходится проверять и перепроверять десятки раз, чистить, таскать с места на место и снова пачкать, некоторые перешивать, и в итоге получается товар совсем не того качества, которое, по мнению покупателя, то есть потребителя, он хотел бы приобрести.

Внезапно в нос бьет неимоверная вонь. Это мы проходим мимо туалетов. Я был во многих поездках, во многих местах, познакомился с разными типами туалетов, но из всех, которые мне довелось посетить, эти однозначно худшие. Самые отвратительные: грязные, вонючие, некоторые без дверей, с липким полом, не мывшиеся, вероятнее всего, со времен царя Николая II.

В таких условиях вполне возможно подцепить любую заразу.

Подобная запущенность очень распространена на зарубежных предприятиях, где производят свою продукцию повелители рынка одежды и роскоши или транснациональные корпорации, управляющие престижными брендами.

Такие позорные условия труда – не единичные случаи, и о них знают все руководители отрасли: стилисты, генеральные директора, менеджеры промышленного производства, директора по продажам и маркетингу. Все до единого.

Некоторые хорошо знакомы с такими предприятиями, поскольку ведут с ними свой бизнес, для чего неоднократно и охотно посещают их и даже работают там, обеспечивая этим себе большие зарплаты, льготы, прибыль и карьерный рост. Такие специалисты встают рано утром, садятся в самолеты, улетают и возвращаются с результатами, которые требуют стилисты или их руководители. Один из таких результатов: вонючие туалеты!

Другие, связанные с более чистой работой: продавцы товара, рекламщики, организаторы показов готовой одежды, салонов pret-à-porter и шоурумов в Шанхае, Нью-Йорке, Токио, Москве представляют себе эти условия или слышали о них, но делают вид, что ничего не знают.

Знаете, что мне однажды сказал один менеджер по производству? Один из тех, кто регулярно приезжает в Сопот для подписания контрактов, а потом посещает модные показы? Что даже такие условия ничуть не сказываются на качестве Made in Italy!

Примерно в 100 метрах от здания, где расположены производственные цепочки, находится второе, меньшее по размеру, которое служит складом для готового товара. Здесь царит полный беспорядок. Собранные наспех большие коробки, одежда, развешанная или уложенная неровными стопкам, тюки с тканями. Здесь продукция местной фабрики, а также небольших ее филиалов, разбросанных по всей Болгарии, управляемых все тем же Йовчевым.

На складе находится внушительная партия сшитых здесь джинсов, ожидающая грузовиков из Италии для отправки. Как технолог, я заметил, что джинсы подверглись особому виду химической обработки, называемой пескоструйная ванна.

Я знаю этот процесс, вернее технологию, которая позволяет добиться на изделиях из денима особого эффекта: своеобразной размытости и тонкой светлой песочной патины на некоторых их участках.

Это достигается обработкой изделий мелкодисперсным порошком во время их стирки в барабанах промышленных прачечных. В Италии их целая сеть, в частности в районе Терамане.

Процедура, если ее проводить с точным соблюдением технологии, обходится дорого, поэтому с целью ее удешевления в Болгарию и были направлены специалисты для обучения нужной операции.

Единственный способ сэкономить – это использовать не автоматизированное оборудование, а выполнять операции вручную.

Иными словами – берется рабочий, ему в руки дается пистолет – распылитель порошка, которым он и обрабатывает висящие перед ним джинсы.

Недостатком этого является то, что рабочий, даже защищенный маской, имеет все шансы заболеть раком легких, поскольку ядовитые порошки, распыляясь, обсыпают его целиком, попадая на кожу.

Ну а плюсом, разумеется с точки зрения тех, кто должен получать прибыль, является довольно значительное, почти вдвое, снижение себестоимости. К тому же экономия и на логистике – все делается в одном месте: и обработка, и упаковка.

В итоге эта удешевленная токсичная операция обходится дорого только для тех, кому приходится ее делать, а также немного для тех, кто будет носить такие джинсы.

Потерянные жизни

Атмосфера, царящая на фабрике в Сопоте, сильно отличается от атмосферы на показах мод. Она тяжелая, унылая, мрачная, безысходная. Работа здесь не имеет смысла, сама жизнь человека, прикованного на 10 часов к швейной машине, не имеет смысла. Работа имеет смысл, когда она приносит удовлетворение и чувство самоуважения. Здесь же, напротив, потребовалось немало изобретательности, чтобы лишить ее всего этого.

Здесь у всех, на кого ни посмотришь, пустые глаза. В каждом доме есть телевизор, и они знают о таких, как ты, всё: кто ты, откуда и зачем ты сюда пришел. Чтобы командовать ими. Для них ты современный рабовладелец, эксплуататор бедных людей.

Все! Хватит, говорю я себе. Я видел слишком много. Я полон этим по горло. Хватит с меня этого вращающегося колеса, сияющего витринами на одной стороне мира и отнимающего достоинство и надежду на другой.

На улице, сквозь окна раздолбанной Dacia, которая везет меня обратно в гостиницу, я вижу понуро бредущих людей, которые годами работали на фабриках, подобных этой. Таких людей полно по всей Восточной Европе. Целое поколение состарившихся, проведших всю жизнь за кройкой и шитьем и заработавших этим пенсию в несколько десятков евро.

Мы все одинаковы, мы все стареем, кто так, кто иначе. Все мы умираем, кто-то раньше, кто-то позже. Однако старость людей в этих местах намного трагичнее.

То и дело, шатаясь, улицу переходит пьяный, то и дело кто-то садится на тротуар, обхватывает голову руками и сидит так часами. А тем, кто просто не хочет длить все это, остаются мосты и десятиэтажные дома, с которых можно спрыгнуть. Короткий прыжок – и ты растворяешься в воздухе. Здесь один из самых высоких уровней самоубийств в Европе.

Здесь люди рождаются, работают и умирают, чтобы шить одежду для Moncler, Prada и им подобных, не получая взамен и крупицы благодарности.

Глава 5. Ирина

Мягкий пух

Ирине 35 лет, но выглядит она гораздо старше. Ее плотное тело крестьянки весом под 100 килограмм затянуто в тесно облегающий рабочий халат. Инженер Влад, директор сопотской фабрики – экс-тюрьмы, и слышать не хочет о том, чтобы как-то выделять ее среди остальных 300 работниц хотя бы потому, что Ирина – единственный ветеран на этой фабрике. Она работает здесь уже более 20 лет, с 14-летнего возраста. Ирина появилась здесь намного раньше инженера и даже раньше того, как эту бывшую тюрьму купила итальянская компания Industries, и задолго до того, как сюда приехал шить свои пуховики владелец марки Moncler господин Ремо Руффини. Ирина начала с того, что шила для русских их знаменитые телогрейки.

Она родилась в хоромах, стоящих в нескольких сотнях метров от фабрики. Они как две капли воды похожи на все соседние бесхитростные железобетонные коробки, установленные прямо на землю. Фундаментов у них нет, и в случае землетрясения они моментально развалятся, поведал мне инженер из Сопота. Их построили рабочие из СССР лет 50 назад, эти убогие здания из приваренных друг к другу панелей. Балконов у них нет, окна маленькие, поэтому в квартирах мало света. Из-за низких потолков кажется, что в этих десятиэтажных домах всего шесть или семь этажей. При их строительстве экономили на всем лишнем: на строительных материалах, лифтах, отопительных батареях.

Глядя на эти дома, вы представляете себе их обитателей сельдями в бочке, так плотно они в них набиты. Такое впечатление, будто здания созданы специально для того, чтобы подавить человеческое достоинство и лишить радости и надежды их жителей. Как бы говоря им: мы раздавим ваши души с самого раннего детства.

Ирина живет здесь, в квартире площадью 40 квадратных метров. Прихожая такая маленькая и узкая, что в ней едва помещается стул и вешалка для одежды, ванная комната без душа, а вместо ванны – умывальник, в котором и моются, и стирают. Квартира из двух комнат, в которых живут пять человек: Ирина, отец, мать и два брата. Она заболела в детстве – банальная дисфункция щитовидной железы. Болезнь излечимая, но только не здесь. Поэтому она постоянно набирает вес и сегодня весит почти 100 килограммов.

Прожив 14 лет в этой стране, где нужно приносить деньги домой и нет времени на учебу, она решает пойти работать и оказывается в тюрьме. Чем она там только ни занималась: выносила корзины с обрезками, упаковывала тюки на складе, пока через год не получила специализацию «набивщица пуховиков». Пухом. Вручную.

Когда она начинала, оборудования для этой операции не существовало, а здесь, в Сопоте, его нет и сейчас. Хотя сегодня таких машин немало, но они недешевы, и, по словам инженера Влада, в Италии и слышать не хотят о том, чтобы прислать им хотя бы одну.

После четырех лет работы в Moncler я хорошо разбираюсь в теме пух и пуховики и могу заверить вас, что набивать пуховик вручную – монотонная, утомительная и унизительная работа. Операция каменного века. Но здесь и время, и зарплата давно остановились.

Ирина набивает пуховики вручную уже 15 лет, по 10 часов в день.

Пух в пуховиках – это пуховое перо, остающееся после сортировки и просеивания поступающих гусиных перьев в специальных деревянных силосах. На профессиональном сленге самая мягкая часть перьев, состоящая из волокон и воздуха, – хлопья. Они почти ничего не весят, один грамм – это уже довольно большой пакетик. Если сжать его в кулаке, получается едва заметный комочек, который мгновенно принимает прежний вид, едва вы разожмете ладонь Он почти неосязаем, его вес невозможно ощутить.

Ирине это удается. Своими пальцами она словно читает технологическую инструкцию и способна одним жестом ухватить полграмма, грамм, полтора грамма хлопьев. Быстро. Точно. Ее рука ныряет в мешок с двадцатью килограммами хлопьев, извлекает нужное количество и наполняет ими за смену сотню рукавов, тысячу манжетов, триста воротников и капюшонов, отчего прежде плоские куски ткани становятся надутыми пухлыми подушками и подушечками, которые, будучи сшиты вместе, приобретают вид мягких теплых курток.

Единственная привилегия Ирины – то, что ей не приходится работать в помещении, где целыми днями грохочут швейные машины. Пух – ценный материал, он настолько легок, что для его рассеивания в воздухе практически ничего не нужно. Требуется быть очень осторожным, открывая мешок с пухом, чуть зазеваешься, и он мгновенно облепит тебя с головы до ног и засыплет все вокруг. Вот почему у нее отдельная комната, где она мастерски работает изо дня в день, сидя рядом с мешком в плотно облегающем халате и с платком на голове.

Возможно, этой невероятной способности Ирины определять на ощупь вес бесплотных перьевых хлопьев очень скоро придет конец. Рынок заполонили перья из Китая! Теперь, опять же во имя экономии средств в ущерб качеству, производители одежды почти не покупают мягкие хлопья, мастерами изготовления которых являются французы. Закупки этого ценного и специального материала для наполнения пуховиков все чаще производятся в Китае. Качество их пуха заставляет желать лучшего.

Во-первых, китайцы слишком небрежно относятся к сортировке гусиных перьев и отбору той их части, которая пригодна для получения качественных хлопьев.

Во-вторых, сами гуси. Французские – это взрослые и, главное, жирные гуси, которых специально откармливают для получения такого национального деликатеса, как фуа-гра. В результате этого откорма их перья становятся особенно мягкими. Это объясняет, почему французские хлопья высоко ценятся и стоят дорого.

Китайцы едят совсем молодых гусей, зажаривая их в мгновение ока в миллионах жаровен, расположенных повсюду. У них на фермах нет времени ждать, пока гусь вырастет и нагуляет жир. Китайцы производят тонны перьев, но очень низкого качества.

Если вы спросите, почему из вашей дорогой куртки лезет пух, ответ простой: внутри ее – жесткое китайское перо. Поэтому через пару месяцев носки вашей любимой и дорогой дизайнерской вещи перо пробивает внешнюю ткань, и она выглядит как дешевая куртка с блошиного рынка.

Глава 6. Недостойные приемы

Скорость

Производства типа Sonoma в Бакэу или Intercentre Lux в Тирасполе гарантируют большинству итальянских модельеров исключительную прибыль и своевременные поставки в ответ на постоянные и настоятельные требования рынка.

Иными словами, сроки производства одежды и ее доставка на магазинные полки определяются рынком.

Он во всем и виноват! Он, а не владельцы брендов. Как будто не они задают жесткий ритм производства и давят на фабрики, требуя рекордных поставок. Словно это не они желают получить все мгновенно и раньше конкурента. Разумеется, проще свалить вину на безликий рынок!

В конце концов, в желании обойти конкурентов нет ничего противозаконного. Но только при условии, что это делается не ценой непомерной эксплуатации тысяч несчастных людей.

Здесь же все иначе: производство моего заказа превыше всего, раньше, чем у других, время для этого самое короткое, пусть даже оно – удавка на шее рабочих, выполняющих заказ. К черту правила техники безопасности, к черту право на перерывы и смены, главное – скорость процесса. Скорость – еще одно магическое слово в лексиконе мира моды.

Скорость производства и скорость доставки.

Скорость – залог экономии.

Скорость – появление на рынке раньше других.

Скорость – возможность угодить богатым покупателям, готовым за полчаса шопинга спустить не менее 50 тысяч евро.

При этом нужно суметь найти способ как можно быстрее вывезти готовую продукцию с заводов, чего бы это ни стоило. Но только не денег! Ни в коем случае!

Потусуйтесь в этих кругах и попробуйте не замарать рук общением с каким-нибудь из тех предприимчивых сукиных детей, которые вынуждают всех занятых в производстве работать как бешеных, выжимая их как тряпку, напитавшуюся грязной водой.

Если кто-то не выдерживает темпа, его выбрасывают. Но только не тех, кто всем этим заправляет. Они слишком высоко, их дух витает выше житейской прозы. Они делегируют управление над теми, кто горбится над раскройным столом или над швейной машиной, какому-нибудь директору или менеджеру рангом пониже, у которых всегда наготове обоснование твоего немедленного увольнения.