— Но если он утопился, а прежде пытался войти в церковь, чтобы помолиться, не кто иной, как я, встала между ним и Господом. — Она хохотнула, сама не веря тому, что сказала, в безрадостном изумлении: она! С ее-то детскими плечиками, а вот же встала на пути у Бога!

Я мог бы закидать ее вопросами: разве Ньюман не был богат? Разве его не любили? И жаловался ли он на здоровье? Никогда. Богатые, любимые, здоровые мужчины не бросаются в реку, верно? Но я вовремя опомнился — темная будочка предназначена для разговора о душе и вере, а не о побуждениях покойника.

— Твой грех в том, что ты заперла церковную дверь, — сказал я, — а не в том, что ты встала между человеком и Богом. О грехах — как тебе известно — судят по намерениям, а не по последствиям, твое же намерение состояло в том, чтобы сохранить церковь в неприкосновенности. Но это лишено смысла. В этом твой грех — в бессмысленности намерения. Обыденный грех, и он будет прощен, если сегодня вечером ты прочтешь Creed перед сном.

— Я всегда читаю Creed перед сном.

— Значит, тебя это не затруднит.

Она не двигалась с места и недовольно молчала. Руки у меня замерзли, и я засунул их в рукава.

— Но по-вашему, отче, он был счастлив? — спросила она. — Томас Ньюман, был ли он счастлив?

Трогательно простодушный вопрос, мой ответ его не стоил:

— Если объяснишь мне, что такое счастье, я скажу, располагал ли таковым Ньюман.

Она сглотнула — не слюну, воздух.

— По-моему, счастье — это жить без всего, что делает тебя несчастным.

— Неужели? Тогда все несчастливы поголовно.

Она опять сглотнула медленно, натужно, и я подумал, что разочаровал ее либо отнял в каком-то смысле надежду на лучшее, и добавил:

— Скорее, счастье — это жить без большей части того, что делает тебя несчастным.

— Что значит “большей”? Насколько большей? Всё без чего-то одного? Или без двух каких-то вещей?

— Поболее двух.

— Четверть несчастливого и три четверти счастливого?

— Пятая часть, наверное.

— Пятая.

— Или около того.

— Думаете, Ньюман был на пятую часть несчастлив и на четыре пятых счастлив?

— Да, — ответил я, хотя понятия не имел, о чем говорил.

— Но разве вы не видели его на свадьбе Анни? — спросила она. — Поначалу-то он был хорош и весел, но ближе к концу я заметила, что он сидит один-одинешенек, нет, не в одиночестве, люди подходили к нему и присаживались рядом, но все равно что в одиночестве, он не танцевал и будто ушел в себя. И не сказала бы я, что он выглядел на четыре пятых счастливым.

— Одиночество и несчастье не одно и то же.

— Я видела его, когда Анни танцевала — со своим новым мужем. Такие… веселые! — Слово вырвалось легким, звонким, будто вьюрок вспорхнул. — Бывает, когда мы сами приуныли, веселье других может стать последней соломинкой, разве нет? Смотреть на влюбленных, когда сам ты потерял свою любовь.

— Ньюман потерял свою любовь двенадцать лет назад, — раздраженно сказал я.

Озлился я не на Джанет Грант, но — внезапно — на увядающего жениха Краха, чьей живости еще хватит на то, чтобы заделать Анни детишек, заморышное потомство, но вскоре он вконец обессилет, и помочь Анни вырастить детей станет некому.

— Жена и ребенок Ньюмана умерли двенадцать лет назад. Покажи мне мужчину, женщину, парня или девушку, кто не похоронил бы близкого человека за последние двенадцать лет. А если отыщешь таких везунчиков, покажи их мне через год или два. К тому времени они кого-нибудь похоронят.

Кажется, она вздрогнула и определенно пискнула. Ее мужа лишь три года как зарыли в землю, двое детей отправились туда малютками. До меня доносились шорохи — она старалась прийти в себя, пристыженная своим писком. Затем все стихло; не плачет ли она? — подумалось мне.

Ее голос, раздавшийся в тишине, походил на листок на ветке, которая только сегодня утром была голой.

— Вы ничего не утаиваете, отче?

Вопрос застал меня врасплох. Вот уж чего я не ожидал от ее вечно прикушенного языка.

— Вы так уверенно говорите, что Ньюман не убивал себя, но, может, вам просто приходится так говорить и думать. Если он самоубился, все, чем он обзавелся в этом мире, отойдет короне — его дом, скот, деньги, все дочиста. И земля тоже. От наделов в Оукэме почти ничего не останется — и что тогда?

Я опустил глаза на мои руки без кистей — одна сплошная рука — и вдруг подумал, что не смогу разъединить их, даже если очень постараюсь.

— Вам приходится так говорить, потому что вы хотите защитить нас, отче. Этого вы хотите, защитить нас, — и чудесно, думаем мы. Лучше сказать, что случилось несчастье по неосторожности.

— Ньюман был богат — Голос мой звучал довольно жалко даже на мой слух. — Он был здоров, его любили. Ему незачем было бросаться в реку.

— Но если все же бросился, а я загородила ему путь к последней надежде на спасение, что со мной будет? Теперь я проклята?

— Разве богатые и здоровые мужчины топятся?

— Если я встала на его пути к спасению, ждет ли меня кара?

— Разве ты не знаешь, сколь гладко текла его жизнь? И знаешь ли ты кого-нибудь, кто не поменялся бы с ним местами?

— Но ждет ли меня…

Она осеклась, кашлянув досадливо, и я, сообразив, что мы чересчур долго перебрасываемся вопросами, решил покончить с этим диспутом:

— Он был богат, он был здоров, его любили. — Словно запер ворота на засов. И мои ладони, выбравшись из рукавов, издали (что было странным, признаю, даже на мой слух) короткий хлопок.



Воздух Ночи

Benedicite, Dominus, Confiteor. Pater, Creed, Ave. Не обижал ли ты отца и мать своих? Не поддался ли соблазну чревоугодия? Не был ли ты жесток со своей живностью? Не предавался ли отчаянию? Не отказывал ли в помощи, не устремлялся ли мыслями в опасные дебри, не забывал ли мыть голову, стричь ногти, не воровал, не позавидовал, не ругался, не усомнился ли?





Отче, я плюнул в канаву, из которой мы берем воду; я пустил ветры, когда молился; я не поблагодарил Бога после трапезы; я проспал слишком долго; я надел левый башмак на правую ногу, а правый на левую; я повязал шею грязным носком, потому что у меня болело горло, и теперь у меня вся шея искусана блохами, а горло еще пуще болит; я оставил мехи на столе; в прошлое Рождество я нарушил обещание; я проспал; я подумал, что в мой эль забрался дьявол, и выпил кружку до дна, чтобы проверить, потом налил еще, опять подумал про дьявола и осушил вторую кружку, и третью, простите мои сумления; я проспал; я проспал; я брила мужу лицо и оставила немножко щетины в виде сердца, он пока об этом не знает; я проспал; я съел сырую улитку, высосал ее из панциря в один прием; я нацарапал свое имя на алтарном столбе во время мессы прошлым летом; мне представилось, будто облако похоже на ягодицу.

Всем засоням Оукэма и тем, кто пускает ветры и плюет в канаву с чистой водой, пялится на облака и пожирает улиток, всем взбалмошным брадобрейкам, и сомневающимся пьяницам, и перепутавшим ноги я даровал прощение; они уходили, торжествуя, с сорокадневным отпущением грехов за пазухой. В любое другое время им пришлось бы поднапрячься, чтобы заслужить целых сорок прощеных дней, но сейчас они лепили одно признание за другим — и при этом не слишком много глины тратили; просто скажешь, что спал непозволительно долго, и, скорее всего, даже не соврешь.

Немногим менее двадцати исповедей, а день только начался — благочинный будет доволен. Что за зигзаги удачи обрушились на жителей Оукэма — они потеряли друга и человека, который предоставлял землю, работу, пропитание и прибыток этой слякотной лощине, затерянной меж лесов, и, однако, индульгенция явилась следствием их великой утраты: сорок дней отныне им не возбраняется грешить. Сорок дней. Слезы горькие с благодарными вперемешку текли по их щекам.

Спасибо Тебе, Господи, говорили одни себе под нос. Спасибо тебе, Томас Ньюман, говорили другие. На протяжении последних нескольких лет различия между этими двумя персонами постепенно стирались.

* * *

Полуденная молитва.

Поспеши, Боже, избавить меня, поспеши, Господи, на помощь мне.

Бормочущие, голодные, уткнувшиеся в четки.

И ныне, и присно, и во веки веков. Псалмы, гимн, кое-что из послания Петра.

В сей полуденный час яви нам милость Свою, выправи наши изъяны.

Кончено.

Дома я взял яблоко, одно из пяти, лежавших на столе, горбушку хлеба и кусочек сыра. Затем сыр с хлебом положил обратно, тревога перед грядущим взвешиванием нарастала. Шагая, я ел яблоко. Прошел мимо брошенной оси от повозки, мимо Старого креста, мимо старой березы, служившей майским деревом, мимо свиней, с гнусавым хрюканьем рывших землю на дороге, что вела в лесные угодья Ньюмана, и свернул на запад к реке; небо было мутным, дождь нескончаемым.

Будь сейчас лето, вдоль западной тропы росли бы ромашки на длинных стеблях, колыхалась трава, а наперстянка богородичная сияла бы цветами, в которых подолгу застревают пчелы. От густого клевера на Западных полях пастбище сделалось бы бархатистым, и там бы дремали коровы. Река обратилась бы в зеркало, отражая деревья и облака в своей прозрачности. Березовая рощица трепетала бы под солнцем, миллионы листочков шелестели от дуновений благостного ветерка, а у березовых корней прорастала бы земляника. Даже лошадиные хвосты, повязанные на ветках, развевались бы ленточками, а не висели, как петли. Проходя мимо, я не повернул головы в их сторону; при мысли о петле моей шее стало зябко. Не глядел я ни на голую зимнюю землю, лишенную земляники, ни на деревья, бесстыдно притворявшиеся скелетами. Я думал только о лете, доедая яблоко.

На речном берегу я со всего размаху зашвырнул яблочную сердцевинку в воду. Здесь, должно быть, утонул Ньюман; след от его ноги на размокшем окоеме, там, где берег упирается в то, что осталось от моста, — полсвода вместо двух целых, имевшихся до разрушения. Ньюман смог бы разглядеть, как и я, что со второй попытки, в отличие от предыдущей, мост был выстроен лучше. Камни ровно обтесаны и плотно пригнаны, известкового раствора извели немного (лишь столько, сколько нужно, чтобы укрепить хорошо уложенные камни, а не замазать недочеты), ни мухлежа, ни “так сойдет”, как в наш первый раз. Замковый камень — ныне он на дне речном — был тяжелым, крепким, дотошно обработанным, и от него этаким красивым опахалом разворачивался мост. За советом, дорогостоящим, мы обратились к каменщикам из Брутона, тамошняя гильдия делилась нажитой мудростью по одному зернышку зараз, и каждое зернышко вытягивало из наших кошелей полкроны.

Опоры были мощными, арки стройными. Это был солидный мост, не изящный, но благородный. С ледорезом. Гордо стоял он в предвкушении людей и повозок целых три месяца — возводили его все лето, закончили к концу ноября, а рухнул он неделю назад, после зимних разливов. “Река слишком быстрая и узкая”, — говорил Ньюман, и я слишком поздно признал его правоту. Там, где река бурлила и поднималась волной, она подтачивала берега, видно было, как она выхватывает куски земли. Разбойничала неутомимо и беспощадно. Поэтому ослабли опоры, и, наверное, как я теперь понимал, их возвели слишком близко к ненадежным берегам и вкопали (хорошо и глубоко, уверяли каменщики, иначе опоры дадут крен), возможно, недостаточно глубоко (опоры покосились). А берег сделался скорее наклонным, чем обрывистым, и от грязи скользким, как лед. Если Ньюман стоял там, изучая повреждения, — в тоске? в праведном возмущении? с грустью? с отчаянием? со скукой? посмеиваясь? (иногда бедствие может вызвать смех) — и поскользнулся, его мигом накрыло волной и понесло прочь, прочь и вглубь, вглубь и вдаль, его швыряло на поваленные деревья и коровьи остовы, волокло по илистому дну и, наконец, на повороте к устью не выбросило на берег, но подхватило течением и потащило в море, где он и сгинул.

Я уставился на воду. Для создания столь целеустремленного вода позволяла себе изрядно отвлекаться и на баловство: набегала на берег, чтобы оголить его, отхлынув, брызгалась, пятилась назад, кренилась, била волной, крутилась воронками, вставала на дыбы, словно укушенный слепнем мул. Десять оттенков коричневого, один оттенок черного и неумолчный булькающий рык — звук, к которому мы настолько привыкли за последнее время, что я лишь сейчас обратил на него внимание.

За мои тринадцать зим в Оукэме я не мог припомнить, чтобы так лило, и никогда еще деревня не казалась такой съежившейся, отсыревшей, поблекшей и выдохшейся. Я вытянул руку, и мельчайшая морось осела на тыльной стороне ладони. Наглотавшись в безветрии влажного и спертого воздуха, моя грудь и легкие бунтовали. Годами в Оукэме не происходило ничего, выходившего за пределы естественного круговорота рождения, взросления, болезней и смерти, — никто не покидал деревню и не наведывался к нам со стороны, и не случалось ничего неожиданного. Затем в сентябре Ньюман отправился в паломничество в Рим. В ноябре завершилось строительство моста. В декабре Ньюман возвратился из Рима. В январе Сара Спенсер отправилась в паломничество к гнилому зубу. К концу января она вернулась в лихорадке, а пока ее не было, лихорадило меня. В самом начале февраля обрушился мост. Неделей позже утонул Ньюман. Что за проклятье такое? И теперь мы в заложниках у окружного, который — наконец-то до меня дошло — столь рьяно заботится о сохранении деревни, что некогда ему беспокоиться об участи любого и каждого из нас.

Я присел на корточки, закатал рукава по локоть и, зачерпнув рукой ком грязи, забросил его, точнее, попытался забросить в реку. Ком упал совсем рядом. Не сдавайся, Джон Рив, не сдавайся. Я во второй раз загреб грязи, и в третий, но пропитанные влагой комья летать не умели. Не знаю, может, я вообразил, что если выгребать грязь достаточно долго, то увижу сухую зеленую траву. Вообразил, что, убрав слой грязи, я обрету лето и Божью милость, доказательством чему послужит свежий легкий западный ветер, что поднимется от земли и, набирая силу, помчится через поля.

* * *

— Джон, — сказала она.

И я в ответ:

— Сесили. — Я неизменно получал от нее нагоняй, когда называл ее леди Тауншенд или хотя бы миссис Тауншенд.

— Впустите меня, — сказала она. — Позвольте преклонить колена у ваших ног, как было заведено прежде, до появления этой проклятой будки.

Она легонько побарабанила костяшками пальцев по перегородке. Я не возражал хотя бы потому, что она уже отодвигала перегородку белой костистой рукой, унизанной перстнями. С леди Сесили Тауншенд не поспоришь. В крошечном треугольнике, что я выгородил для будки, стало тесно; задвинув перегородку обратно, Сесили устраивалась у моих ног, трескуче шурша потертым шелком. Платье ее было дымчато-розовым; я помнил времена, когда оно было красным. Она носила его почти всю зиму под меховой накидкой, она и сейчас была в накидке, от которой пахло разом лавандой и навозом.

Я надвинул капюшон на лоб, пряча глаза, по крайней мере прикрывая их от моей посетительницы, и повернул голову вбок. Руки я вымыл, но грязь на ногтях кое-где осталась, и я попытался засунуть руки за спину. Она прервала этот стыдливый маневр, схватив меня за левую ладонь, и подняла голову. Не красавица, но ее глаза всегда производили на меня впечатление. Большие, бледно-голубые, ясные и пытливые.

— Томас Ньюман действительно мертв? — шепнула она — впрочем, “шептать” чересчур громкое слово для почти беззвучного шевеления губами. Я расслышал только свистящее “с” и последнее слово, глухо, тяжело сорвавшееся с ее губ, будто тряпичный мяч шмякнулся оземь.

— Да, — ответил я.

— Он ушел без покаяния, — сказала она.

— Да.

Коленями Сесили упиралась в пальцы моих ног, я беспокоился, как бы подол ее платья не утоп в моей кружке с пивом. К лаванде и навозу примешался запах клевера и роз, исходивший, наверное, от ее головного убора либо от помады для волос. Меня слегка затошнило. Я привык к самым разным запахам, в основном дурным, но обычно вдыхал я их по одному за раз.

— Взгляните на меня, — велела Сесили. — Выслушайте меня.

Я повернулся к ней лицом, но капюшон не приподнял. Она остерегалась деревенских, выстроившихся в очередь в нефе и возбужденно переминавшихся с ноги на ногу, и это было объяснимо. Тауншендам исповедоваться непросто: очередь вострит уши, любопытствуя, зачем они явились, эти высокопоставленные люди. Оукэм скандальным не был и грязными сплетнями особо не увлекался, но никогда не лишне выяснить, что такого понаделали ваши лорд и леди, чтобы им потребовалось отпущение грехов.

— Мне невыносима мысль о его смерти, — выдохнула Сесили. Мука не исказила ее лицо, лишь краснота и горечь проступали на нем, но и твердость тоже. И лицо ее было обращено ко мне. — И даже тела нет, некого предать земле.

— Если оно всплывет…

— Не всплывет, Джон. Не думаете же вы, что река потечет вспять и вынесет его к нашему берегу? Не всплывет — во всяком случае, пока не доберется до моря.

— Тогда мы должны молиться о том, чтобы Господь подобрал его.

— И не только молиться.

Покопавшись в кошеле, висевшем у нее на шее, Сесили вынула льняной узелок, набитый монетами, и вложила его в мою ладонь:

— Вот моя молитва. Десять фунтов. Донесите до Господа, что я пожертвовала эти деньги с просьбой найти Томасу Ньюману место на небесах, и как можно скорее.

Я не сводил глаз с туго набитого узелка. Огромные деньги, жалованье священника за год. Как мне с ними поступить? Не отправить же их в жестянку, что мы выставляли для пожертвований, и вряд ли стоило поручать Джанет Грант вписать их в нашу счетоводную книгу. Кто угодно выгнет бровь, увидев подобную запись. Таких сумм не жертвуют во благо умершего друга. С этими бешеными деньгами расстались ради любовника, это вопль надорванного сердца. И мне казалось, что ладонь мою оттягивают не монеты, но сердце Сесили.

— Держите их при себе, вносите по кроне, не спеша, — сказала она, сознавая щекотливость нашего положения. — И неважно, сколько времени уйдет, чтобы учесть всю сумму в записях о дарениях, полгода или год, а то и два. Только дайте Господу знать прямо сейчас, что пожертвование сделано и Он может действовать.

В какую странную историю она меня втянула, ведь раньше между нами никогда не заходила речь о ее связи с Ньюманом, но вела она себя так, будто мы прекрасно понимаем друг друга. И тем более странно, что так оно и было. В их отношениях было что-то подозрительное, я просто не разрешал себе подозревать. Теперь, глядя на нее, я испытывал волнение и брезгливость. Разочарование. Любила ли она его? Десять фунтов означали, что, вероятно, любила. Я вдруг представил себе зайца, когда он замирает, почуяв опасность, его огромные глаза, широкую мордочку, выпяченный нос и дрожь в теле, готовом к побегу.

Знаю, я должен был подвергнуть ее расспросам: каковы были ее отношения с Ньюманом, как долго это длилось и как часто они встречались. Затем, исходя из ее ответов и глубины раскаяния, я назначил бы ей епитимью. В то, что она хоть сколько-нибудь раскаивается, я не верил и не задал ей ни единого вопроса.

— Не могу их взять, — сказал я и протянул ей узелок с монетами.

Естественно, она знала, что могу и возьму. Не иначе как она прочла мои мысли, заглянув в мои просиявшие глаза: с этими деньгами мы могли бы перестроить мост. Либо с этими деньгами мы бы на четверть пути продвинулись к новому западному окну, пусть и не блистательно расписанному. Ладонями она накрыла мои руки, прижимая их к монетам, ребристым, холодноватым. “Эти вожделеющие руки”, — подумалось мне. Сколько тесных колец ни надевай на пальцы женщины, ими к мужу ее не прикуешь.

— Возьмите, — сказала она, и это было уже лишнее. И снова лишнее: — Никому и ничего об этом не рассказывайте.

Я покачал головой. Зайчиха и олень; они подходили друг другу, она и Ньюман. Пока мы оба молчали, я размышлял об их связи почти без удивления, словно мне поведали то, о чем я давно знал. Наверняка их свела страсть, оба как с цепи сорвались, и никто из них не подумал дважды и не устыдился хотя бы на миг. Два тела, высоких, стройных, и жгучее влечение, и минимум слов.

— Спасибо, Джон, — сказала она и наклонилась, чтобы поцеловать мою руку, сжимавшую узелок. — Между прочим, это деньги Томаса Ньюмана, он дал их мне некоторое время назад из желания поддержать меня. Оливер сорит деньгами. Томас хотел, чтобы у меня были свои про запас на тот случай, если мы останемся ни с чем. Деньги на одежду, еду, ремонт дома и содержание скота. Так вот, я не хочу тратить их на все это, я хочу купить ему место в раю.

Насколько же захватывающе крепка была их связь, подумал я, если Ньюман так расщедрился, и как долго длилась эта связь, и как часто они встречались, и оба ли по своей воле, и кто был зачинщиком? Вместо того чтобы полюбопытствовать вслух, я кивнул.

— Послушайте, — продолжила Сесили. — Завтра утром зайдите на свой двор, я оставлю там гуся. Хорошего молодого гуся. Так вам будет веселее готовиться к посту.

Я едва не улыбнулся, потому что был голоден и обрадовался при мысли, что завтра я опять смогу хорошенько поесть, уже после взвешивания священника. Сесили не улыбалась — напротив, сделалась строгой, холодной. Ей удалось заключить со мной сделку. Гусь не был подкупом в обмен на мое молчание, но подарком в обмен на мою преданность. Символ дружбы, сообщничества, и я был обезоружен — не гусем, но тем, что он обозначал.

— Гусь, знаете ли, скорее рыба, чем птица, — шепнула она. — Если заглянете ему под крылья, увидите жабры.

Она поднялась, распрямляясь во весь свой необычно высокий рост. И теперь мои глаза застил устало шуршащий шелк. Сидел я на низком табурете, согнув колени под острым углом, она коснулась моей головы кончиками пальцем, затем решительно отодвинула перегородку.

* * *

Ньюман, примерно полугодом ранее, стоял в алтаре, куда мирянам входить не дозволялось, и лениво наигрывал на лютне. Я сворачивал алтарный покров и убирал гостии[36] после службы.

— Послушай-ка, — сказал Ньюман и закрыл глаза, пощипывая струны. — Разве ты не слышишь в этом Бога?

— Что-то я слышу, но, по-моему, это не Бог.

— А ты прислушайся.

Я не стал прислушиваться. Играл он хорошо, лучше, чем кто-либо в Оукэме, и лучше, чем любой, кого я слышал, когда учился в семинарии; звуки, что он извлекал, напоминали плеск воды в глубоком прохладном озере и были прелестнее птичьих трелей — так говорили о его игре. И говорили правду. Но звуки эти человеческие пальцы извлекали из овечьей кишки. О чем я ему и сказал:

— Господь не вразумляет и не утешает нас с помощью овечьей кишки, у Него имеются средства получше.

— Иными словами, ты, — откликнулся Ньюман. — Ты и есть средство получше.

— Гостия, — сказал я, потому что держал одну из них на ладони. Гостия была этим средством получше — воплощение тела Христова прямо здесь, в нашем маленьком алтаре. Сын Божий в своей подлинной плоти. Ньюману я и об этом говорить не стал.

— Но только ты можешь раздавать гостии, — возразил Ньюман. — Ни один мужчина, ни женщина не могут ворваться сюда и взять гостию сами. Но музыку они слушают сами, она льется им в уши.

— Вот именно, Том. Она льется прямиком в ухо и может ничего не значить. Или даже хуже чем ничего. Возможно, ее льет в наши уши сам дьявол.

— По-твоему, мы недостаточно долго живем на этом свете, чтобы понимать разницу? Мы что, дети малые? А ты — наша нянька, без которой нам и шагу ступить нельзя?

— Нянька? — Я сел на ступеньку перед алтарем, согнулся, воткнув локти в колени. После службы я всегда чувствовал усталость. День выдался теплым. В церкви было пыльно и уютно, по-летнему пахло водой в прудах и персиками.

Положив лютню на ступеньку рядом со мной, Ньюман принялся расхаживать взад-вперед, развеселившийся, возбужденный. Он походил на бродячего игреца, коих во множестве развелось, вроде тех дурашливых жонглеров, что то и дело роняют свои мячики.

— Divino fuorore, так это называется, — сказал Ньюман. — Божественное вдохновение. Музыкант, играя, превращается в рупор Божий. Музыка уносит его ввысь, Джон, и он, и его музыка воздействуют на людей как священник, как святой человек, проводник воли Господней.

— Однако без священника или святого, — я выпрямился и развел руками, стараясь унять свой гнев, — сумеете ли вы в точности распознать волю Господню? Сколько различных слов в мире, сказано в Послании к коринфянам. Но как распознать их смысл? Как распознать то, что играют на свирели или на арфе?[37]

Я взял в руку лютню, мертвую деревяшку, безжизненную, и положил обратно на алтарную ступеньку. А еще эта Пьета на другой стене в его личном алтаре, красок на нее не пожалели — вероятно, Ньюман полагал, что и в этом заключается нечто божественное. Бог в кисточке для раскрашивания, Бог свиной щетины. Ньюман прекратил шагать, теперь он стоял, скрестив руки.

— Я уважаю тебя, Джон, твое главенство как священника. Несомненно уважаю. Но, возможно, ты заходишь слишком далеко, воображая, будто милость Господня нисходит на нас исключительно твоими стараниями.

— Неправда. Я помогаю, но только когда самим вам не справиться.

Он посмотрел на меня сверху вниз:

— И с чем же я не справлюсь? Допустим, я сплю с хозяйкой усадьбы, и что, я нуждаюсь в твоей помощи, чтобы раздеть ее?

Я резко отвернулся:

— Нет, но я нужен тебе, чтобы получить прощение.

— Спорное утверждение, Джон, поскольку я сам могу подать прошение Господу, и Он простит меня или нет, накажет или нет. И я не уверен, что Ему нужен ты в качестве судьи. — Теперь Ньюман развел руками.

— И все же, — полюбопытствовал я, — ты спишь с хозяйкой усадьбы?

— Ну если и так, — улыбнулся он, — тебя это не касается.

— А потом играешь на лютне и Бог прощает тебя?

Ньюман рассмеялся. Думать, что Бог заинтересуется струнами из овечьих кишок. Думать, что овечья требуха способна заменить священника, обучавшегося годами, преданного своему делу душой и телом, поправшего свое мужское естество и отказывающего себе во всем ради служения Господу. Словно Бог каждый раз вострит ухо, когда Ньюман берется играть, — и даже больше, словно Бог поселился в его лютне.

— Будь по-твоему, — сказал я, взял лютню, вскочил на ноги, вошел в исповедальную будку и положил инструмент на низенький складной табурет, от которого у меня ломило спину. Когда я вышел из темной будочки, Ньюман стоял, прислонившись к восточной колонне.

— Вот, — сказал я не без ребячливого задора. — Если лютня — столь надежный служитель Господа, пусть она вас исповедует.

— Любопытно, — разулыбался Ньюман, — сколько времени пройдет, прежде чем обнаружат подмену.

Сказал он это не злобно; Ньюман никогда не злобствовал.

* * *

В исповедальне все еще витал аромат Сесили Тауншенд — лаванда, коровьи лепешки и плесневеющие отбросы, — и я подумал, что негоже сердиться на покойника, особенно когда у тебя на руках куча денег, принадлежавших этому покойнику.

Ньюман бывал задирист, в этом мы были похожи — он дерзил, а я его окорачивал, по-своему наслаждаясь перепалкой. Но в тот день он не просто дерзил, как я теперь понимал. И о Сесили Тауншенд заговорил не просто так: он как бы каялся в грехе, но не просил прощения. Раздевал он ее много раз, а потом играл на лютне для Господа, стараясь загладить свою вину, и, скорее всего, верил, что Господь не прочь его простить.

Сидя в исповедальне, я прижался виском к стене так, что голова заболела, и увидел себя в те минуты, когда меня посвящали в сан. Я лежал ничком перед алтарем, епископ простер надо мной руки, и я ощутил дрожь в костях. “Отныне ты in persona Christi[38], — сказал епископ. — Его словами ты будешь взывать к Господу”. Меня будто подвели к краю пропасти и столкнули. Я не воспарил на крыльях веры, потому что ты не воспаряешь, а падаешь, и это падение ужасно, но иного пути у Бога для нас нет. Ни живопись, ни музыка. Ни угол срезать, ни стороной обойти. Я пытался объяснить это Ньюману: в поисках Бога ты не взмываешь ввысь синей птахой, издавая сладкие трели, ты летишь вниз в бездонных потемках своей души. Но он никогда не вникал в то, о чем не хотел слышать.

И тут раздался грохот, глухой удар и треск. Крупнотелый мужчина рухнул на пол. Я выбежал из будки в притвор: Хэрри Картер, свалившись с лестницы, лежал на спине, у его уха спереди виднелся глубокий порез, а черепичная плитка, ответственная за ранение, полусотней разновеликих треугольников рассыпалась вокруг кровоточащей головы.

О том, как дьявол разжился на изменчивой природе музыки

— Жил-был рыбак, сиживал он в лодке, покачиваясь на волнах в мерцающем море, где в изобилии водилась рыба, и чешуя ее тоже мерцала, отливая то зеленым, то пурпурным, синим или розовым цветом, когда ее вытягивали из воды, подцепив очень острым крючком. День изо дня рыбак забрасывал в море удочку с острым крючком, крепил удилище к лодке и принимался играть на арфе, так он придумал рыбачить — играл на арфе столь сладостно, что рыба гурьбой плыла к его лодке и охотно заглатывала крючок.

К вечеру рыбак приносил домой садки, что едва не лопались, столько в них было рыбы; его семейство хорошо питалось и не без основания надеялось, что голод им не грозит. Часть улова рыбак сбывал незадорого в соседних деревнях, и там тоже никто не голодал. Все было хорошо. Известное дело, когда все хорошо, только и жди, когда все станет не очень хорошо; так оно и случилось.





Однажды зимним днем дьявол приплыл на лодке, орудуя веслами, встал за скалистым выступом, чтобы его не видно было, бросил якорь и засвистел; свист его был сладостен и воздушен не менее чем звуки арфы — по крайней мере, на слух рыбы, которая (хотя и не по своей вине) слабо разбиралась в подобных вещах. По недомыслию своему рыба поплыла к крючку дьявола. Рыбак, озадаченный пренебрежением к его крючку, попробовал играть на арфе другую музыку, самую разную, но ничего не изменилось. Неделями, месяцами дьявол прятался за скалами, а рыбак приносил домой садки, заполненные лишь наполовину, затем на четверть, потом почти пустые и, наконец, совсем пустые, пока от рыбака и его семейства, а также от жителей соседних деревень не остались кожа да кости, настолько они изголодались.

Казалось, рыбаку пришел конец, еще чуть-чуть — и у него не хватит сил выйти в море и рыбачить в зимнюю стужу. Вдобавок ужасные сомнения терзали его: почему рыба более не льстится на его наживку — вся погибла (не погибла, он видел ее под водой) или Господь наказывает его, а если так, то за что? И пришел бы рыбаку конец, если бы одним ясным днем солнечный луч не заискрился золотом, упав на нос его лодки, где лежал новехонький крючок. Золотой крючок — оставалось лишь прицепить его к удочке. И надо же, стоило рыбаку закинуть удочку с этим новым крючком, как рыба позабыла о дьяволе и вернулась к рыбаку.

Кто из вас догадался, в чем смысл этой истории? Филип? (В том, что дьявол — прожорливая сволочь, отче.) Но подумайте хорошенько… Моррис Холл, кто такой рыбак? (Старина Клир, что из Борна? Он еще торговал рыбой здесь и помер от язвы на ноге. А может, это один из апостолов?) Нет, нет, рыбак — это вы, все и каждый из вас. Видите, как музыка дьявола умеет привораживать? Но с золотым крючком — служителем Господа, таким же, как и ваш священник, то есть я, — разница становится очевидной, и отныне свистом дьявол пусть тешит сам себя.

Почему я заговорил об этом в моей проповеди, когда у нас и без того есть о чем поговорить? Да, я знаю, что Томас Ньюман, упокой Господь его душу, рассказывал кое-кому из вас о воздушности музыки и о том, как, будучи сотканной из воздуха, она легко совмещается с воздухом в вашем ухе, а также с воздушностью человеческой души, и, будучи столь легкой на подъем, музыка способна образовывать связь между нашими мелкими грешными телами и величественными небесами. Я знаю, он говорил вам, что музыка может быть проводником “космических флюидов”, как он сам выражался (и Господь свидетель, вряд ли кто из нас понимает, что это значит). И порою он играл для вас на лютне, дабы показать, что упоение музыкой способно приблизить вас к небесам. Я понимаю — сейчас, когда у нас внезапно отняли Ньюмана, вы испытываете сердечное желание чтить и беречь память о нем, в том числе и о его представлениях о музыке.

Но я принес с собой трактат, предостерегающий от подобного душевного порыва, под названием “О дьяволе, разжившемся на изменчивой природе музыки”. Верно, музыка может быть чудесной и привольной, подобно дыханию Господа, и, однако, на свете нет более коварного искусства: музыка изменчива почти как духи, слепленные из паров, дьяволу ничего не стоит перехватить ее в полете, чтобы использовать в своих целях. Между сладостными звуками, что вы извлекаете из свирели, к примеру, имеются паузы, в которые легко втереться дьяволу с его кознями, и даже без пауз он все равно вотрется, ибо этот враг рода человеческого умеет сжиматься до мельчайшего размера.

Я хочу объяснить вам, мои прихожане, что, несмотря на всю прелесть музыки, она уязвима для сил ада — в самой прелести ее уже заключена уязвимость. Но у вас есть я — ваш золотой крючок; я — тот, кто может открыть вам Божью правду, и, впитав эти святые истины, вы не пропадете. Дьявол способен явиться к вам посредством музыки, но я его посредником никогда не стану. Наслаждайтесь вашей музыкой, но берегитесь уверовать в то, что музыка ведет к Богу, ибо ничто и никто не приведет к Нему, кроме служителей Господних.

Кое-кто из вас верит, что Ньюман подаст весточку из иного мира, сыграв на своей лютне, и его музыка прорвется к вам по воздушным путям, и тогда вы поймете, что он прошел через чистилище. Хватит прислушиваться. Положим, вы услышите лютню, но как вы поймете, что это он играет, а не дьявол? Я же, напротив, пойму, поскольку если музыка достигнет моих ушей, значит, она от Бога, — для этого мои уши более годны, чем ваши. Если такое случится, я скажу вам и мы возрадуемся, узнав, что душа его на пути к небесам и след ее помечен изысканными звуками, подобно сиянию, что сопровождает падающую звезду.

* * *

До этого места благочинный, стоявший в глубине церкви, выглядел довольным. Ему нравился укоризненный тон моей проповеди, и он обрадовался тому, что я в кои-то веки указал прихожанам на их невежество. Падающая звезда, однако, понравилась ему куда меньше, он счел это плохой концовкой для проповеди — чересчур прихотливой и благодушной. Нельзя начинать с нравоучения о пагубах воздушности, чтобы потом закончить упоминанием звезд, наверняка подумал он.

Но всем прочим он, кажется, был доволен, судя по тому, что он не двинулся с места, когда я поднял гостию, и умиротворенно опустил глаза долу, тогда как все остальные, задрав головы, смотрели ввысь. Рядом со мной стояла Джанет Грант, держа на поднятых руках черную квадратную скатерть, на фоне которой гостия выглядела еще белее. С опущенными глазами благочинный мог видеть лишь две сотни выгнутых вперед спин, побуждавших сотню пар ног встать на сотню цыпочек, чтобы разглядеть гостию. Затем ему, вероятно, удалось увидеть, как прихожане истово целуют освященный хлеб, пущенный старостой Джанет по кругу, и услышать, как они затихли, когда я призвал их молиться за папу, епископов, духовенство — и за нашего благочинного в особенности! — за королей, лордов и простых людей, в коих нуждается вся страна и в коих нуждается наш старый добрый приход, за семейство Танли, снабдившее нас в это воскресенье праздничным хлебом, за беременных, больных и умерших, в частности за Джоанну Льюис, Сару Спенсер и — с печалью и ошеломлением говорим мы — за Томаса Ньюмана.

Благочинного с горделиво вздернутым подбородком, должно быть, удовлетворила набожность паствы, потому что в итоге он удалился из церкви с Тауншендами, не сказав мне ни слова и с видом человека, насытившегося трапезой, пусть скудной и невкусной, но заполнившей желудок. Хэрри Картер ушел вместе с женой, прижимая к щеке льняную окровавленную тряпицу. Он выглядел растерянным, возбужденным, и его слегка пошатывало, но в ответ на сочувственные слова Джейн Танли глаза его так задорно вспыхнули, а щеки так нежно порозовели, что Джейн обомлела и, наверное, подумала, не принесет ли и ей черепица, упавшая на голову, столько же проворства и живости.

Церковь пустела шумно. Дарители хлеба Танли, Моррис и Джоан Холл, мясник Джеймс Русс с женой и ребенком, Филип Руки-Крюки со своими подмастерьями, Джон и Том Хадлоу с Бесенком, Сара Спенсер, все пятеро Отли, все шестеро Бракли, девять Смитов, деревенский старшина Роберт Гай, вечно одинокий мельник Пирс Кэмп. Я стоял на кафедре, глядя на свою паству и разглаживая большими пальцами пухлые страницы моего пособия для священников.

Я не хотел, чтобы они уходили. Они топтались, кружили, будто стадо гусей, подумал я, и тут же пожалел, что на ум мне пришел гусь. Лучше бы уж стадо любых иных существ.



Воскрешение мертвых

Все ушли, но некоторые обязательно вернутся, и довольно скоро. Прошагают по двору, огибая церковь, пробормочут молитву над семейными могилами, дождутся, когда я усядусь в будке, и войдут в неф, позвякивая четками, а на языке у них будет вертеться Confiteor.

Одним из них был Джил Отли — я легко его опознал по щеке с неровно выбритым сердечком. Впрочем, новая щетина росла столь буйно, что я бы и не заметил сердечка, если бы жена Отли не рассказала о нем ранее на исповеди.

Пробормотав Creed, Отли продолжил без паузы:

— Чудо случилось. — Он был низкорослым, дюжим, грубой наружности, встретишь такого в потемках — испугаешься. Он умел управляться с быками и волами (наверняка находились люди, готовые биться об заклад, уверяя, что Отли той же породы) и был лучшим и самым выносливым пахарем в Оукэме, работал от зари до зари, но понять его было мучительно трудно, поскольку слов он зря не тратил.

— Чудо?

— Зубы моего покойного сынишки в земле.

— Где в земле?

— Я пахал у Восточных лесов и наткнулся на мешочек с зубами моего покойного сына.

— Восточные леса? — переспросил я. — У границы с Брутоном?

— Угх-х, — ответил Отли, что, вероятно, означало: а ты знаешь какие-нибудь другие Восточные леса?

— Ты наверняка знаешь, что зубы принадлежат твоему мальчику?

— У моей жены привычка хранить первые зубы, что выпали из ртов наших детишек, кладет их, не отмыв от крови, в шерстяной мешочек на счастье. Когда сынок умер, я носил его мешочек с собой повсюду, а потом нет. Потом я его потерял.

— Получается, ты вырыл его случайно.

— Ничего себе случайность — три года минуло.

— Зубы в сохранности?

— Жемчужина, каждый.

— Чудо, — сказал я.

— А то. — Помолчав, он добавил: — Я не исповедаться пришел, только попросить передать благодарности Господу Всемогущему за то, что он вернул мне частичку моего сынка.

— Это великая милость, оказанная тебе и твоей жене, получить их обратно.

— Аххды, — услыхал я в ответ.

Я не понял, что он хотел сказать, но прозвучало так, будто он прикрикнул на овцу, отбившуюся от стада. Интересно, рассказал ли ему кто-нибудь о том, что натворила его жена, брея ему бороду? Энн Отли всегда была проказницей, острой на язык, румяной, веселой и не упускавшей случая поддеть мужа за то, что в нем не было ничего от рыцаря, — никому другому и в голову не приходило предъявлять ее супругу подобные претензии. Сердечко, совсем близко к глазу и потому невидимое его обладателю, казалось милой невинной шуткой. К тому же борода скоро разрастется, сердечко потонет в этих зарослях, и Отли никогда о нем не узнает и вряд ли пожалеет об этом.

— Чудо, как есть, — сказал он.

— Чудо, — повторил я, хотя подозревал, что это скорее удача, а не чудо; удача относится к невероятным происшествиям, чудо — к невозможным. Но какую ослепительную яркость придало бы такое чудо сегодняшнему дню — зубы умершего ребенка вновь на ладони скорбящего отца.

— Может, на самом деле ты и не находил сыновьи зубы, — ввернул я, — но Господь позаботился о том, чтобы они никогда и не терялись.

— Я три года их в глаза не видел, потерялись они.

— Однако Господь может повернуть время назад, если захочет, и Он мог перенести тебя в ту пору, когда зубы еще не были потеряны.

— Разве?

— В Писаниях говорится об Езекии, который заболел и был при смерти. Бог пообещал ему еще пятнадцать лет жизни в награду за нерушимую преданность и благочестие. Дабы убедить Езекию в своей искренности, Бог подвинул тень на солнечных часах на десять ступеней назад. Так Он подал весть: “Езекия, это Я, твой Бог, доверься Мне. Само солнце и то подвластно моей воле”.

— И то же самое он проделал с зубами моего сынка? Отменил потерю?

— Такое возможно.

— Вряд ли бы Он стал тратить на это время.

— Почему нет, если бы захотел донести до тебя: “Хотя ты и потерял ребенка и у тебя имеются основания усомниться во Мне, Я, твой Бог, не покинул тебя, а твой сын благоденствует на небесах и счастлив всей душою”.

Когда вол раздумывает, готов ли он тащить плуг, его мысль охватывает все поле целиком и разгоняет облака. Такой мощью обладает его разум. Размышления Джила Отли наполнили церковь схожим образом. Наконец он произнес:

— Мог бы вернуть мальчика целиком, а не только его зубы.

— Но всем нам придется уйти рано или поздно, — ответил я, — и Бог не может вернуть нас всех обратно. Твоему мальчику пришло время уйти, его призвали на небеса настойчиво и строго.

Глубокий надсадный вдох и выдох:

— Ну, если Господь повернул время назад, то почему я не помолодел на три года?

— Когда Он повернул солнце назад на гномоне Езекии, солнце попятилось не повсюду, но только там. Когда ослица Валаама заговорила, другие ослы не научились разговаривать. Чудо, оно всегда прицельно. Господь может повернуть назад какую-то часть времени, а прочее время оставить как есть. Вот Я — Господь, Бог всякой плоти, есть ли что непосильное для Меня?[39]

— Не столько непосильное, сколько никчемное — заставить ослицу говорить.

Отли, однако, тихонько вздохнул: пусть никчемное, а все равно чудо.

В послеполуденном освещении каменная стена была ровной и серой. Порою я глядел на стену так долго, что зернистый камень расщеплялся на гальку и скалы, будто с некоей почти заоблачной высоты я смотрел на берег моря. Своего рода чудо, чудо расстояния. Маленькое — это большое, увиденное издалека. Большое — это маленькое, поднесенное к глазам. Чудо изменения размера твердых и неподатливых тел.

Отли поднимался на ноги. А когда поднялся, сказал хриплым басом, тяжело роняя слова:

— Вы уж будьте добры, передайте Господу от меня еще одно спасибо за то чудное чудо с ослицей. Я не всегда одобряю Его ухватки и соображения, но, по крайности, они у Него имеются, чего не скажешь о многих прочих.

“О-о, у нас у всех имеются соображения, — подумал я. — Только они не всегда чисты”. Нагнувшись к узелку Сесили Тауншенд, лежавшему у моей ступни, я вынул монету, на ощупь самую мелкую — шиллинг, — и протянул ее через решетку:

— Тебе и твоей семье — поешьте мяса перед постом.

Шершавые от непогоды пальцы в рубцах взяли монету.

— Ничего себе, — буркнул Отли.

* * *

За решеткой возникло лицо Сары.

— Хотела удостовериться, что вы здесь, отче.

Я отвернулся, чтобы не встречаться с ней взглядом.

— У вас было так тихо, вот я и подумала — может, вы ушли.

Куда, спрашивается? И как? Меня выдуло в окно сквозняком?

— Я должна попросить прощения за то, что помешала вам и Томасу Ньюману в пятницу вечером. В церковь я зашла, поскольку очень плохо себя чувствовала.

— Куда же тебе еще приходить за помощью, как не сюда…

— Я прервала вашу последнюю беседу с ним, — перебила Сара.

— Ты всего лишь прервала наш разговор, один из многих. Кто знал, что этот разговор окажется последним.

— Отче, по-моему, это странная логика.

А по-моему, странна как раз “странная логика”, потому что если “странная”, то это уже не логика. Когда у нее в голове прояснится, я попытаюсь обсудить с ней эту мысль.

— Тут не о чем говорить, — сказал я. — Он пришел помолиться у своего алтаря, как у него было заведено. Ничего особенного.

Молился он перед изображением Девы Марии, я стоял рядом с фитилем, и, закончив, он съязвил насчет моего виноватого вида. “Ты и Мария смотритесь красивой парой”, — сказал я. Тогда он ответил, что ему предпочли старого плюгавого рогоносца Иосифа, и на этом все. Подумать только, тогда я видел его в последний раз, и это была наша последняя беседа, пустяковая, почти ни о чем.

— Тебе получше? — спросил я.

— Сегодня я чувствую себя совершенно иначе. Кажется, я излечилась.

И я невольно нарушил правило, без обиняков прописанное в наставлении для священников: Не смотри на кающегося, отводи взгляд. Их души раскроются тогда, когда ты отведешь глаза. Взглянув сквозь решетку на лицо Сары, повернутое ко мне на три четверти, я увидел, что до излечения ей еще очень далеко. Темные, большие, глубоко запавшие глаза, а выражение лица решительное, подернутое безумием. Однако если она и горевала, то не обнаруживала своей скорби, и голос ее звучал ровно, мягко, как в прежние времена, когда она была здоровой.

— Вчера я проспала почти целый день. В пятницу вечером, когда Том принес меня домой, он приготовил мне отвар, противный на вкус, но потом я крепко спала всю ночь и почти всю субботу, пока тот маленький человек не разбудил меня.

Благочинный. Сара, вероятно, была последней, кто видел Ньюмана живым, учитывая, что он утонул субботним утром, благочинный не мог не заинтересоваться этим обстоятельством. И первая дверь, в которую он постучал, была дверью Сары; после визита к ней умнее он не стал, разве что понял, что ему придется стучать еще во многие двери, если уж он вообразил себя шерифом.

— Благочинный был добр с тобой? — спросил я.

— Он был очень добрым, подогрел мне остатки отвара в кружке, сел в дальнем углу и сказал, что мне не стоит беспокоиться, он знает, что я не убивала Томаса Ньюмана. Надо же, а мне и в голову не приходило, что я могла его убить. Я даже не знала, что он умер.

Я опять отвернулся от нее. Старательно избегая ее взгляда, я опустил голову и уставился на заляпанную черноту моей рясы. О смерти Ньюмана Сара упомянула с поразительным спокойствием, впрочем, она и в остальном была поразительно спокойной, словно околдованная либо одурманенная болезнью. Когда я отвернулся, она тоже отодвинулась, опустившись на пятки, и я уже не мог видеть ее лица.

— Ты должна молиться изо всех сил, Сара, за восстановление твоего здоровья, — сказал я. — Давай-ка вместе помолимся. Дева, заступница наша.

— Virgo fidelis.

— Зерцало праведности.

— Speculum justitiae.

— Оплот мудрости.

— Sedes spaientiae.

— Источник нашей радости.

— Causa nostrae laetitiae.

— Роза таинств Христовых.

— Вы пропустили кое-что, отче.

— Все равно — Роза таинств.

— Rose mystica.

— Утренняя звезда.

— Stella matutina.

— Исцеляющая недужных.

— Salus infirmorum.

— Спасительница грешников.

— Refugium peccatorum.

— Утешение страждущим.

— Consolatrix afflictorum.

— Дозволь, молю я Тебя, о Господи Боже, — продолжил я, и Сара подхватила, как я и надеялся, так что закончили мы в унисон, — нам, рабам Твоим, пребывать в здравии духа и тела до скончания дней наших.

Последнюю фразу она повторила на латыни:

— Perpetua mentis et corporis sanitate gaudere.

Ее латынь была уверенной, память безупречной, пусть она и была истерзана необъяснимой болезнью. Молитвы проникли в ее плоть и кровь, она была верующей до мозга костей. Вот оно — летом в зарослях тростника, там, где река течет медленно, мутная и тяжелая от примесей, Сара и Анни тянут из воды чужую вершу: обе были лихими грабительницами. Под утренним солнцем угри, вынутые ими из верши, казались сгустками света, вспыхнувшего на ладонях. Мелочь они, размахнувшись, выбрасывали обратно в реку. Тяжелой работой обе не тяготились и были по-мужски горластыми; хваткими, как лисы в курятнике; веселыми и стремительными, как утро; ненасытными, как солдаты на войне.

— Perpetua mentis et corporis sanitate gaudere, — нараспев произнесла Сара. — Да пребудем мы в здравии души и тела до скончания дней наших. Per Christum Dominum Nostrum[40].

* * *

Дня через два после того, как мы с Ньюманом беседовали о времени на речном берегу, — он тогда еще бросил тисовый сук в реку, и в тот день мы впервые заговорили о постройке моста — я вдруг обрушился с вопросами на мою сестру. Почему время не может идти вспять, равно как и вперед? Если время не река, но круг, и если можно путешествовать по этому кругу в ту или иную сторону и закончить там, где начал, почему время движется лишь в одном направлении?

Я допытывался у Анни не потому что она знала ответ, но потому что она была щедра сердцем, ей бы и в голову не пришло просто отмахнуться от меня. Этими вопросами я мучился последние несколько дней и не находил ответа. Если время сумело пойти вспять, то почему оно больше так не делало? Если Бог смог отменить свершившееся, то почему бы ему и впредь так не поступать, хотя бы изредка?

Мы ели рагу; Анни ни на миг не прекратила жевать.

— Бог передвинул солнечную тень на десять ступеней назад на Ахазовых часах, — говорил я, — чтобы дать знать Езекии: время абсолютно подвластно Ему, Богу. Как ложка в твоей руке подвластна тебе — ты можешь ворочать ею и так и эдак. Тогда почему же Он не смог вернуть нам нашу мать, отменив пожар, будто его никогда и не было?

Анни замерла с ложкой у рта, содержимое ее было уже отправлено внутрь, и сестра облизала нижнюю губу, испачканную мясным соусом. Она молчала целую вечность, а я ел, чтобы заполнить тишину.

— Если хочешь, чтобы мертвые были не мертвы, — сказала она наконец (положив ложку на стол и сев на свои ладони), — можно просто вернуть их к жизни в своем сердце. Не обязательно дожидаться, пока Бог сотворит чудо.

— Мать жива в моем сердце, — возразил я.

— Послушай, — сказала Анни, — вот как надо ее оживлять. Жила-была женщина, Агнес Рив, и она погибла при пожаре, восемью годами прежде она родила дочь, а еще семью годами до того она родила сына, который стал священником. За год до того она вышла замуж за поденщика, узкоплечего и не понимавшего шуток, а семнадцатью годами ранее она жила в мире и покое со своими мамой, отцом и сестрами, жила в обратном направлении, пока в одно особенное июньское утро, а может, и полдень, когда все силы небесные объединились и все недобрые предзнаменования были отогнаны, она родилась… Так она вновь вернулась к жизни, — закончила Анни.

Кресло скрипнуло, когда я вскочил, разобиженный этой ерундой, и ополоснул пустую миску; мне нечего было ей ответить, кроме горестного:

— Нет, Анни.

Теперь же, слушая Джила Отли, я внезапно припомнил тот разговор четырехгодичной давности. С чего вдруг? Из-за гибели Ньюмана? Из-за того, что Сара была тяжело больна и близка к смерти? Или потому что Анни уехала? А я ничего не мог поделать, чтобы обратить вспять случившееся с ними и со мной. Либо потому что Джилу Отли, тоскующему по сыну, которого не вернуть, помогла бы надежда на воскрешение в том или ином изводе? Нет, потому что Анни была права. Она была права в том, что в округлой камере наших сердец заключены вся циркуляция времени и все средства для того, чтобы задавать ему направление в любую сторону, — оснастка, полученная нами в дар от Бога, и сомневаюсь, что Он оснастил тем же корову, летучую мышь или орла. Оснастка, позволяющая нам уразуметь ошеломительно гибкую и податливую природу времени, созданного Богом, — времени, что гнется и скручивается по Его воле, превращаясь в материю для сотворения чуда, как, впрочем, и все прочее на этом свете.

Я сидел в будке, и мне чудилось, будто я ощущаю плотную округлость моего сердца и время, что перемалывается в нем. Подлунный круговорот времен года и дней. У меня защипало пальцы на руках и ступни, и это покалывание распространялось вверх по кистям и предплечьям, словно моя кровь строптиво поднималась вверх по сосудам, предназначенным для оттока вниз. Анни была права: наше воображение возвращает мертвых к жизни. Последний разговор о нашей матери, состоявшийся между нами, начался с оплакивания матери и завершился словами, застрявшими во мне навсегда: Она родилась. Нам дано оживлять мертвых, не дожидаясь, пока Господь устроит для нас чудо; нам дано изгнать с позором старуху с косой из нашего пухлявого старого сердца; нам дано изменить наш мир. И о любом злом роке мы можем сказать: “Он утратил свою силу”.

* * *

Тело вторглось в исповедальню, неповоротливое, одышливое, и опустилось на колени так, что суставы хрустнули, пожевало пересохшими деснами и выдохнуло протяжно, поерзало неуклюже и снова долгий выдох, хотя вдоха в промежутке вроде бы и не было, затем устроилось в удобной позе и затихло.

Я ждал, когда он заговорит (хрустящие суставы и мощные выдохи — явно признаки мужского пола), а когда он не заговорил, я откинулся назад, прижав затылок к стене, и почесал колено, чувствуя, как слабеет покалывание в моих членах. Время остановилось. В церковном дворе щебетал снегирь. Дождь звонко постукивал в окно. Дыхание кающегося сделалось еще протяжнее. Откуда-то издалека послышалось цоканье лошадиных копыт по брусчатке. Едва уловимо пахнуло зимней усладой. Свеча у моих ног отбрасывала трепещущую тень, угасая.

В конце концов я глянул сквозь решетку и обнаружил, что мужчина крепко спит. Это был старый Морис Фрай, пришел сюда прямиком с поля. Дряхлый, умаявшийся. Порою усталым людям хватает плотной занавески, тишины в церкви и подушки на полу, чтобы уснуть. Я не стал его будить. Нужды не было, очередь на исповедь рассеялась. Прихватив деньги Сесили Тауншенд, я проскользнул мимо Мориса и отправился домой.

Сыромешалка