– Факты, – перевел я. – Информация.

– Так какого хрена он сразу так не сказал? – возмутился Всегда-Пожалуйста.

Ответ на этот вопрос увлек бы разговор в совершенно другом направлении, поэтому я поспешил начать первым и рассказал то немногое, что помнил о прошлой ночи: спал, еще спал, спал снова, а потом проснулся от далекого грохота выстрела. Рассказ Набекреня не отличался от моего, разве что был изложен в более цветистых выражениях. Однако воспоминания Глазастика несколько оживили картину. Смит тоже слышал выстрел, но примерно запомнил время: дело было незадолго до рассвета. Всегда-Пожалуйста подтвердил слова приятеля, припомнив, что после выстрела проспал еще около часа, а дальше настало время вставать. Я повернулся к Старому:

– А разве Эмили?..

– Верно, – перебил меня брат.

– Что Эмили? – насторожился Всегда-Пожалуйста.

– Она тоже слышала выстрел, – ответил Густав, по-прежнему не раскрывая все карты.

Только я один знал то, о чем умолчал брат. Эмили назвала совсем другое время: после полуночи, возможно около часа ночи. Конечно, звук доходит из одного места в другое не мгновенно, но я сомневался, что даже самому ленивому эху потребуется больше трех часов, чтобы доползти от замка до барака.

– И никто из вас не осмотрелся после выстрела? – продолжил допытываться Старый, пока никто не начал задавать вопросы ему.

– Веки свои видел изнутри, а больше ничего, – буркнул Набекрень.

– Я тоже, – кивнул Глазастик. – Просто перевернулся на другой бок и снова заснул.

– А вот я осмотрелся, – внезапно заявил Всегда-Пожалуйста.

Брови Густава взметнулись так резко, что чудом не уткнулись в поля шляпы.

– И что ты видел?

– Койку надо мной: я ведь на спине лежал.

– А ты не заметил, все ли ребята были в бараке?

– С чего вдруг кому-то…

Тут Маккой замолк и взгляд у него стал тверже гранита. Глазастик и Набекрень тоже резко насторожились. Теперь-то они поняли свою изначальную ошибку, как понял и я сам: мы-то думали, что Старый вовсе не ищет убийцу, а лишь пытается выяснить, когда, где и почему Макферсоны убили Будро.

Однако мой братец не ограничивал круг подозреваемых Ули и Пауком. Густав не исключал никого, в том числе и нас, осиногнездовцев.

– А до выстрела? – Теперь брат говорил чуть мягче, понимая, что плющит собственных соседей по бараку. – Не заметили, кто выходил или заходил?

Набекрень лишь пожал плечами и покачал головой, плотно сжав губы. Глазастик Смит тоже хранил молчание, хотя его блуждающий взгляд красноречиво уперся в Маккоя.

– Я выходил отлить, – нехотя буркнул Всегда-Пожалуйста. – И что с того?

– Ты пошел в сортир? – уточнил Старый.

– С чего бы? Оставил метку прямо у барака.

– А ты никого не видел, пока там стоял?

– Вообще, если подумать, то видел. Мне попался на глаза Швед: вот он как раз шел в сортир.

Густав ненадолго задумался, то ли заинтригованный услышанным, то ли не доверяя ему, а может, и то и другое сразу. Всегда-Пожалуйста мог и правда видеть Шведа. А мог и попытаться увернуться от петли моего брата, подставив другого вместо себя.

– И что, это было до выстрела? – спросил Старый.

– Точно, – подтвердил Маккой. – Прямо перед рассветом.

– Прямо перед рассветом, – повторил Густав, слегка покачав головой и взглянул на меня. Я тоже кивнул, давая понять, что разделяю его недоумение.

Насколько я мог судить, мы распутывали загадку примерно тем же манером, что и Холмс, но ничуть не приблизились к ответу: скорее наоборот, только отдалялись от истины. Мы не только не знали, кто убил Будро, но сомневались даже во времени и уж тем более в причине убийства. Нам был точно известен лишь способ преступления – благодаря пуле в башке Бу.

– Ну что ж… я выяснил все, что хотел, – объявил Старый, вкладывая в голос побольше уверенности. – Вы все очень помогли, благодарю.

– Ну и кто, по-твоему, виновен? – спросил Глазастик.

– Да-да, скажи нам, Шерлок, – вставил Всегда-Пожалуйста Маккой, в голосе которого снова зазвенели злобные нотки. – Кто же убил Будро?

– Ну, если подумать… найдутся те, на кого я с удовольствием указал бы пальцем, – ответил Старый, тщательно подбирая слова, – но когда хочешь докопаться до правды, надо рассмотреть все ответы, даже те, которые не нравятся тебе самому.

– Просто дай знать, если понадобится подмога, – сказал Глазастик.

Старый грустно улыбнулся: хотя бы один из осиногнездовцев полностью на нашей стороне. Но тут братец уставился Глазастику за плечо, и улыбка мигом увяла. Проследив за взглядом Густава, я увидел, что к коралю пешком движутся шестеро: Ули, Паук, Дылда Джон и еще трое людей Макферсонов.

– Подмога обязательно понадобится, – ответил Густав Смиту, – но не сейчас. Нам с Верзилой нужно кое-что сделать, но придется справляться самим.

– И что именно нам надо делать? – спросил я, глядя на приближающихся со своими парнями Макферсонов.

У моего брата есть обыкновение отвечать на вопрос вопросом и отпускать замечания, которые заставляют чесать репу. Но сейчас его ответ не оставлял места для размышлений или сомнений:

– Бежим!

Так мы и поступили.

Глава двадцать вторая

Эдвардс,

или Макферсоны наступают нам на пятки, а мы наступаем джентльмену на горло

Мы не стали терять время, открывая ворота, просто перемахнули через ограду и бросились наутек, едва ноги коснулись земли. Я, конечно, понимал, от кого мы бежим. Но вскоре сообразил, что не имею понятия куда. Старый ответил на этот вопрос, устремившись прямо к замку.

Однако мы не успели. Когда до крыльца оставалось еще добрых двадцать футов, передняя дверь отворилась и оттуда шагнул Эдвардс, облаченный в один из своих плотных твидовых костюмов.

– Мне надо с вами поговорить! – заявил он, увидев нас.

Я бы предпочел бежать дальше, но Густав остановился, и мне пришлось последовать его примеру. Пока Эдвардс спускался к нам с крыльца, я оглянулся на кучку линчевателей во главе с Макферсонами. Те стояли у кораля и разговаривали с осиногнездовцами, злобно поглядывая в нашу сторону.

– Все еще ведете это ваше расследование? – поинтересовался Эдвардс. Он двигался медленно, очевидно до сих пор страдая после вчерашней скачки. Даже маленькой, накрытой салфеткой корзинки, которую он держал в руке, хватило, чтобы бостонец скособочился, точно пьяница, бредущий из одного салуна в другой.

– Да, сэр, все еще ведем, – ответил Старый. – Думаю, скоро вы потеряете двести этих ваших фунтов. – Брат смотрел на Эдвардса с издевательской ухмылкой, более естественной для наглецов вроде Маккоя.

– Значит, у тебя есть теория? – спросил Эдвардс. – А то и мнение насчет виновника.

Старый кивнул, изо всех сил изображая самодовольство.

– Именно.

Бостонец немного подождал, рассчитывая на продолжение.

– Ну? – не вытерпел он наконец.

– Что ну?

– Как ты объяснишь случившееся? Кого подозреваешь?

– О, говорить еще рано. Просто потерпите. Совсем скоро вы всё узнаете.

Было очевидно, что Эдвардсу не понравилось предложение «потерпеть» из уст простолюдина. Лицо бостонца, уже и так зарумянившееся на солнце до цвета арбузной мякоти, сделалось еще краснее.

– Ты отказываешься отвечать?

– У меня свои методы, и я рассказываю ровно столько, сколько считаю нужным, – ответил Старый, цитируя сами знаете кого. – В этом преимущество неофициального положения.

На секунду мне показалось, что Эдвардс сейчас нахлобучит корзинку прямо брату на голову. Но богатей ограничился презрительной усмешкой.

– Упрямься сколько хочешь. Для меня исход спора больше не имеет значения. К твоему сведению, я отозвал свою ставку.

Напускная наглость Старого едва не уступила место неподдельному удивлению, но ему все же удалось сохранить на лице улыбку.

– Пошли на попятную, значит? Пожалуй, мне стоит считать это комплиментом.

– Не стоит. Мое решение не имеет никакого отношения к твоим шансам на успех, хотя я своего мнения на сей счет не изменил.

– И все же на какой-то счет ваше мнение, видать, изменилось.

– Ну да, – пропыхтел Эдвардс. – Немного поразмыслив, я пришел к выводу, что пари отдает дурновкусием самого грубого сорта. Человек мертв. И пусть с виду он был странноват, его гибель все равно не повод для забавы.

– То есть это вопрос принципа, а? – протянул Густав. – Что ж, весьма похвально, мистер Эдвардс. Вы абсолютно правы: к любой смерти следует относиться со всей серьезностью. Именно поэтому, уверен, вы не откажетесь ответить на несколько вопросов.

– Ты собираешься допрашивать меня?!

– Да, сэр.

Я не меньше Эдвардса удивился, когда услышал, что Густав намерен продолжить беседу. Нам было куда бежать и от кого уносить ноги. Я снова оглянулся через плечо и увидел, что Макферсоны со своей бандой стоят у кораля и пялятся прямо на меня.

– Какая нелепость, – фыркнул Эдвардс. – Что я могу знать о столь вульгарном деле?

– Уделите мне минутку, и мы это выясним.

Эдвардс уставился на моего брата, словно тот был комаром, который только что велел ему спустить портки и нагнуться.

– Вы отозвали свою ставку, но герцог не последовал вашему примеру, – заговорил Старый, не дожидаясь, пока бостонец пошлет его куда подальше. – Он все еще надеется получить двести фунтов по окончании расследования. Уверен, его светлость весьма огорчится, если у мистера Брэквелла найдется повод не платить… предположим, по той причине, что некто отказался дать мне информацию, необходимую для…

– Что ты хочешь знать? – резко перебил Эдвардс.

Старый внимательно оглядел богатея, будто тот уже рассказал очень много.

– Во-первых, меня интересует, не случилось ли чего необычного прошлой ночью.

Эдвардс кивнул с таким нетерпением, что чуть пенсне не слетело.

– Да-да. Я проснулся от шума. Вроде какого-то глухого стука.

– Стука? – переспросил Старый. – Не хлопка?

– Именно стука. Я, разумеется, не знал, что это выстрел. Казалось, кто-то захлопнул дверь или уронил книгу.

– А звук был близко или далеко?

– Я не понял. Вы здесь, на Западе, наверное, привыкли к постоянной стрельбе, но я нет, поэтому мне не с чем сравнивать.

– А в котором часу вы услышали этот самый стук?

Я навострил уши в надежде, что Эдвардс поможет нам точно определить время выстрела, убившего Бу: около часа ночи, как сказала Эмили, или ближе к рассвету, как утверждали Всегда-Пожалуйста и Глазастик. К сожалению, Эдвардс не мог – или не захотел – помочь нам.

– Понятия не имею, – заявил он. – Я мгновенно заснул снова.

– Неужели вы не встали, чтобы хоть одним глазком глянуть? – спросил Старый.

– У меня не было никаких причин вставать… – Эдвардс скривился, будто его пытались напоить скипидаром, – и смотреть «одним глазком».

– Полагаю, в тот момент вы чувствовали себя не лучшим образом.

– Да, не лучшим.

– Вчерашняя поездка сильно вас утомила.

– Да, так и было.

– Но сегодня вы уже бодрее.

– Да, бодрее.

– И не страдаете тем же недугом, что и юный Брэквелл.

– Вот уж нет. Я знаю меру.

– А паренек, видимо, не знает?

– Леди Клара слишком снисходительна к этому молодому человеку. Его милость хотел отпраздновать… наше удачное знакомство с Кэнтлмиром, а леди с чрезмерным энтузиазмом поощряла Брэквелла присоединиться к возлияниям.

– Стало быть, попросту напоила его.

– Именно, – прошипел Эдвардс сквозь зубы.

– А вы давно знаете герцога и его семью?

– Я знаком с Сен-Симонами три года и два года являюсь пайщиком Кэнтлмира, – ответил бостонец. – Не хватит ли с вас? По-моему, вы слишком отклонились от линии расследования.

– О, неужели? – Старый заморгал широко раскрытыми невинными глазами. – Прошу меня простить. Тогда такой вопрос: ваша комната на втором этаже, так? Рядом с комнатой герцога?

– Наши спальни разделяет бельевой чулан.

– Верно, верно. А не шастал ли там кто ночью, пока вы были у себя?

– Что значит «шастал»?

– Может, вы слышали шаги, шепот, хлопки дверей в неурочное время – всякое такое.

– Нет, – отрезал Эдвардс, но в презрении, с которым он смотрел на моего брата последние несколько минут, появилась нотка настороженности. – И не понимаю, каким образом этот вопрос ближе к делу, чем предыдущие.

– Ну, как я сказал во время осмотра трупа, на покойном были шпоры. Подозреваю, Будро хотел смыться. Если так, то почему бы ему не прихватить несколько дорогих вещичек, которые можно сбыть в городе? А где здесь можно достать ценности? Только в доме.

– О. Да, – проговорил Эдвардс, и его раздражение уступило место другому, пока неясному чувству. – Понимаю, понимаю.

А затем бостонец сделал нечто такое, отчего по спине у меня побежали мурашки, как от холодного северного ветра: он улыбнулся.

– Пожалуй, мы не так начали разговор. Наверное, простым парням вроде вас я кажусь страшным педантом. – Эдвардс пытался говорить шутливым тоном, который не вполне вязался с определением «страшный педант». – Но это лишь видимость. Нужно держать марку, когда рядом… – Он кивнул на замок и закатил глаза, изобразив нечто среднее между гримасой боли и ухмылкой. – Вы ведь понимаете.

– Конечно.

– О да, конечно, – повторил за братом я. – Мы понимаем.

– Вот-вот. И я тоже понимаю вас. Тяжелая, однообразная работа, и вдруг появляется возможность вырваться, немного развлечься, вот вы и хватаетесь за нее. Да и кто бы не ухватился?

Густав пожал плечами. Хотя жест был нейтральный, Эдвардса он, видимо, ободрил.

– Но, знаете ли, вы ничего не добьетесь, если будете лезть в чужие дела, разве что, возможно, разозлите своих нанимателей. Стоит ли? С герцогом шутки плохи, уверяю вас. Чтобы вы не считали меня таким уж высокомерным спесивцем, я готов помочь вам. Давайте я схожу в дом и принесу вам бутылку вина или скотча, а то и настоящего английского джина. Все, что пожелаете. Я отдам бутылку вам, и расследуйте себе на здоровье в тихом прохладном месте. Осмелюсь предположить, что это гораздо лучшее времяпрепровождение, чем ходить и задавать глупые вопросы. Что скажете, м-м-м?

Эдвардс стал странно растягивать слова, и только под конец до меня дошло: он пытался говорить как мы. Правда, выговор получился не особенно убедительным – как, впрочем, и предложение.

– Я не пью, когда работаю над делом, – сказал Густав. Правый глаз у него слегка дернулся – только родной брат мог заметить это движение и понять, что он подмигивает.

– Идиот! – тут же выпалил Эдвардс своим обычным высокомерным тоном. Затем он обогнул нас и захромал к коралю настолько быстро, насколько позволяли ноющие мускулы.

– Мистер Эдвардс! – окликнул его Густав. – Еще один вопрос, последний!

Бостонец неуклюже повернулся.

Старый показал на корзинку, болтающуюся на правой руке Эдвардса.

– Вы что, на пикник собрались?

Эдвардс, не удостоив его ответом, повернулся обратно к коралю и заковылял дальше. Он подошел к Макферсонам, и после короткой беседы пара подручных Ули побежала к сараю, где стояли фургоны и коляски. Эдвардс зашаркал за ними.

– Похоже, и правда собрался на пикник, – пробормотал Густав.

Я кивнул.

– Странно.

Мой брат поднял бровь.

– Не просто странно: подозрительно.

Мы продолжали стоять, глядя на Макферсонов, но тут они повернулись и уставились на нас. И не только уставились: они снова направились в нашу сторону.

Необходимость все утро от кого-то убегать уже начала действовать мне на нервы, но я решил, что промедление обойдется моей шкуре еще дороже.

– В дом? – спросил я брата.

– В дом.

Мы взбежали по ступенькам и ворвались в прихожую. При нашем шумном появлении Эмили высунулась из столовой и уставилась на нас. А потом дверь у нас за спиной открылась, и ее глаза распахнулись еще шире.

За нами в дом вошли Ули и Паук.

Глава двадцать третья

Суртир и дубл-у-це,

или Густав и швед беседуют… но обоих невозможно понять

Старый не стал дожидаться, пока Макферсоны стреножат нас, как пару телят. Он направился к Эмили, а я поспешил за ним.

– Доложи его милости, и быстро, – бросил мой брат остолбеневшей горничной, когда мы проходили мимо. – У мистера Макферсона важное известие!

– Не смей… – начал Ули, но Эмили уже умчалась. За звуком торопливых шагов последовал скрип открывающейся двери – без сомнения, в кабинет Перкинса, – а затем голос герцога:

– Что еще, Макферсон?

– Ну, сэр… э-э-э… видите ли… – заблеял Ули, пока мы бежали по коридору.

Шведа мы нашли в кухне, где он раскатывал тесто.

– Ох, малтшики! – с нечастным видом простонал старик. – Пиркинс умирать, Бу-де-роу умирать. Здесь софсем плох есть, э?

Выговор у Шведа и в лучшие дни был тягучий, как патока, но сегодня слова тянулись бесконечно, словно кувшин той самой патоки оставили на холоде. Пока я пытался выцедить смысл из этого сиропа, Густав ответил:

– Да, совсем плохо. Есть минутка поговорить?

– Могу с малтшики говорить, пока тот мелкий девочка Им-или не вернется.

К счастью, попутно Швед кивнул, и нужда в дословном переводе отпала.

– Скажи-ка, ты не видел ничего необычного ночью или утром? – спросил Старый.

Швед снова кивнул.

– Тут, в дом, внису дубл-у-це, но Им-или говорит, слишком шум много утром. Не ей, понимай, а… – Швед ткнул костлявым пальцем в потолок, над которым находились спальни господ. – Потому я фсегда идти ф суртир, когда делать плюх, да? И я…

– Постой-постой, – прервал его Густав. – Ду-бел-уце?

– Да, дубл-у-це.

Братец был настолько огорошен, что даже обратился ко мне за помощью.

– Ой, ну ладно тебе, Густав. Только не говори, что не знаешь, что такое «дубл-у-це», – ухмыльнулся я. – В каждом современном доме он есть.

– Так и что это такое?

Я пожал плечами.

– Будь я проклят, если знаю.

Старый раздраженно фыркнул и вернулся к повару.

– Дубл-у-це, – повторил Швед, рисуя в воздухе буквы дрожащими пальцами, измазанными в муке.

Поскольку буквы для моего брата не имели никакого смысла, расшифровку он предоставил мне.

– W. C., – пояснил я. – Ватерклозет.

– О, – разочарованно выдохнул Густав.

– Ну что ж, не зря потратили время, – заметил я. – Такими темпами не пройдет и месяца, и мы узнаем, что Швед ел на завтрак. Если хочешь, пойду попрошу Ули и Паука не убивать нас, пока…

– Итак, – обратился мой брат к Шведу, – рано утром ты пошел в сортир.

Повар кивнул, и я увидел, что глаза Старого чуть сузились. «Всегда-Пожалуйста не соврал», – было написано на лице у брата.

– Но кто-то уже до меня там, – продолжал Швед. – Еще почти темно, не видеть кто. Но пришел ближе, шаги и вроде голоса слыхать. И тут – бряк! Дверь хлопать закрылась.

– Ты кого-то слышал у сортира?

– Шаги, да.

– И голоса?

– Тумаю наверно.

– А дверь хлопнула потом?

– Да. Бряк!

– Бряк?

– Бряк!

– А после «бряк»?

– Я знать, Им-или жаловаться, если я в дубл-у-це рано, да? Вот стучать в дверь суртир и говорить: «Алло! Скоро делать?»

– И…

– И ничего. Нет ответ.

– А за дверь ты дергал?

– Да. Заперт.

– И в какое примерно время?

– В полпятого может, тумаю.

– В полпятого, – повторил Густав.

Он бросил на меня короткий взгляд, приподняв бровь. Похоже, Швед подтверждал версию событий Маккоя и Глазастика Смита: выстрел прозвучал перед рассветом, а не сразу после полуночи. Прежде чем я успел запустить зубы в эту мысль и как следует разжевать ее, Старый продолжил допрос:

– А потом что?

– Выбор нет иметь, – вздохнул Швед. – Ходить в дом обратно, в дубл-у-це. Потом работать. Им-или вчера мне говорит: герцог колбаски хотеть. Колбаски! Где взять колбаски, разве как рукой сделать? Вот и делать. Делать для этот жирный свин его колбаски: рубить, молоть, рубить, пихать. И тут… Бенц!

– Бенц?

– Бенц!

– Выстрел.

– Да. Но, может, не бенц. Может, больше как… – Швед понизил голос и шлепнул по губам ладонью. – Хлуп!

– Хлопок?

– Да. Хлуп, не очень громко.

– Ты вышел, чтобы посмотреть?

– Нет.

– Нет?

– Нет. Руки в колбасках до локтей, тумать: «А-а, это Брэквелл. Один день он застрелить кого свой модный пистоль».

– Ты видел Брэквелла?

– Э-э, нет.

– А хоть кого-нибудь видел, пока был на улице?

– Нет.

– Может, в доме? Кто-нибудь встал?

– Еще нет. Эта Им-или – всегда поздно спать. Ни разу не видеть, чтоб до солнца выходить. А те, – Швед снова ткнул большим пальцем вверх, – они еще час не вставать.

– А теперь, Швед, очень важный вопрос, – очень медленно произнес Старый, чтобы донести до повара серьезность ситуации. – Сколько времени прошло с того момента, как ты постучал в дверь сортира, и до того, как услышал выстрел?

– Пять минут, так тумаю.

– Пять минут? – пробормотал брат. – Пять минут. Как раз достаточно времени, чтобы кто-то…

Что именно мог сделать этот «кто-то», я так и не узнал, поскольку другой «кто-то» вломился в дверь у нас за спиной. Рука сама метнулась вниз, к револьверу, и, пока я разворачивался, подняла ствол и взвела курок.

Но передо мной стоял не Макферсон со стальным взглядом, а перепуганная горничная с вытаращенными глазами.

– Господи, Эмили, прости, – забормотал я, торопясь убрать 45-й в кобуру, пока она не подняла крик.

Девушку так поразил направленный в лицо «миротворец», что она, против обыкновения, не могла выдавить и двух слов.

– Ч-чтоб ты… сдох! – наконец выдохнула она.

– Через минутку, ладно? – попросил Старый. – У меня остался еще один вопрос к нашему другу.

Задавать этот вопрос следовало без промедления, пока Эмили не вытолкала нас из замка взашей.

– Швед, – сказал Густав, – ты сейчас собирал корзину для пикника мистеру Эдвардсу?

Мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не отпала челюсть. Мы идем по следу убийцы, на хвосте висят Макферсоны, а братец интересуется обедом Эдвардса!

Швед кивнул и пожал плечами одновременно, видимо не меньше меня озадаченный вопросом.

– Приходить на кухня скоро недавно, просить хлеб и сыр. Я ему дать.

– Но ты не складывал провизию в корзину? Просто положил, чтобы Эдвардс взял?

Старый повар снова кивнул.

– Еда корзина сама себе класть, да.

– Спасибо, Швед.

Эмили откашлялась.

– Вас… – начала она, взяв сухой официальный тон, к которому прибегала, когда говорила как горничная аристократки, а не как смешливая девчонка.

Старый развернулся к ней почти так же резко, как я полминуты назад.

– Ты сказала, что слышала выстрел около полуночи или часа ночи. Уверена?

Внезапность вопроса или, возможно, шанс еще немного посплетничать извлекли на свет подлинную натуру Эмили из панциря служанки.

– Конечно, уверена, – возмутилась она. – Уж я-то, небось, знаю, как выглядит глубокая ночь, а это было глубокой ночью.

– Нет-нет, – встрял Швед. – То был много позже.

– Ой, да не слушайте вы его! – закатила глаза Эмили, а потом склонилась поближе к Старому: – И скажу вам кое-что еще, мистер детектив: этот мертвый черномазый не просто бродил вокруг ночью. Он в сам дом залез!

Братец насторожился, как легавая, учуявшая аппетитный запах гнили.

– Откуда ты знаешь?

– А вот откуда: десять минут назад наверху заходила в бельевой чулан и недосчиталась утюга и нескольких подушек.

Густав прищурился на Эмили, словно девушка была миражом, исчезающим вдали.

– Подушек и утюга?

Горничная кивнула.

– И это еще не все. У леди Клары пропали…

Едва имя хозяйки сорвалось с ее губ, Эмили порывисто вздохнула и поникла. Но вскоре она выпрямилась, и я понял, что произойдет дальше. Горничная вспомнила, зачем пришла: вышвырнуть нас отсюда.

– Вас… – начала она, возвращаясь к фразе, которую оборвала минутой раньше.

«…Больше не потерпят в этом доме», – вот что я думал услышать. Но услышал нечто совершенно другое.

– …Ждут в гостиной. Леди Клара желает с вами побеседовать.

Глава двадцать четвертая

Миледи,

или Ангел просит о милости, а старый изображает адвоката дьявола

Лорды и леди не привыкли ждать, тем более каких-то ничтожеств с грязью под ногтями и вымазанными в навозе сапогами. Однако Старый, отвлекая Эмили своими вопросами, все-таки заставил леди Клару ждать, поэтому, входя в гостиную, я боялся, что блестящие карие глаза предмета моих воздыханий испепелят нас гневом. Но беспокоился я зря, ибо, когда мы вошли, миледи приветствовала нас ангельской улыбкой.

Однако улыбка не могла скрыть встревоженность. Вокруг глаз и рта леди Клары пролегли морщины, которых я раньше не замечал, а гордая прямая фигура ссутулилась, поникнув, как увядающий цветок, что сгибается под весом собственных прекрасных лепестков.

– Джентльмены, – проговорила красавица. – Прошу садиться.

Эти три слова сулили привилегию, о которой я и не мечтал: нам предложили сесть в присутствии самой настоящей аристократки. Когда мы со Старым опустили свои обтянутые джинсами задницы на диван, я испытал столь опьяняющую смесь смирения и гордости, что голова едва не улетела с плеч, как сухой лист. Я украдкой взглянул на Густава, но братца, видимо, не впечатлила оказанная нам особенная честь. Кроме того, похоже, он совершенно преодолел присущую ему робость в присутствии женского пола, поскольку выглядел скорее заинтригованным, чем смущенным.

– Среди людей моего положения у нас на родине есть темы, которые считаются неподобающими для обсуждения респектабельными женщинами, – начала леди Клара. – Но поскольку американцы здесь, на Фронтире, известны… несколько более свободным отношением к вопросам приличий, надеюсь, вы не будете шокированы моей откровенностью.

Я энергично закивал, хотя Густав сидел рядом со мной совершенно неподвижно.

– Как мог бы подтвердить мой отец, я всегда без обиняков высказывалась по поводу финансов, политики и других вопросов, которые, как принято считать, не входят в круг женских интересов, – продолжала англичанка. – Убийство тоже относится к подобным вопросам, особенно убийство такого рода, с каким мы столкнулись сегодня. Мертвый негр, найденный в отхожем месте? Иные сказали бы, что ниже моего достоинства замечать такие вещи. Но я считаю, что смерть человека не может быть ниже любого достоинства. Равно как и не может служить предметом для шуток и праздных развлечений. Вы согласны?

Вопрос был адресован мне: возможно, леди Клара чувствовала, что я готов согласиться с любыми ее словами, будь то критика азартного характера ее отца или же утверждение, что небо красное, кровь синяя, а волосы у меня зеленые. Но Старый был нечувствителен к чарам красавицы.

– Мое расследование – никакая не шутка, – отрезал он.

– И мы полностью согласны с вами, миледи, – быстро добавил я, стремясь загладить неловкость. – В самом деле, не прошло и двадцати минут, как мой брат говорил почти то же самое мистеру Эдвардсу: мол, нет в смерти ничего забавного, это дело серьезное, и относиться к нему надо серьезно.

– Тогда вам обоим понятно, почему я нахожу пари моего отца с мистером Брэквеллом столь отвратительным, – отметила леди.

Я снова кивнул, но Старый сидел как деревянный истукан.

– Мне сказали, что представители органов власти прибудут завтра не позднее полудня, – сообщила леди Клара, и в ее голосе проскользнул холодок. – Наверное, с расследованием можно подождать, пока за дело не возьмутся профессионалы.

Она сделала паузу, давая моему брату еще одну возможность поступить по-джентльменски и развалить пари, отказавшись от расследования. Но он воспользовался паузой для того, чтобы перевести разговор со своей персоны на саму леди.

– Если вы и правда так цените откровенность, как говорите, то, наверное, не будете возражать, если я задам вопрос личного характера.

Тревожные морщинки на лице леди Клары обозначились четче, но, верная своему воспитанию, она сохранила невозмутимое выражение.

– Можете спрашивать.

– Благодарю. – Тон Густава стал чуть мягче. – Мне кажется странным, что вы – женщина, которая легко отметает представления о приличиях, – именно по моральным соображениям так горячо возражаете против пари герцога, хотя, согласен, поступок действительно бездушный с его стороны. Поэтому мне кажется, что вы хотели поговорить с нами по другой причине… и, возможно, она связана с кучей денег, которую ваш отец поставил на кон.

Леди еще какое-то время смотрела на моего брата, будто ждала, когда он задаст прямой вопрос. Потом медленно и сокрушенно кивнула.

– Стыдно признаться, но я действительно волнуюсь о деньгах.

– Двести фунтов – большая сумма, насколько я понимаю. А с деньгами у вас в семье не так уж хорошо, верно?

Я побагровел в ужасе от того, что Густав макнул деликатный носик леди Клары в те сплетни, которые мы слышали от Эмили и Брэквелла.