– В «Манеж». И буду рад, если у тебя получится подъехать.

– Для чего?

– Есть одна мысль.

– Можешь выразить её по телефону?

– Накормлю завтраком.

– Выезжаю!

Феликс вбил в навигатор адрес «Манежа» и всю дорогу думал… Не о том, кто может стоять за нападением и для чего оно понадобилось, а о том, что в третьей, самой дальней, комнате большой квартиры Ники на полу лежал полиэтилен и стоял мольберт с закрытой тряпкой картиной. И судя по запаху, который чувствовался, несмотря на наличие мощной вытяжки, и состоянию краски на полиэтилене, недавно здесь занимались живописью.

///

Эта лавка скорее всего никогда не существовала – потому что она казалась слишком ненастоящей. Эту лавку можно было отыскать в соседнем доме, потому что она казалась слишком питерской. Небольшой и странной. Самое главное – странной, идеально подходящей для имперской столицы, дворы которой были колодцами. И если лавка пряталась неподалёку, то скорее всего в цокольном этаже – об этом говорило маленькое зарешечённое оконце в левом верхнем углу картины, через которое с трудом пробивались солнечные лучи. Пробивались, чтобы осветить сидящие на полках куклы. Сломанные куклы. Беловолосые и голубоглазые, пластиковые и деревянные, в разноцветных платьях… Куклы были разными, но все беловолосые и голубоглазые. И все – с разбитыми конечностями. У всех кукол, которых Абедалониум рассадил по полкам, были повреждены суставы рук и ног, а судя по бурым пятнам на платьях, это были не единственные повреждения несчастных игрушек. Кто их довёл до такого? Дети? Переломали и сдали в магазин? Или перевернулся перевозивший игрушки грузовик? Но первый же взгляд на хозяйку магазина заставлял отказаться от любых предположений, кроме одного: эта женщина продаёт кукол, сломанных лично ею. Пожилая женщина с короткими крашеными волосами и необыкновенно неприятным лицом. Но не уродливым, нет. Абедалониум был слишком утончённым художником, чтобы характеризовать персонажа откровенным уродством. Точнее, он был великим художником, поэтому по отдельности черты лица торговки не вызывали отторжения, были обыкновенными чертами, как у любого другого человека, но Абедалониум сложил их так, что на свет явилась отвратительная маска, отражающая отвратительную внутреннюю суть пожилой торговки.

– «Магазинчик сломанных кукол».

– Я знаю, – язвительно ответил Никита. – Что тебе мешало насладиться великим искусством в одиночестве?

– Выставка закончится, и кто знает, когда ты в следующий раз увидишь работы Абедалониума? – рассмеялся в ответ Феликс. – Да к тому же в моей компании. Рано утром в воскресенье.

Не то чтобы рано, чуть больше десяти, но для воскресенья это всё равно что встать на рассвете.

– Ты ведь понимаешь, что мне хочется тебя убить?

– Некоторые желания ведут нас в ад.

– То есть понимаешь?

– Когда я позвонил, ты уже не спал.

– У меня много дел.

– Именно поэтому мы здесь, чтобы их у тебя стало ещё больше.

– Ты издеваешься?

– Чуть-чуть, – не стал скрывать Вербин.

– Так я и знал. – Гордеев огляделся. – Опять здесь?

Они стояли в зале с полотнами из частной коллекции, который, несмотря на раннее утро воскресенья, был изрядно полон.

– Здесь выставлены четыре картины, две из которых имеют прямое отношение к преступлениям, – негромко произнёс Феликс. – Можно предположить, что в двух оставшихся полотнах Абедалониум зашифровал отсылки к другим делам.

– Я думал об этом, – кивнул Гордеев.

– Не сомневаюсь.

Вербин не льстил, он действительно был уверен, что Никита прорабатывал эту версию.

– Я не стал разрабатывать остальные картины… – Гордеев остановился, улыбнулся и уточнил: – Пока не стал, как ты понимаешь… Не стал, потому что в предыдущих случаях Абедалониум выводил нас на неизвестные преступления.

– О Косте Кочергине все знали.

– Только то, что он пропал. И пропал давно.

– И тем не менее. – Вербин кивнул сначала на одну, затем на другую картину. – Я уверен, что эти полотна тоже рассказывают о преступлениях. Они были совершены здесь, в Питере, но дела или не было, или оно не раскрыто.

– Ты издеваешься? – На этот раз Никита возмутился по-настоящему.

– Уже нет.

– Как я пойму, о каком преступлении идёт речь, если дела не было?

– Слухи, сплетни… Осведомители говорили, что преступление, кажется, имело место быть, но подтвердить не смогли.

– Например?

– Человек исчез, а тело не нашли. Как с Костей Кочергиным.

– Один человек?

– Судя по тому, что мы уже знаем – нет. Абедалониум специализируется на «серийниках»: серийный насильник, серийные насильники и убийцы. Посмотрим, кто будет следующим.

Несколько мгновений Гордеев яростно смотрел на Вербина, а затем сдался:

– Что искать на картинах?

– Намёк. Отсылку. Указание на жертву или преступника. Что-то, что напомнит тебе о каком-то преступлении или возможности преступления…

– Стоп!

– Что?

Сначала Феликс подумал, что Никите позвонили и он сообщает, что прекращает «эксперимент», однако следующая фраза показала, что Вербин ошибся.

– Ты хренов психотерапевт, – проворчал Никита, глядя на «Магазинчик сломанных кукол». – Без гипноза обошёлся, сука.

– Принять за комплимент?

– Позже выясним. – Гордеев сделал шаг назад и перевёл взгляд на Феликса. – Всё, как ты сказал: преступление не было расследовано, потому что не нашли ни одного тела. Но исчезновения были… Сука, я должен был догадаться!

Восклицание получилось настолько эмоциональным, что привлекло внимание любителей живописи, и это заставило полицейских отойти в дальний угол.

– Белокурые, высокие, длинноногие, третий-четвёртый размер груди – точно, как куклы на полках. – Кивок на полотно. – В общем, примерно шесть лет назад случился скандал – исчезла вице-мисс Санкт-Петербург. Не после церемонии, разумеется, а через какое-то время. Но исчезла с концами. И по описанию полная шняга: вышла из дома и не вернулась. Пробили её путь по камерам, он оказался коротким: зашла в «чистую» зону и провалилась. И там же телефон вырубился. Обыскали зону: тела нет, человека нет. А обыскали, поверь, на пять с плюсом. Спрашиваем у менеджера, у подруг: что могло случиться? Все руками разводят. У любовника стопроцентное алиби, да и не с руки ему было от девчонки избавляться, они вместе везде появлялись и были помолвлены. Короче, ни депрессии, потому что всё у неё удачно складывалось; ни наркоты, по отзывам, конечно, ни нового любовника. Просто исчезла по дороге на вершину: ходили слухи, что ей главную роль в кино предложили. Как сквозь землю… С нас, естественно, требовали, мы трясли всех, кого можно, и постепенно начали узнавать, что в течение пары предыдущих месяцев перед пропажей вице-мисс исчезло несколько очень похожих на неё девчонок. Белокурые, высокие, длинноногие, с третьим-четвёртым размером груди.

– Из эскорта?

– Из очень дорогого эскорта, – уточнил Никита. – То есть пропадали девочки из всех служб эскорта. Обозначилась система, мы начали отрабатывать все случаи, но ни одного тела так и не нашли. Исчезновения же как под копирку: вышла из дома, оказалась в «чистой» зоне – больше не появилась. У нас тупик. А тут возвращается одна из пропавших девушек – она три месяца путешествовала на яхте какого-то шейха, без телефона, разумеется. И я до сих пор не знаю, как наши ребята ухитрились в её случае пропустить проверку выезда из страны. Лажанулись, короче.

– И после её возвращения расследование постепенно свернули, – догадался Вербин.

– Да.

– Да… – Феликс вновь посмотрел на картину. Точнее, в сторону картины – её загораживали любители искусства. – «Сломанные куклы», значит… Что на картине напомнило тебе об этом деле? Сами куклы?

– Центральный персонаж, – неожиданно ответил Гордеев. – Если не ошибаюсь, а я не ошибаюсь, на первом плане картины «Магазинчик сломанных кукол» изображена Барбара Аркадьевна Беглецкая, которую в определённых кругах называют Барби.

– Эскорт?

– Очень крутой. Вот уже десять лет – топ-раз. Я допрашивал её по тому делу, и Барби дала наводку на двух пропавших девочек… Но на картине не она.

– Не понял?

– На картине – не Барби, а столь же некрасивая женщина её возраста. Я среагировал не на лицо, а на… ощущение, что ли? И на то, что она продаёт девчонок. В общем, сложилось.

– Теперь уверен?

– Больше в голову ничего не приходит, – произнёс Гордеев, глядя на «Магазинчик» и, судя по всему, полностью сосредоточенный на картине.

– Барби действительно такая страшная?

– Может, не такая, но с виду очень неприятная. Зато в общении – изумительная душка. Барби великолепно компенсирует недостатки внешности умением располагать к себе. И она умная.

– Проверяли её на причастность к исчезновениям?

– Нет, – честно ответил Никита. – Она ведь, считай, была одной из пострадавших: двух толковых сотрудниц потеряла.

– Она могла не убивать, но знать убийцу. Или догадаться, кто из клиентов мог это сделать. Или поставлять ему жертв: слухи наверняка заставили девочек стать осторожнее, а Барби они полностью доверяли.

– Нужно с ней поговорить, – решил Гордеев. – Дай мне пять минут.

Разумеется, потребовалось больше времени, с четверть часа, в течение которых Никита непрерывно кому-то звонил, а Феликс добывал кофе. А когда вернулся, услышал хрестоматийное:

– Хорошая новость: у меня есть все адреса Барби. Плохая новость: её никто не видел со вчерашнего дня.

– В этом есть что-то странное? – поинтересовался Вербин, отдавая Никите стакан с кофе.

– Говорят, нет: она частенько уезжает на выходные развлечься с очередным любовником.

– Нанимает из эскорта? – уточнил Феликс.

– Да. – Никита глотнул кофе. – Сомнение вызывает только то, что вчера Барби не ответила ни на один звонок. Но такое тоже бывало, поэтому никто не забил тревогу.

– Где находится телефон? – Вербин не сомневался, что Гордеев это выяснил, и не ошибся:

– В загородном доме.

– Далеко?

– Курортный район.

– Съездим?

– Съездим, конечно, – согласился Никита. – Но ты обещал завтрак.

– Куплю тебе в автомате шоколадку.

– Я слишком стар для сладкого, – покачал головой Гордеев. – Но по дороге есть неплохое заведение, где мы сможем быстро и толково перекусить.

Речь, как оказалось, шла о питерской шаверме, но сделанной от души и потому вкусной. Тащить её в машину Вербин запретил – «запах останется», – поэтому поели в маленьком придорожном заведении. А заодно ответили на звонок Ники. Именно ответили, потому что Феликс поставил телефон на громкую связь.

– Вербин, ты где?

– На работе.

– Твоя работа в Москве, ты что, уехал домой?

– Нет ещё.

– Тогда почему не отвечаешь? Вербин, что ты от меня скрываешь?

Никита видел, что разговор идёт шуточный, но всё равно не удержался от вопроса:

– Почему ты позволяешь ей так говорить с собой?

– Потому что сегодня мы спали вместе.

– Феликс? – изумлённо вытаращился Гордеев.

– Вербин, кому ты там сознаёшься в своём возмутительном поведении?

– Всё было невинно, – сообщил довольный произведённым эффектом Феликс.

Никита прекрасно понял, что имеет в виду Вербин, но шутку продолжил и с наигранным удивлением осведомился:

– Ты невинно спал с женщиной?

– С Никой.

– Тогда ладно.

– Скажи Гордееву, что я всё слышу.

– Никита знает, что ты слышишь.

– Вербин, когда ты приедешь?

– Хочешь сказать, что сегодня мы опять ужинаем?

– И не дома, – уточнила девушка. – Раз уж ты запер меня в квартире, то вечером обязан вывести в свет.

– Скажи, тебя отговаривали от поездки в Питер? – поинтересовался Никита.

– Несколько человек, – подтвердил его «догадку» Феликс.

– И как ты здесь оказался?

– По глупости.

– Гордеев, скажи Вербину, что я всё слышу! И скажите, в конце концов, куда вы едете?

– Ника, никогда не задавай вопрос «куда?».

– Не ожидала, что ты суеверный.

– Мама научила.

– Мне казалось, что тебя воспитывала улица.

– И улица тоже. – Феликс выдержал паузу и другим тоном, совсем не шутливым, спросил: – Ты дома?

– Да, – тихо ответила Ника. – Я же пообещала.

– Спасибо.

– Но я проголодалась.

– Потерпи до ужина.

– Сделаю себе что-нибудь.

– У тебя пустой холодильник.

– Вербин, я тебя ненавижу.

– До вечера, Ника.

– Увидимся.

Никите девушка ничего не сказала. Полицейские это заметили, но оба промолчали. Закончили с едой, взяли ещё кофе, сели в машину и вернулись на маршрут, и только тогда Феликс спросил:

– Не знаешь, Ника училась рисовать?

– Училась ли она живописи? – уточнил Гордеев. – Рисовать мы все учились, даже ты.

– Это не одно и то же?

– Только за пределами Санкт-Петербурга.

– Как же с вами тяжело, – шутливо посетовал Вербин.

– Это мы ещё об архитектуре не заговорили, – с деланной скромностью произнёс Никита.

– Так что случилось между Никой и живописью?

– Понятия не имею, училась она или нет, но не удивился бы. Вероника натура разносторонняя и увлекающаяся.

– Спасибо.

– Почему спросил?

– В одной из комнат её квартиры стоит профессиональный мольберт с закрытой тряпкой картиной, поэтому я не знаю, закончена она или нет. Но писали её недавно – краска на полиэтилене не до конца высохла.

– На каком ещё полиэтилене?

– Которым пол застелен.

– В квартире? Там же запах!

– В комнате мощная вытяжка.

– Ну, может быть…

– Что скажешь насчёт мольберта?

– Ты в Питере, Феликс, привыкай.

– М-да…

– Из вежливости не стану спрашивать, что можно обнаружить в квартире коренного москвича.

– Уж точно не пакет с частями тела.

– А я всё думал, когда ты пошутишь на эту тему?

– Удачно получилось?

– Одна из тех самых шуточек за триста, которые вы так любите.

– Мы в целом ребята весёлые. – Вербин посмотрел на навигатор. – Почти приехали, а вокруг лес.

– Это Курортный район, – проворчал Гордеев. – Здесь везде лес.

– А море?

– Не море, а залив. Он где-то там. – Никита небрежно махнул рукой в сторону. – Если я правильно понимаю твой московский навигатор, нас интересует вон тот белый дом.

В действительности – светло-серый, но светлый настолько, что издалека казался белым. Двухэтажный, среднего размера коттедж располагался на окраине небольшого посёлка, когда-то, наверное, рабочего, а сейчас почти полностью состоящего из подобных строений. Участок тихий, на третьей от дороги линии, примыкает к лесу, обнесён тёмно-серым, под цвет крыши и отделки, забором. Полицейские позвонили в калитку, ответа не получили, но в щель сумели разглядеть на площадке чёрный Mercedes.

– Её?

– Да, это тачка Барби, – кивнул Гордеев, сверившись с записями.

– Значит, она здесь.

– Телефона недостаточно?

– Не всегда. Но по большому счёту и машины недостаточно.

– По большому счёту я с тобой согласен.

Позвонили ещё раз, подождали, переглядываясь, а затем Вербин докурил сигарету и спросил:

– Как думаешь, на участке есть собака?

– До сих пор не лаяла.

– Тогда полезли, – предложил Феликс. – Забор не такой уж высокий.

– Без ордера?

– У нас есть весомые подозрения на совершение преступления.

– Какие?

– Ты же видел картину.

– И что?

– Если Барби причастна к исчезновению тех девушек или знает убийцу, она мертва.

– Или сбежала, бросив и машину, и телефон.

– Не узнаем, пока не проверим, – улыбнулся Феликс, прикидывая, как лучше всего справиться с забором. – Как думаешь, соседи одолжат нам стремянку?

* * *

– Никогда бы не подумал, что Ильяс на такое способен, – рассмеялся Урмас, приступая к салату.

– Ты хорошо его знал? – притворно удивился Селиверстов. – Был другом? Виделся каждую неделю?

Притворство в его голосе прозвучало настолько отчётливо и зло, что Кукк перестал есть и округлил глаза:

– Ты чего наезжаешь?

– Я… – Селиверстов потёр подбородок, посмотрел на свой салат, взял вилку, но тут же вернул её на стол. – Извини, Урмас, настроения совсем нет.

Они опять встретились в ресторане, причём в том же самом, и опять за обедом. Но Урмас успокоился, принял предложенные Фёдором ответы и больше не спрашивал, что будет, если их застукают вместе. Ничего не будет, они друзья и деловые партнёры, имеют право на встречи в любое время и не обязаны ни перед кем отчитываться.

– Почему нет настроения? – Кукк, в отличие от собеседника, удивился искренне. – У нас же всё тип-топ: публика получила новую жертву и нового преступника. Все обсуждают Ильяса и его девочек. О нас забыли.

– О нас не забудут, – не согласился Селиверстов. – Во-первых, у полиции слишком много нитей, за которые они тянут. Во-вторых, интересы Кочергиных представляет Моисеев, а он сделает всё, чтобы выжать из скандала максимум, и будет пинать полицию до тех пор, пока они отработают все возможные версии.

– Может… – Урмас оторвался от салата и поднял левую бровь. – Может, отправим кого-нибудь к Моисееву?

– И выведем скандал на новый уровень?

– Он испугается.

– А если нет? – Селиверстов покачал головой. – Моисеева лучше не трогать… Но кое в чём я с тобой согласен, Урмас: скандал с Ильясом намекает, что все картины из частной коллекции написаны по мотивам преступлений. И если так, если этот хренов Рембрандт и в самом деле громко сдаёт четыре старых преступления, есть шанс, что полицейские разорвутся и не станут глубоко копать по каждому эпизоду.

– Во-во, – поддакнул Кукк.

Фёдор бросил на жующего эстонца быстрый взгляд и взялся наконец за салат.

– Узнал что-нибудь о наследниках Абедалониума?

– Всё-таки думаешь, что он мёртв?

– А он объявился?

– Нет, нигде не объявлялся: ни здесь, ни там. – Кукк отодвинул пустую тарелку. – Теперь о том, что мне удалось узнать от европейских друзей-коллекционеров. Абедалониум вёл дела… Точнее, надеюсь, ведёт и будет вести… через агента. При этом агент клянётся, что у него никогда не было личных контактов с Абедалониумом – общение шло строго через Сеть. Агент получал картины, продавал их и переводил деньги на счёт в швейцарском банке. Распоряжение относительно четырёх картин из частной коллекции сделано две недели назад: после окончания выставки в Санкт-Петербурге они должны отправиться агенту. У него будет три месяца, чтобы выставить их в какой-нибудь крупной галерее или музее, но только если агент сочтёт нужным. Если не сочтёт, может сразу начать переговоры с аукционными домами.

– Пока в памяти свеж скандал, – пробормотал Селиверстов.

– Да, – подтвердил Кукк.

– Это последние непроданные работы Абедалониума.

– Да.

– Деньги за них отправятся в Швейцарию, и мы никогда не узнаем, кто их получил.

– Всё так. – Урмасу надоело отвечать однообразным «да».

– А «Демон скучающий»?

– Тоже отправляется агенту, но агент не раскрывает полученные на его счёт распоряжения.

– Его могут выставить на продажу?

– Хочешь прикупить?

Селиверстов ответил настолько выразительным взглядом, что Кукк смутился, взялся за горячее и, глядя в тарелку, произнёс:

– Думаю, судьба «Демона» находится в руках агента. Если сочтёт, что за картину можно выручить хорошие деньги – продаст.

– Ладно, забываем об этой линии, – решил Фёдор, ковыряя своё горячее. – Как Абедалониум узнал о делишках Ильяса?

– Мы до сих пор не знаем, как Абедалониум узнал о наших делишках, – язвительно заметил Кукк. – А ты интересуешься чужой историей.

– Если поймём, что случилось там, можем понять, что случилось у нас.

– Тоже правильно, – подумав, согласился Урмас. – Мы знаем, что Абедалониум написал портрет Сары. Но вряд ли Ильяс развлекался с ней при художнике.

– Думаю, Абедалониума заинтересовала смерть девочки, – медленно протянул Селиверстов. – Он видел её весёлой, а потом узнал, что она покончила с собой.

– И что?

– Он взломал компьютер Ильяса, – прежним тоном продолжил Фёдор. – Вот как он обо всём узнал: он взломал компьютер Ильяса.

– Он художник или хакер?

– Хм… – Селиверстов вновь задумался. – Вряд ли хакер.

– Вот.

– Но с ним работает хакер, это очевидно.

– То есть мы больше не считаем главным подозреваемым Колю Ферапонтова?

– Мы о нём не забываем, но… – Фёдор поднял указательный палец. – Первое: Коля до сих пор не предъявил нам ультиматум. А ведь если договариваться, то договариваться сейчас, потом на наши активы найдётся много желающих и не факт, что Коля хоть что-то получит.

– Это верно, – поёжился Кукк.

– Второе… – продолжил Селиверстов, пропустив мимо ушей замечание Урмаса. – Ни мы, ни Ферапонтов-старший, ни Орлик – никто из нас не имеет отношения к делишкам Ильяса. Единственное, что нас связывает – Абедалониум.

– А нас с Абедалониумом – Орлик.

– Старый ублюдок мог что-нибудь ляпнуть, похвастаться, например…

– Абедалониум узнал и взломал его компьютер.

– Или компьютер старшего Ферапонтова, если предположить, что Илья копил на нас компромат.

– Нет, – не согласился Фёдор. – Если бы видео существовало, мы получили или ультиматум от Абедалониума – с суммой, которую должны заплатить за то, чтобы остаться в стороне, либо журналисты и полицейские получили видео с нашим участием. Тот факт, что открылось новое преступление, косвенно говорит о том, что мы с тобой, Урмас, проскочили. Во всяком случае, пока.

Кукк кивнул, показав, что согласен с собеседником, а затем неожиданно выдал:

– Жаль, что Алёна зарезала Ильяса.

– Почему? – удивился Селиверстов. – Зарезала и зарезала, хрен с ним.

– У него были отличные связи, – объяснил свою позицию Урмас. – Мы с тобой люди не последние, но будем откровенны: Иманов мощнее. Он бы скандал задавил.

– Не задавил бы. – Селиверстов показал официантке, что можно нести десерт, и задумчиво протянул: – Интересно, кого Абедалониум вытащит на свет следующим?

* * *

– В центре комнаты находится кресло, в котором обнаружено тело женщины, предварительно опознанной, как Барбара Аркадьевна Беглецкая…

Странно, но сегодня монотонный бубнёж, обязательный фон осмотров мест происшествий, который Феликс давно научился не слышать, не просто лез в уши, но раздражал. Мешал думать, мешал поймать ту самую мысль, которая объяснила бы творящееся вокруг… безумие. Безумие? Или чёткую, тщательно выстроенную систему? Развитие хитроумного плана, которому не помешала даже смерть разработчика. Можно ли поверить, что человек способен разработать такой план? Идеальный, если вдуматься, план, который до сих пор не дал ни одного сбоя.

«Не пора ли плюнуть на сомнения и согласиться с тем, что в Москве убили Абедалониума, который спланировал серию разоблачений?»

– Думаю, она выпила яд, – произнёс Никита и тем вырвал Феликса из размышлений.

– Сама?

– Окончательный вердикт медэкспертов будет через несколько дней, но неофициально они говорят, что нет оснований подозревать насильственную смерть: в доме, судя по всему, больше никого не было, следов борьбы не обнаружено.

– Ага… – Вербин прищурился. – Что за яд?

– Не знаю, как у вас в Москве, а у нас токсикология занимает время, – язвительно ответил Гордеев. – Медэксперты говорят, что очень быстрый, но не мгновенный. И судя по выражению лица Барби, ей было больно… Или она испугалась.

– Если она приняла яд без принуждения, то чего ей бояться?

– Все боятся, – развёл руками Никита. – Как бы бандиты ни хорохорились, они все боятся смерти, все, без исключения. Бандиты – не воины, они не знают ни благородства, ни самопожертвования, бандиты – трусливая падаль, вся их так называемая «смелость» проявляется только в тик-токе или когда четверо на одного и направлена на принуждение тех, кто слабее. Когда бандит чует силу, он ложится и начинает скулить. В тот момент, когда Барби поняла, что сделала, она страшно перепугалась, но было поздно.

Спорить Феликс не стал. Да и с чем тут спорить?

Кивнул, показав, что полностью согласен с мнением Никиты, особенно насчёт бандитов, потёр подбородок и медленно прошёлся по гостиной, в которой нашли Барби. Здесь ещё работали специалисты, но группа местных и городских руководителей, явившихся зафиксировать своё «участие в важном расследовании», уже поглазела на мёртвую сутенёршу и отправилась обсуждать происходящее на свежий воздух. В доме им было душно. А без них стало свободнее. И если бы не фон, то думалось замечательно. Однако привычный фон почему-то мешал. Почему?

«Потому что ты не хочешь идти туда, куда тебя подталкивают. Но пока не видишь другого пути…»

А что он видит? Дорогое кресло, с виду удобное. Парное, конечно же, но второе кресло, стоящее правее, никого не заинтересовало, а в этом полулежит сильно пожилая и сильно некрасивая женщина с неприятным выражением на грубом лице… Впрочем, после смерти приятных выражений не бывает. Одета по-домашнему, в ночную рубашку, тёплые тапочки и толстый халат.

Женщину зовут Барбара Аркадьевна Беглецкая, шестьдесят восемь лет, владелица нескольких компаний, основной бизнес – организация эскорт-услуг. Обширный круг знакомств. Репутация «надёжного» человека, сотрудничество с которым не создаст ненужных проблем.

Напротив кресла висит авторская копия «Демона скучающего». Раньше там висела другая картина – на стене остался не выгоревший на солнце прямоугольник большего размера, – картину сняли и заменили «Демоном», и «Демон» стал последним, что видела Барби перед смертью. Она хотела или так получилось?

Традиционное письмо отыскалось в сумочке.

«Дорогая Барбара! В эти дни в моём родном городе проходит очень важная для меня выставка. Первая в моей карьере выставка. Я рассматриваю её как подарок Санкт-Петербургу, но считаю, что одного подарка недостаточно. Я долго думал над тем, как можно особо отблагодарить людей, с которыми сводила меня судьба. Особо отблагодарить особенных для меня людей. Барбара, ты всегда точно знала, что мне нужно, и помогала это получить. Я был в тебе уверен и знал, что ты никогда не подведёшь. И в знак своего уважения прошу принять этот скромный дар».

– Теперь мы знаем, что Барби была знакома с Абедалониумом, – протянул Никита, перехватив направленный на картину взгляд Феликса.

– Предполагаем, – уточнил Вербин.

– Какой же ты зануда, – с чувством произнёс Гордеев.

– Необязательно быть знакомым с тем, чей секрет собираешься раскрыть. – Авторская копия не обладала мощью оригинала, но всё равно притягивала и взгляд, и мысли. И, несмотря на размеры полотна, Демон не казался маленьким. – К тому же из письма не следует, что Абедалониум угрожает Барби раскрытием её грязного секрета.

– Мы не знаем, как Барби прочитала письмо, – парировал Никита. – Не знаем, как поняла.

– Другими словами, прочитав это достаточно ровное письмо и увидев подарок, Барби каким-то образом поняла, что Абедалониум собирается раскрыть её секрет, и покончила с собой?

– Похоже на то.

– А перед этим повесила картину так, чтобы лучше видеть?

– А ты бы что с ней сделал? – поинтересовался Гордеев.

– Сжёг бы и попытался сбежать, – пожал плечами Вербин. – Учитывая род занятий Барби, у неё наверняка есть и тайные фонды, на случай если придётся уносить ноги, и, возможно, паспорт на другое имя. Трудно поверить, что Барби решила покончить с собой.

Ответ прозвучал логично, однако он расходился с фактами, о которых напомнил Никита:

– У нас дурацкая ситуация, Феликс: мы можем верить только своим глазам и ждать результатов экспертизы. Мы уже знаем, что нет признаков борьбы, и если в доме не окажется других следов, кроме Барби и девушки, нам придётся принять версию, которая тебе не нравится.

Версию самоубийства, вызванного страхом раскрытия грязной и кровавой тайны Барбары Аркадьевны Беглецкой, знаменитой питерской сутенёрши. И, как пока получалось, безжалостной серийной убийцы.

Перебравшись через забор, Феликс и Никита поднялись на открытую террасу, примыкающую к южной стороне дома, через панорамные окна увидели женщину в кресле и попытались привлечь её внимание. Минут через пять поняли, что бесполезно. Гордеев принялся звонить коллегам, а Вербин отправился осматривать другие двери, но все они – и парадная, и ведущая в подвал, – оказались заперты. Ломать не стали, дождались приезда криминалистов, которые аккуратно вскрыли «французское окно». В гостиной полицейские обнаружили мёртвую Барби, а в подвале – зверски замученную молодую женщину. Рост сто восемьдесят два сантиметра, натуральные светлые волосы, голубые глаза, длинные ноги, четвёртый размер груди – тот самый типаж, о котором говорил Гордеев. Валентина Даниловна Мульченко – сумочку с документами полицейские обнаружили здесь же, в подвале, и теперь собирали информацию о жертве.

– На столике вы видите молотки, которыми, предположительно, и нанесены травмы, – произнёс криминалист.

Кровь на трёх из восьми разложенных на сервировочном столике молотках не оставляла сомнений в том, что именно они стали орудиями преступления, но прозвучало классическое «предположительно», поскольку вывод должен быть подтверждён результатами экспертизы.

– Локтевые суставы убийца разбивал вот этим молотком, пальцы – этим, а колени – самым тяжёлым.

– От чего наступила смерть? – спросил Вербин.

– После истязаний ей нанесли укол шилом. Проткнули затылок.

– Шилом? – переспросил Гордеев.

– Вот оно. – Криминалист указал на прячущийся среди молотков инструмент. – Самое обыкновенное шило.

И самый обыкновенный подвал: старый шкаф, полки с разным барахлом, стиральная машинка, дверь в соседнее помещение. Комната, в которой нашли Валентину, оказалась самой большой из подвальных. В её центре и была оборудована «зона смерти» из плотного полиэтилена: Барбара позаботилась о том, чтобы ни одна капля крови не вылетела наружу, оставив ненужные следы.

– Внутри всё в крови, – сказал криминалист. – Но я не понимаю. Если Барби решила покончить с собой, зачем всё это? – Он кивнул на полиэтилен. – Какая разница, разлетится кровь по подвалу или нет?

– Привычка, – ответил Гордеев. – Она воссоздала привычную картину.

– Раньше здесь никого не убивали, – сказал Вербин.