За минуту до этого Волета очень напряженно думала о том, что она скажет Марии, когда придет время. Казалось, не было никакого хорошего способа выразить то, что она должна сказать: «Я здесь, чтобы сделать еще одну попытку спасти тебя, так как наши последние усилия потерпели неудачу. Конечно, если ты хочешь, чтобы тебя спасли. А, так ты не знаешь? Ладно. Это потому, что ты хорошо проводишь время или потому, что герцог держит тебя на мушке? Кто же я такая? Просто девушка, которую твой муж спас из борделя. Но я уверена, что Том уже рассказал тебе обо всех своих ошибках и сомнительных друзьях…»

Потом Ксения обозвала ее надутой коровой, и Волета, обернувшись, увидела накрашенное лицо молодой леди, прижатой к ней вплотную. Первым побуждением Волеты было сказать что-нибудь язвительное, но она знала: нет никакой пользы в том, чтобы противостоять компаньонке, особенно сейчас. Ей нужно было, чтобы Ксения отвлекла принца на время, достаточное для того, чтобы она добралась до Марии. Волета не могла позволить себе быть мелочной. Настало время для самоконтроля!

Но прежде чем Волета успела ответить, их внимание привлек резкий крик, а затем громкий смех. Прямо перед ними молодая женщина в сером платье без бретелек начала кружиться и подниматься над толпой. На какое-то мгновение показалось, что ее затягивает неторопливый смерч, а потом над толпой возник пьедестал, на котором она стояла. Любопытная колонна была покрыта резьбой, как винт, и украшена красивыми завитушками-арабесками. Волета заметила табличку, прикрепленную к колонне. Ее глаза были достаточно остры, чтобы разобрать слова: «БЛУЖДАЮЩИЙ ОГОНЕК: Дар Сфинкса».

Колонна наконец перестала подниматься и чуть содрогнулась, от чего дама на ней издала еще один вопль – впрочем, на этот раз между приступами смеха. Никто не выглядел обеспокоенным из-за вывинтившегося монолита. Хотя, когда в его поверхности возник проем, все рванулись как безумные, желая забраться внутрь. После короткой борьбы дверь в колонну снова закрылась, и толпа разочарованно вздохнула в унисон.

– Что это за штука? – спросила Волета, когда колонна начала ввинчиваться обратно в землю, опуская молодую леди на руки сопровождающего и хороня того, кто был внутри.

– Это «Блуждающий огонек». Некоторые люди называют его Шкатулкой желаний, – сказала Энн из-за спины Волеты. – Это старое развлечение. – Гувернантка, которая была не выше Волеты, не стеснялась расчищать себе место. Она ткнула локтем пьяного денди, который подошел слишком близко, и продолжила. – Они попадаются по всему городу. То и дело выскакивают наугад.

– Они кое-что показывают, – добавила Ксения. – Некоторые люди говорят, что видят приятные вещи. Свое будущее, мечты или умерших близких. Но они мне не нравятся. Я думаю, что они отвратительны. Как-то раз я зашла туда и увидела морщинистую старую ведьму. Она показала мне язык. Я испугалась, что она попытается меня лизнуть. Я заорала во всю глотку. Целую неделю не могла заснуть. Не знаю, почему они так нравятся людям. Хотя тебе стоит попробовать. Ты, наверное, скорее поцелуешь ведьму, чем принца.

Волета хотела побольше узнать о Шкатулке желаний Сфинкса и, возможно, заглянуть туда самой, но сейчас не было времени. Ей следовало подготовить Ксению к ее роли в вечернем представлении.

– Мне очень жаль, Ксения. Я знаю, что была в плохом настроении. – Волета изо всех сил старалась казаться раскаявшейся. – По правде говоря, я просто нервничаю. Принц такой красивый и образованный. Я ничего не могу поделать, но чувствую, что меня немного превзошли. Что такая девушка, как я, будет делать наедине с принцем?

Волета тайком оглянулась на Ирен, которая шла по пятам. Поймав ее взгляд, «гувернантка» попыталась изобразить ободряющую улыбку, но Волета заметила, что подруга очень напряжена. Ирен была начеку. «Хорошо», – подумала девушка.

– Я не думаю, что готова к такому большому роману, – заключила она с тяжелым вздохом.

Ксения лучезарно улыбнулась ей:

– О, это не совсем твоя вина, что ты не готова. – Они добрались до первой из многочисленных лестниц, ведущих в холл. Ксения приподняла юбку и, начав подниматься, перешла на крик. – У тебя просто недостаточно опыта в приличном обществе. Я хочу сказать, тебя в значительной степени воспитали воздухоплаватели и грязючники, не так ли? Все эти путешествия! И все мы знаем, почему девушки путешествуют. Потому что семьи терпеть их не могут. Но из иностранцев получаются ужасные няньки. Просто чудо, что ты умеешь правильно держать ложку, честно говоря. Я готовилась выйти замуж за принца всю свою жизнь и только сегодня чувствую себя по-настоящему в нужной кондиции. – Ксения, которая только что лучезарно улыбалась, вдруг нахмурилась. – Это действительно твои лучшие украшения?

Волета не надела ни сережек, ни браслетов – только ожерелье Сфинкса. Скромный кулон в виде луны висел над вырезом простого черного платья. Ксения нацепила все свои лучшие драгоценности; она блестела, как варенье на бутерброде. Ее платье с глубоким вырезом было сшито из серебристого батиста. Преодолев последнюю ступеньку к «Виванту», со всех сторон теснимая толпой с билетами в руках, Ксения остановилась, обернулась, вскинула руки и радостно закричала:

– Ваша будущая принцесса прибыла!

Мелкое дворянство внизу на мгновение оторвало взгляд от ступенек, покосилось на нее с легким раздражением, а затем продолжило подниматься.

Энн слегка подтолкнула свою подопечную, и они вошли.

Когда Волета была совсем юной – во времена на самой границе воспоминаний, – отец взял их всех с собой в путешествие к морю. Она помнила только обрывки того дня: бегущего красного краба, сине-зеленую волну и замок, который они построили, роняя с кончиков пальцев смесь воды и песка, создавая горки, которые вырастали в шпили, а те – в подобие базальтовых столбов.

Вестибюль «Виванта» выглядел так, словно просочился сквозь пальцы великана. Несомненно, он получился причудливым и грациозным, но Волета теперь не удивлялась, почему фасад мюзик-холла целиком закрыт лесами. Это была хрупкая элегантность.

К ним подошел капельдинер, поклонился и попросил билеты, которые Энн тут же предъявила. Увидев, что они направляются к ложе принца, капельдинер отвесил второй, более глубокий поклон и начал расчищать путь к лестнице в мезонин. Ксения заважничала от такого особого обращения, но не смогла удержаться, чтобы не потереться плечом о меловую колонну, как кошка о ногу.

Пройдя несколько поворотов по винтовой лестнице, привратник отодвинул черный бархатный занавес на входе в ложу принца. Ксения чуть не сбила Волету с ног в стремлении быть первой.

Тусклая ложа больше походила на логово джентльмена, чем на театральный балкон. На полу лежали темные ковры; стояло несколько потертых диванчиков и небольшой бар в дальнем конце комнаты. Стены украшала экзотическая стая чучел птиц. Волета подумала, что этот мрачный декор – зловещий выбор для человека, которому поручили изучать великолепных созданий.

Принц Франциск Ле Мезурье и Реджи Уайкот, эрл Энбридж, тяжело облокотились на стойку бара из красного дерева, держа в руках бокалы с джином. Их черные смокинги были относительно строгими – признак меняющейся моды. Позади висела огромная сипуха с распростертыми крыльями, словно благословляя юношей. Увидев дам и их гувернанток, Франциск и Реджи выпрямились и принялись теребить свои манжеты и приглаживать волосы, как пара провинившихся детей. Они не были пьяны. Они готовились к вечеру. В худшем случае их можно было обвинить в том, что они слишком хорошо подготовлены.

Приветствия оказались немного неловкими из-за настойчивого желания Ксении говорить от имени леди Контумакс и принца Ле Мезурье, а также от себя самой. Она едва успевала переводить дыхание, выбирая из трех ролей, стоило Франциску или Волете открыть рот.

– Мой отец шлет вам свои самые теплые пожелания, ваше высочество, и я уверена, что вы хотите их вернуть, а также мы должны выразить нашу вечную благодарность за эту честь, особенно леди Волета, которая весь день была в полной растерянности, беспокоясь о том, что сказать и сделать, но я сообщила ей, что ваше высочество известны своей любезностью, а также ей посчастливилось иметь меня рядом как образец поведения леди в обществе принца.

Только Реджи остался в стороне и неловко топтался рядом с троицей, ухмыляясь, как запыхавшаяся собака, без всякой видимой причины.

Пока Ксения болтала, принц Франциск переводил взгляд с Волеты на Ирен и обратно. Волета видела, что он нервничает из-за Ирен, хотя и старается изо всех сил казаться невозмутимым.

А Ксения тем временем все еще говорила:

– …но это же так необычно, ваше высочество! О, посмотрите на эту прелесть. Может быть, это утка? Я знаю только уток. Мне они все кажутся утками. Придет ли кто-нибудь еще, или вы будете в моем полном распоряжении?

– Кто-нибудь еще? – Наконец-то принц улыбнулся ей. – Знаю, что некоторые бедняги вынуждены прибегать к найму сплетников, но я всегда находил эту практику жалкой. Разве не для этого существуют друзья – чтобы быть свидетелями чьего-то триумфа? Вот почему я так рад, что вы с Реджи смогли присоединиться к леди Волете и ко мне сегодня вечером.

Принц Франциск, казалось, не заметил, как вытянулось лицо Ксении.

– О, что за вид! – сказала Волета, надеясь отвлечься от уныния компаньонки.

Она махнула рукой в сторону похожего на пещеру театра за перилами. Белые проходы, темная оркестровая яма и черная сцена казались очень далекими. Их ложа была такой же уединенной, как гнездо на скале.

– Что бы вы хотели выпить, леди Волета? – спросил принц Франциск.

– А у вас есть ром?

– Ром? – Принц рассмеялся. – Вы действительно полны сюрпризов. Такая леди – и опрокидывает ром!

– Так у вас его нет?

– Конечно есть! Я люблю ром.

– Я тоже люблю ром! – заявила Ксения.

– Ну что ж. Всем ром. Как будете пить свой?

– Из кружки, – сказала Волета, к вящему изумлению принца.

Он пообещал использовать эту шутку в будущем и, демонстрируя великое смирение, пошел сам разливать напитки.

Пока они ждали его возвращения, Реджи изо всех сил старался поразить Ксению остроумием. Он отметил интересный стиль ее стрижки, сказав, что та напоминает ему о младенце. Это сравнение Ксении совсем не понравилось, и Реджи выпалил целую серию уточнений извиняющимся тоном: ее прическа великолепна, прекрасна, красива, она точно золотой одуванчик! Он откинул челку собственных редких волос со лба, его щеки пылали от смущения.

Принц Франциск вернулся с подносом в руках.

– Не дуй так сильно на угли, Редж, – сказал он, раздавая напитки. – Потушишь пламя.

– Я уже вся горю, ваше высочество! – воскликнула Ксения. – Почувствуйте, как полыхает мое сердце! – Она схватила руку принца, все еще холодную ото льда, и прижала к своей груди. – Ощутите, как оно колотится!

– Без запинок, – сказал Реджи с несчастным видом.

Шум в зале изменился, и они подошли к перилам балкона, чтобы взглянуть на сцену внизу. Они собрались у перил, хотя бокалы в руках не давали присоединиться к аплодисментам. Принц вполне был доволен тем, что за него хлопали другие.

Сирена прорвалась сквозь занавес и, наклонившись, пробежала по сцене. Она неуклюже упала на черную скамью возле рояля – рухнула, тяжело дыша, как человек, выброшенный на берег кораблекрушением. Ее длинное синее платье запуталось у ног. Темно-рыжие волосы растрепались, а щеки под румянами казались бледными.

На мгновение воцарилась жуткая тишина, пока все пытались решить, было ли это частью представления.

Затем Сирена глубоко вздохнула, и оркестр громыхнул из ямы. Она взяла первые аккорды еще до того, как села прямо. Буйный рев из лож, бельэтажа и партера на мгновение заглушил музыку, затем оркестр дал отпор, и Сирена запела.

Воздух наполнился отголосками струнных, труб и литавр, рождая густой туман звуков. Голос Марии рассек его, как солнечное копье. Она пела с беспомощным отчаянием. От ее тембра по шее и спине Волеты забегали мурашки.

Странно было смотреть сверху вниз на цель столь немыслимых усилий. Вот оно, чудо Сенлина. Его надежда. Его бывшая жена. Волета вцепилась в перила балкона до побелевших костяшек.

Она понятия не имела, как долго слушала игру Марии, и встрепенулась, лишь когда принц заговорил так близко к ее уху, что она почувствовала его дыхание.

– Нравится?

– Очень. – Волета заставила себя улыбнуться ему, хотя ее взгляд снова метнулся к сцене. – Я никогда не слышала ничего подобного. Я не могу дождаться встречи с ней.

– Тогда у меня есть кое-что для вас. – Нечто в его голосе заставило Волету обернуться, и она увидела, что он держит деревянную дощечку, старую и потрепанную, с вырезанным на ней словом «Вивант». – Пропуск за кулисы. У меня только один – они очень желанны, – но я одолжу его вам.

Взяв жетон, Волета подумала, что это какой-то трюк. Скорее всего, принц пытался произвести на нее впечатление и заставить почувствовать себя обязанной ему. Хотя какое это имело значение? Волета прикинула в уме: она может пойти в гримерку Сирены, встретиться с Марией, рассказать о цели своего визита, вернуться в ложу принца, притвориться больной, пропустить вечеринку и забрать Писклю. Они с Ирен вернутся на корабль еще до полуночи. Если Мария захочет пойти с ними, они найдут способ выкрасть ее из мансарды герцога или дворца, или где бы они там ни жили. Мария могла бы вылезти в окно, соскользнуть по водосточной трубе – и вуаля! Они могли бы накинуть ей на голову шарф и благополучно вернуться на борт «Авангарда», прежде чем кто-нибудь что-то сообразит. Волета не бредила. Она знала, что план местами туманный, и вся идея – дерзкая, но времени на обдумывание не было. Она улыбнулась принцу:

– Благодарю, ваше высочество.

Франциск в ответ коварно ухмыльнулся:

– Вы можете поймать ее во время антракта, если хотите. Обычно она все это время проводит в гримерке. Но тогда придется отправиться вниз совсем скоро. И даже немного побегать. Я позову капельдинера, чтобы он проводил вас.

Принц извинился и вышел. Реджи отправился «освежить бокал», оставив Волету наедине с Ксенией, которая, казалось, вот-вот закричит от отвращения. Волета поспешила успокоить ее достаточно тихим голосом, чтобы Реджи ничего не услышал:

– Ксен, это просто замечательно. Когда я уйду с дороги, принц, естественно, обратит на тебя внимание. Ты обведешь его вокруг пальца еще до того, как я вернусь. С этого момента ты будешь получать специальные пропуска.

Лицо Ксении мгновенно просветлело. Она взяла Волету за руку и уткнулась в нее носом, как ребенок.

– Ты сказала, что мы не подруги, но я знала – ты меня обожаешь!



Ирен и Энн неподвижно сидели на мягком диванчике под крыльями филина, прибитого к стене. Они смотрели, как молодые люди, облокотившись на перила, что-то бормочут под музыку. Сцена казалась весьма безобидной.

Потом принц ушел, Волета обняла сияющую Ксению, после чего подошла к ним. Девушка показала Ирен деревянную пластинку и объяснила, что это такое.

– Ладно, пошли, – сразу же сказала Ирен, поднимаясь.

Волета мягко усадила свою громадную подругу обратно.

– Нет, нет, нет. Жетон только для одного. Кроме того, здесь будет Франциск. Я думаю, тебе следует приглядывать за ним.

Ирен заворчала, но уступила. Если им придется разделиться, то лучше сделать это здесь, а не на шумной вечеринке, и она действительно не хотела выпускать принца из виду. Пришел капельдинер, безобидный на вид коротышка, и Волета ушла вместе с ним.

Но стоило ей уйти, как у Ирен разыгралось воображение. Так много всего может пойти кувырком. Мария могла решить, что Волета шарлатанка, и позвать констебля, или портового охранника, или, что еще хуже, мужа. А вдруг принц нанял головореза, чтобы тот устроил засаду на Волету, как только она выйдет из комнаты? Где именно вход за кулисы? Как Ирен найдет ее, если Волета попадет в беду? А как она узнает, если это случится?

Раздражение Ирен переросло в гнев, который, не имея лучшей цели, сосредоточился на ее униформе. Она чувствовала каждую пуговицу, каждый шов, каждую кромку кружева, похожую на пилу.

– Я не кукла! – рявкнула Ирен. – Не кукла! Почему ты все время пытаешься меня принарядить?

Энн подскочила на стуле от неожиданной вспышки гнева. Маленькая гувернантка выглядела ужасно обиженной.

– Ирен! Дорогая, я никогда не думал о тебе как о…

– Я вовсе не красавица! – сказала Ирен, хлопнув себя по груди. – Я лучше этого.

– Мне так жаль! Я вовсе не хотела тебя оскорбить. Это последнее, что я хотела бы сделать. По-моему, ты просто чудо, – сказала Энн, в отчаянии ломая руки. – Я лишь пыталась помочь тебе… приспособиться, но не потому, что у тебя есть какие-то недостатки, а потому что… Ну, честно говоря, приспособление сослужило мне хорошую службу. Нет никакого преимущества в том, чтобы выделяться – по крайней мере, для таких людей, как ты и я. Потому я и научилась быть мягкой, кроткой и терпеливой; я научилась держать язык за зубами, носить форму и играть свою роль. И в награду мне позволено жить. Не на улице. Не с родителями или с мужем, который мне не нужен. Но самой по себе, так, как я хочу. И все, что от меня требуется, – это… выглядеть соответственно. – Последнее слово прозвучало как признание, которого она сама от себя не ожидала.

После чего она ушла в себя.

За перилами прекратилась музыка. Аплодисменты грянули, словно гром, превратившись в оглушительный грохот, а затем – в медленный рокот, который сменился тишиной. В партере богатая публика встала, как по команде, втиснувшись в проходы, и поспешила в вестибюль, где вино лилось рекой, а остроумцы обменивались колкостями. Некоторые считали антракт главным развлечением вечера и с нетерпением его ждали.

Капельдинер просунул голову в занавешенный проем. Обе гувернантки наблюдали, как принц Франциск потряс бокалом перед эрлом, словно говоря: «Пойди посмотри, чего хочет этот мерзавец».

Реджи неохотно прервал безуспешную попытку произвести впечатление на леди Ксению забавной байкой о том, как он одним выстрелом убил трех птиц. Эрл одернул жилет, постарался придать лицу более серьезное выражение и пошел посмотреть, что нужно прислужнику.

Капельдинер, светловолосый, как метла, и такой же худой, заговорил с Реджи, опустив голову, словно в смущении. Ирен не расслышала ни слова, но заметила, что выражение лица Реджи становится все более мрачным. Через мгновение эрл вытащил из кармана несколько монет и отдал их капельдинеру, который с облегчением исчез.

Реджи повернулся к ним лицом. Увидев его взгляд, Ирен сразу поняла: что-то случилось. Она вскочила так стремительно, что диван чуть не опрокинулся. Энн пришлось ухватиться за раскачивающуюся скамью, чтобы не упасть.

Реджи поднял руки, когда Ирен бросилась на него, и закричал:

– Она в порядке, она в полном порядке! Она всего лишь упала в обморок!

Ирен остановилась, едва не задев его бархатные туфли. Руки Реджи дрожали.

– Прыгающая Леди? Упала в обморок? – спросил принц, хотя и без особого беспокойства. – Полагаю, это следует списать либо на возбуждение, либо на ром. – Он обвил рукой талию Ксении, которая выглядела так, словно только что выиграла приз. – Ради бога, Реджи, опусти руки. Она же нянька, а не бык!

Реджи опустил руки, шумно сглотнул и сказал:

– Они положили леди в охладитель для мехов. Подумали, что прохладный воздух приведет ее в чувство.

– Отведи меня к ней, – сказала Ирен, направляясь к двери.

Принц Франциск тряхнул обнажившимся льдом в бокале и крепче прижал леди Ксению к своему бедру.

– Да, будь добр, Реджи.

Реджи выпрямился, как доблестный рыцарь, получивший благородное поручение. Он поклонился Ксении и подошел к ней с безупречной улыбкой:

– Простите меня, миледи, но долг зовет. Я сейчас же вернусь. В этом можете не…

– Сейчас же! – прогремела Ирен из коридора, и доблестный рыцарь взвизгнул.

Глава двенадцатая

К славе ведут две дороги: начало одной – удача, другой – глупость. Джумет. Чашу ветра я изопью
Волета последовала за молодым капельдинером, который уже дважды повторил, что для него большая честь сопровождать Прыгающую Леди за кулисы. Он споткнулся о ступеньку, стараясь держать ее в поле зрения, как будто она была птичкой колибри, способной растаять в воздухе. Он осыпал ее похвалами: она была намного красивее, чем гравюра в «Грезе», и грациозна, и храбра, и уникальна, и неудивительно, что она привлекла внимание принца. И каким же ничтожеством он должен казаться ей, будучи всего лишь капельдинером без всякой надежды возвыситься.

Когда музыка смолкла и публика высыпала из зала, капельдинер расчистил ей дорогу, крича: «Направо, направо! Дайте дорогу Прыгающей Леди!» Они спустились в бельэтаж, затем в вестибюль и обошли его по кругу, пока коридоры не сузились и толпа не начала рассеиваться. Великолепные гобелены на стенах уступили место мрачным табличкам с надписями: «Соблюдайте тишину», «Только для уполномоченных лиц» и «Шпионов выдворим вон».

Наконец они добрались до плохо освещенного и грязного тупика. Мужчина, похожий на баррикаду, сидел на табурете и читал газету; и то и другое казалось слишком маленьким для него. На рукаве у него были нашивки сержанта, а в ушах – ватные тампоны. Увидев их, он сложил газету вчетверо и с недовольным видом поднялся на ноги.

Капельдинер остановился недалеко от охранника:

– Здесь я должен вас покинуть, миледи. Это была большая честь для меня.

Волета оборвала его, махнув рукой.

– Могу я дать один совет? – Капельдинер выглядел невероятно польщенным. Его грудь раздулась, как у голубя. Взгляд Волеты стал острым. – Найди порт. Присоединяйся к команде. Уплывай и никогда больше не оглядывайся назад.

Восторг растаял на лице капельдинера.

Волета протянула деревянную пластинку неулыбчивому сержанту. Он тщательно осмотрел пропуск, прежде чем вернуть. Затем, не произнеся ни слова, открыл изумрудную дверь, ведущую за кулисы «Виванта».



Волету удивило, насколько все показалось знакомым. В зале, выкрашенном в черный, господствовала путаница веревок и подпорок, сквозь которую протискивались люди. Музыканты, раскрасневшиеся и вспотевшие после первой половины вечерней программы, сидели в обнимку с инструментами и держались особняком. Она прошла мимо группы скрипачей, стайки виолончелистов и стада трубачей, опорожнявших сливные клапаны на пол. Все они были слишком заняты, чтобы заметить ее. Внезапное ощущение анонимности было чудесным. Она спросила флейтистов, где гримерная Сирены. Они закатили глаза при упоминании имени звезды, но сказали, куда свернуть. Потом надо было искать дверь, отмеченную блестящей звездой.

Продираясь сквозь толпу, орудуя коленями и локтями, Волета вскоре обнаружила, что стоит перед дверью, украшенной этим серебряным, сверкающим знаком.

Она разгладила платье, глубоко вздохнула и постучала.

Дверь распахнулась, и из нее выскочила Сирена – радостная и словно бы вздохнувшая с облегчением. Волета от удивления вскрикнула, и возбуждение Марии рассеялось. Ее лицо вытянулось. Очевидно, она кого-то ждала и вовсе не стриженую незнакомку.

Мария оставила дверь распахнутой и, не сказав ни слова, вернулась на скамеечку у туалетного столика.

Огромное зеркало окаймляли лампы. Угол наклона ламп позволял сидящему за туалетным столиком быть самым ярким объектом в захламленной комнате. Мария сияла, как полная луна. На углу ее столика стояла ваза со страусовыми перьями. Среди множества горшочков с пудрой, щеток и гребней высился безголовый бюст, погребенный под нитками бус. Вдоль стен комнаты громоздились вешалки, чьи «рога» ломились от мантий, шалей и накидок. На стене за линией вешалок висели портреты в рамах – звезды минувших лет. Эти ухмыляющиеся идолы, казалось, осуждающе уставились на Волету.

Лицо Марии было напудрено до мертвенной бледности. От темного макияжа ее глаза казались больше и ярче. Медного цвета ленты вплетались в темно-рыжие волосы, растрепанные после выступления. Мария взглянула на себя в зеркало, заметила лохматость, но не стала поправлять. Она повернулась на скамейке лицом к Волете, ее осанка была безупречной, а взгляд – прямым.

– Вы та самая Прыгающая Леди, не так ли?

– Мне не нравится это имя, – сказала Волета.

– Нет, конечно же нет. Мне тоже не понравилось имя, которое мне дали, – сказала Мария, глядя на молодую женщину с нескрываемым любопытством. – Ты не очень-то похожа на гравюру в газете. Впрочем, я тоже. Их сделал один и тот же человек. Стипл, Стампл, Стимпл, что-то в этом роде. Он бездарь или абсолютный халтурщик, я точно не знаю. Он приделывает нам всем одно и то же лицо. Меняет прическу, делает бюст чуть больше, чуть меньше. Лица всегда одинаковые.

– Газеты как таковые мне тоже не нравятся.

– Тогда у тебя есть хоть какая-то надежда. – Мария повернулась на скамейке лицом к огромному зеркалу. Она стерла с губ помаду и снова принялась ее наносить. – Ты прибыла сюда на том огромном корабле в порту, о котором все говорят, на лодке Сфинкса. – Это был не вопрос.

– Верно.

– Стоит отдать тебе должное: ты изначально очень хорошо проявила себя. Уверена, у тебя все получится. Тут любят эффектные появления.

– Я здесь вовсе не для этого. На самом деле я с нетерпением жду отъезда. Я думаю, что все это… – Волета указала на скопище накидок на вешалках и самодовольных улыбающихся звезд в золоченых рамах, – немного глупо. Ты прекрасно поешь и играешь, но это место, эти люди – они ужасны.

Мария отложила губную помаду и посмотрела на отражение Волеты.

– Ты еще слишком молода, чтобы так разочаровываться. Зачем приходить сюда, если ты настолько выше всего этого?

– Я пришла за тобой.

– За мной?

– Да, – сказала Волета и потянулась, чтобы закрыть дверь. – Я пришла, чтобы спасти тебя.

Мария снова повернулась к Волете с отвисшей челюстью. Фыркнула, рассмеялась:

– Спасти меня? От кого же?

– От герцога. Меня прислал Сенлин.

Мария захлопнула рот, клацнув зубами.

– Окажись это правдой, ты бы знала, что я уже дала ему ответ. Я не могу уйти. Я не уйду.

– О, кое-кто не хотел, чтобы я приходила. Они сказали, что ты уже приняла решение, и…

– Они были правы. Тебе стоило прислушаться. Что ты можешь сказать такого, чего уже не сказал он? И если он не смог убедить меня, почему же ты надеешься преуспеть?

– И что же он сказал?

– Он был очень… откровенен. – Мария принялась рыться в беспорядке перед собой. Она рассеянно перебирала кисточки и пудреницы. Надела браслет, сняла его и снова надела. – Он рассказал мне обо всех своих отчаянных поступках и о том, как ему за них стыдно. Я простила его и попросила оставить меня в покое.

– Он сказал, что спас мою жизнь и жизнь моего брата? Потому что так оно и было. Не раз. Он совершил много ошибок, но и одержал несколько побед. У него есть…

Руки Марии тяжело опустились на туалетный столик.

– Я очень рада, что у него есть такие преданные друзья. Честное слово. Это очень вдохновляет. И я не виню его за то, что он сделал. Я не чувствую себя выше его, или тебя, или кого-либо еще. Мы все делали отчаянные вещи, чтобы выжить. Но я скажу тебе то же самое, что и ему: я не брошу свою жизнь.

– Но почему? – парировала Волета, скрестив руки на груди.

Мария не смогла полностью скрыть своего потрясения, а может, не хотела и пытаться. Она покачала головой, моргнула:

– Это действительно не твое дело, юная леди.

– Послушай, я понимаю, что ты меня не знаешь, но я провела последние шесть месяцев, питаясь овсянкой, спасаясь от смерти и разыскивая тебя. Ты говоришь, что Сенлин смирился с твоим ответом. Ну так помоги мне смириться! Почему ты не хочешь уйти? Эти люди ужасны. Это ужасное место! А твой муж…

– Не читай мне нотации о моей жизни! – рявкнула Мария и стукнула по туалетному столику с такой силой, что ее гребень подпрыгнул. – Я знаю, на что она похожа!

Поняв, что гнев делу не поможет, Волета глубоко вздохнула и заговорила снова, сдержаннее:

– У меня никогда не было такой гримерной, как эта, и такой великолепной публики, как у тебя. Но не так давно был человек, который нависал надо мной и моей жизнью. Его звали Родион. Он руководил заведением… борделем, где я жила и работала и который я не могла покинуть. Он отчитывал меня. Он мучил меня. Он доминировал надо мной. Он заставлял меня танцевать ради ужина и каждый день говорил, как мне повезло, что я попалась в его ловушку, была привязана к его сцене, была у него под каблуком. Потому что единственным, что стояло между мной и самой невыразимой судьбой, был он. Он был дьяволом, сдерживающим тьму. – Волета почувствовала, что ее голос задрожал. Она прочистила горло и сказала более отчетливо: – Я потеряла всякую надежду на спасение. А потом Сенлин…

– Мне очень жаль! – сказала Мария так громко и твердо, что это прозвучало скорее упреком, чем извинением. – Мне очень жаль, что твоя жизнь была такой ужасной. Но, пожалуйста, не путай свои страдания с моими. Я люблю мужа. Он разумный человек, энергичный деловой партнер и прекрасный о… у меня нет никакого желания возвращаться к той скудной, глупой жизни, которую я вела раньше! – Говоря это, она снимала драгоценности – кольцо, серьгу, браслет и колье, – как будто эти блестяшки были источником ее несчастья. – А теперь прошу меня извинить, мне нужно закончить представление.

Избавившись от драгоценностей, Мария с трудом поднялась и оттеснила Волету к двери.

– Я знаю, что это пугает, но, поверь мне, становится легче, когда ты оказываешься далеко от всего этого, далеко от него. Поверь! Ты должна мне поверить! – взмолилась Волета в отчаянном порыве и продолжила умолять, даже отступая.

Ничего не ответив, Мария открыла дверь, готовясь вытолкнуть незваную гостью в коридор. И она, и Волета изумились, увидев перед собой краснощекую служанку с запеленатым младенцем на руках.

– Мне очень жаль, миледи, – тут же заговорила горничная. – Я знаю, что ужасно опоздала, но герцог нас сильно задержал. Он сказал, что мне не следует утруждать себя визитом, но я знала, что вы захотите увидеть ее хотя бы на мгновение. – Горничная передала завозившегося младенца на руки Марии. – Она долго спала и хорошо поела.

Лицо Марии излучало любовь, которая на мгновение заслонила собой весь остальной мир. Она поцеловала девочку и уткнулась в нее носом.

– Все хорошо. Я знаю, какой он. Спасибо тебе, Молли.

Волета в изумлении уставилась на ребенка:

– А это еще кто? Погоди, это же…

– Тише, – сказала Мария. Она снова поцеловала девочку и вернула в объятия служанки. – Отвези Оливет домой, пожалуйста. Я надеюсь, что не опоздаю, но не задерживайтесь с отходом ко сну из-за меня.

– Да, миледи, – ответила Молли, снова заворачивая ребенка в коридоре.

Мария захлопнула дверь, не выпуская Волету из комнаты. Выражение ее лица совершенно переменилось. Прежняя уверенность и строгость рухнули. Она вцепилась в руку Волеты, глядя напряженно и испуганно:

– Ты не должна говорить об этом.

– Как же ты держала это в секрете?

– Ты даже не представляешь, на что он способен.

– Кто? Герцог? Погоди, а Сенлин знает? Это его ребенок?

Мария не ответила, но ей и не нужно было отвечать. Правда была запечатлена на ее лице.

– Поклянись, что никогда ему не скажешь.

– Почему я должна скрывать это от…

– Потому что это единственное, что держит нас в безопасности.

– От герцога?

– Конечно от герцога! Он согласился растить Оливет как свою дочь, пока я буду петь, улыбаться и… не подарю ему сына. Как только я подарю ему сына, он официально и публично усыновит мою дочь. Он скажет, что она сирота, но я смогу быть с ней. – Мария отвела взгляд. – Врачи сказали, что мы должны подождать три месяца, прежде чем пытаться завести еще одного ребенка. Срок уже почти истек.

– Это еще одна причина для побега! Ты должна пойти со мной. Мария, мы сможем защитить тебя от герцога. Мои друзья очень…

– Нет, нет, ничего не получится. Он невероятно богат. Он может созывать флоты и армии. У него повсюду союзники. Даже если мне удастся ускользнуть, он не остановится, пока не выследит меня и не притащит сюда. Он убьет Оливет. Он убьет меня. Он ревнивый, безжалостный человек.

От резкого стука в дверь обе вздрогнули. Кто-то крикнул через дверь:

– Две минуты!

– Пожалуйста, пожалуйста, умоляю ради моего ребенка, ради его ребенка, не говори Тому. Пожалуйста. Просто оставь нас в покое.

Мария подобрала шлейф платья и открыла дверь гримерки. В холле царил настоящий переполох. Прежде чем шагнуть в поток тел, Мария поколебалась, но все же сказала:

– Уходи, пока они не решили, что хотят тебя оставить. Как только решат… будет слишком поздно.

А потом она исчезла.

Волета стояла в гримерной Сирены, ошеломленная и потерянная. В коридоре толпа, устремившаяся к сцене, сделалась плотнее, а затем начала редеть. Мимо пронесся запоздалый скрипач, засунув руку в рукав развевающегося смокинга. Потом все исчезли, и она осталась одна.

Она почувствовала боль в ладони, и, разжав ее, обнаружила, что сжимала деревянный пропуск за кулисы так сильно, что кожа побелела.

– О, забавно, – сказала она, вспомнив, кто дал ей этот знак.

Она подняла взгляд и увидела, что принц Франциск загородил собой открытую дверь. Уродливая ухмылка искривила его красивый рот; глаза под нахмуренными бровями казались черными.

– Действительно забавно, – сказал он.

– О. Привет. Пришли проводить меня обратно, милорд? – сказала Волета, а по затылку пробежали мурашки от страха. Принц захлопнул дверь прежде, чем она успела остановить его. – Или пытаетесь пустить слухи?

– Ты когда-нибудь страдала от любви? – сказал принц, проводя рукой по нарядам, висевшим на вешалках. Ей не хватало места, чтобы обогнуть его и добраться до двери. Может, если заманить его немного дальше… – Когда-то в юности я знал молодую леди по имени Корделия Танталус. – Он произнес это имя так, словно речь шла об экзотической пряности. – Я влюбился в нее по уши. Тосковал по ней долгие годы. Ее родители были друзьями моих родителей, так что мы росли в компании друг друга. Она была красива, умна и сообразительна. Она называла меня своим доверенным лицом. Она сидела у меня на коленях, как будто я был ее любимым креслом, и рассказывала мне о своих увлечениях другими мужчинами. – Принц поднял шелковый рукав висевшей блузы и прижал к щеке. Сквозь стены гримерной проникали грохот и трели оркестра. Представление продолжалось. Звезды в рамах задребезжали на стенах, словно от волнения. Волета сделала еще шаг назад. – Она заставила меня называть ее Кори, как будто была моей сестрой. Она мастерски издевалась надо мной, переходя от холодной привязанности к теплому флирту и обратно. Она могла сказать, что любит меня, но я знал, что это означает прямо противоположное.

Делая вид, что внимательно слушает, Волета медленно отодвинулась в сторону в надежде получше нацелиться на дверь. Она должна была это предугадать. В стремлении увидеть Марию она неправильно истолковала ловушку. Она чувствовала себя полной дурой из-за того, что позволила загнать себя в угол. Она могла бы позвать на помощь, но никто не услышит ее из-за закрытой двери, под грохот оркестра.

Принц Франциск рванулся к ней, и Волета отскочила назад, задев туалетный столик.

– И все же я надеялся, терпел и страдал, веря, что однажды она проснется и поймет, что предполагаемый брат больше всего на свете хочет быть ее любовником. – Он протянул руку через плечо Волеты и вытащил из вазы перо. – Так продолжалось много лет: мне не хватало мужества быть откровенным, она не могла полюбить меня из чувства приличия.

И вот однажды, вскоре после моего семнадцатого дня рождения, я обнаружил, что стою на бушприте воздушного корабля отца, сжимая шарф, который стащил с ее шеи, пока она спала. – Он пером погладил себя под подбородком. – Я чувствовал себя таким никчемным негодяем! У меня не было права появляться на свет. Моя голова была полна саморазрушительных мыслей. Если я не могу обладать ею, то отдам себя пустоте! Затем, пока я представлял себе, какой кратер оставлю в земле, налетел порыв ветра и вырвал из рук ее шарф. – Принц помахал страусиным пером, а затем коснулся пушистым концом кончика носа Волеты. – Ветер не спрашивал, может ли он это сделать. Не сказал «пожалуйста» или «спасибо». Ветер просто пришел и забрал, что хотел.

– Мы пропустим представление, милорд, – сказала Волета.

Он сделал вид, что не слышит.

– Ветер не надеется, не завидует и не злится. Он прозрачен. Он такой, какой есть. – Он протянул руку и погладил ее по голове над ухом, прижимаясь к ней всем телом. – Я ветер, Волета, а ты – мой экзотический маленький шарф. И я унесу тебя, куда мне заблагорассудится.

Она пристально посмотрела на него непоколебимым взглядом:

– Франциск, я выдувала из своей задницы ветры покрепче.

А потом вмазала коленом с такой силой, что у принца перехватило дыхание.

Он согнулся пополам, опустив голову и хрипя от боли. Она схватила со стола пудреницу и разбила о его затылок. Шлейф талька взметнулся вверх, когда принц схватился за голову и отшатнулся назад. Облако пудры пронеслось по полу и поднялось вдоль стен, скрывая вешалки и ревнивые взгляды мертвых звезд. Когда они оба закашлялись, вдалеке послышался приглушенный стук литавр.

Бледная, как статуя, Волета вскочила на туалетный столик и ударила ногой побелевшего принца. Она задела его ухо, и от удара над головой Франциска поднялось облачко талька. Оглушенный ударом, он все же оказался достаточно быстр, чтобы поймать ее за ногу. Он крутанул ее так, что она упала лицом вниз на стол. Волета рухнула среди баночек и щеток с криком отчаяния и боли. Он схватил ее за подол платья и потянул, пытаясь стащить с возвышения на пол. Она ударила его свободной ногой, попав каблуком в живот.

Принц попятился среди плащей, взметнув густое облако пудры.

Волета вытерла испачканное мукой лицо; из глаз текли ручьи слез.

Она швырнула в туман керамическую баночку с румянами и услышала, как та бесполезно ударилась о стену. Она бросила еще один горшочек с косметикой и услышала звон разбитого стекла. На пол с грохотом упала рама от картины.

Поняв, что облако дает ему укрытие, принц попытался еще больше всколыхнуть пудру. Он встряхнул плащи и разгонял туман, пока воздух не стал белым и непрозрачным, как простыня. Волета атаковала дымовую завесу, швырнув горшок с синими тенями для век, серебряный гребень, позолоченную щетку и все, что попадалось под руку, нацеливаясь на звук хлопающих накидок и грохочущих вешалок. Ей показалось, что она попала в цель раз или два, хотя в этом хаосе трудно было сказать наверняка. Она схватила тяжелую стеклянную вазу, разбросав повсюду страусиные перья, и подняла ее над головой.

Принц выскочил из облака пудры, схватил ее за талию и прижал спиной к зеркалу. Она выпустила вазу из рук, та покатилась по его спине и треснулась об пол. Не обращая внимания на вспышку боли в позвоночнике, Волета ухватила голову Франциска под мышку. Она потянулась и изо всех сил прижала его шею к своим ребрам. Он попытался приподнять ее, воздеть руки, чтобы добраться до нее, но она закинула ногу ему на спину, перераспределяя вес; прижала его руку к боку. Он запыхтел от досады и растущей тревоги. Казалось, он не ожидал такой драки. Он использовал неуклюжую тактику хулигана, который выиграл больше сражений благодаря внезапности и запугиванию, чем умению. Она чувствовала его панику, его судорожное дыхание, дрожь его рук и знала, что будет сжимать его горло, пока он не потеряет сознание, сжимать, пока он не станет фиолетовым, потом синим, потом снова белым. И только тогда она подумает о том, чтобы отпустить его.

Двуствольный пистолет размером не больше ладони, казалось, появился из ниоткуда, хотя Франциск, должно быть, вытащил его из кармана. Принц вслепую помахал пистолетом над своей пойманной в ловушку головой, пытаясь прицелиться в нее, а она выгибалась, увертываясь. Первый выстрел расколол воздух, оглушив обоих. Грохот оркестра показался приглушенным гулом.

Пуля малого калибра пробила звезду в зеркале позади ее головы. Дуло добавило горьковатый запах дыма к сладко пахнущему облаку, окутавшему комнату.

Вцепившись в его голову, как в упрямый сорняк, она гадала, что напишут утренние газеты. «Прыгающая Леди душила принца, пока тот не обгадился».

Оставалось лишь надеяться, что это войдет в моду.

Волета не услышала второго выстрела, не увидела его и не почувствовала, как пуля пронзила ей голову.

А потом не стало ни комнаты, ни света, ни ее самой.

Глава тринадцатая

Только те, кто рано ложится спать, верят в счастливый конец. Мы, ночные совы, понимаем, что счастье не обретается в финалах. Оно живет в предвкушении, в шумном веселье и в банальных приветствиях. Конец всегда печален. Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»
Полчаса назад Энн Гоше пыталась решить, стоит ли говорить своей подопечной что-нибудь об ужасной нехватке самоуважения. Леди позволяла принцу гладить себя, как любимую собаку. Но затем, едва Ирен и Реджи ушли, чтобы найти и привести в чувство Волету – бедняжка! – принц, казалось, потерял всякий интерес к Ксении. Он отпустил ее руку, словно дохлую рыбу, и пошел к бару, чтобы наполнить бокал. При этом налил себе не из того же графина, что весь предыдущий вечер, а вытащил из-за стойки какую-то покрытую пылью редкость. Он плеснул медового цвета жидкость в бокал и вдохнул аромат, как будто нюхая розу.

Ксения погналась за ним, смущенная внезапной переменой его настроения, но тем не менее твердо решив не упускать добычу.

– Теперь, когда мы одни, ваше высочество, можете сказать, что на самом деле думаете об этой забавной маленькой иностранке. Она просто шок, не так ли? Всегда одевается так, будто собирается на собственные похороны. С трудом держит вилку и ужасно флиртует. Я видела, как она целовалась с дюжиной мужчин с тех пор, как приехала сюда.

– А вот и нет, – сказал принц Франциск, улыбаясь и потягивая бренди. – Но я понимаю, почему она вам не нравится. Она – соперница, а вы не очень-то готовы к соревнованиям, не так ли? Маркиз уже много лет проматывает ваше наследство. О, как бы мне хотелось взглянуть на его бухгалтерские книги!

Оскорбление задело Ксению за живое – она вздрогнула и побледнела.

– Все эти пышные вечеринки через некоторое время начинают отдавать отчаянием, не так ли? И ему до сих пор не удалось найти супруга для дочери. Сколько тебе сейчас, Ксения, двадцать пять – двадцать шесть лет? Тридцать уже не за горами! – Он оперся локтями о стойку бара и обратился к ней небрежно, безразлично, как будто к младшей сестре. Ксения скорчила гримасу отчаяния. – Тебе никогда не казалось, что твоя жизнь – это воздушный шар с дыркой? Ее не найти, но ты слышишь шипение и чувствуешь, как судно идет вниз, вниз, вниз. – Он взболтал алкоголь по стенкам бокала. – На самом деле Реджи – далеко не худший вариант для тебя. Сдается мне, ты должна радоваться возможности заполучить эрла.

Нижняя губа Ксении задрожала, а глаза остекленели от слез, но принц не пощадил ее чувств. Поняв, что все усилия потрачены впустую, девушка поплелась к перилам балкона и повисла на них, словно обиженный, переутомленный ребенок. Принц наблюдал за ней, слегка позабавленный.

Мгновение спустя Реджи вернулся из холла, запыхавшись, но быстро взял себя в руки. Пригладил жидкую челочку, дыхнул в ладонь, проверяя, не кажется ли дыхание кислым. И подошел к Ксении, решив попытать счастья еще раз. Та нашла в себе силы улыбнуться несчастному эрлу, который, по крайней мере, был лучше графа.

Реджи объявил, что с Волетой теперь все в порядке – она полностью пришла в себя. Холодный воздух мехового охладителя сотворил чудо. Леди Контумакс решила отправиться на встречу с Сиреной и взяла с собой чудовищную гувернантку.

– О, я так рада, – сказала Ксения, хотя вид у нее был несчастный.

Принц опрокинул в себя остатки памятного напитка, как человек, собирающийся с духом. Он вытащил из жилетного кармана второй деревянный жетон-пропуск за кулисы, подбросил, щелкнув по нему большим пальцем, и поймал на лету.

– Ну ладно, Реджи, – сказал он. – Пора погреть руки у костра, который мы развели. – Принц хлопнул друга по спине, отодвинул занавес и исчез.

– Наконец-то мы одни, миледи! – сказал Реджи, беря Ксению за руку.

Он влажно поцеловал ее, и она послушно захихикала.

Никем не замеченная и забытая, Энн проследила взглядом за принцем, когда тот вышел из-под крыльев большой совы. Гувернантка нахмурилась. Вся эта ситуация ужасно беспокоила ее, хотя долго размышлять о причине беспокойства не пришлось, потому что Ксения засыпала ее дюжиной мелких просьб.

– Энн, не могла бы ты освежить наши напитки, пожалуйста. И налей так, как это делает папенька. Мне нравится с чуть большим количеством лайма. И можешь что-нибудь сделать с этим светом? Он слишком яркий и жесткий, не так ли? Разве нельзя чуть приглушить лампы, чтобы эрлу не пришлось щуриться? У вас такой великолепный лик, милорд! Я могла бы смотреть на вас весь день. А конфеты здесь есть? Я бы с удовольствием съела конфетку. Не могла бы ты заглянуть за барную стойку, Энн? Да, вишенка сойдет. Я люблю вишни в сиропе, а вы, милорд?

Пока эрл и госпожа флиртовали, Энн весь антракт металась по ложе, все больше беспокоясь. Только когда эрл заткнул рот Ксении шквалом шумных поцелуев, у Энн появилась возможность посидеть и подумать. У принца всегда было два жетона, но он послал Волету на встречу с Сиреной одну. Почему? Чтобы леди чувствовала себя непринужденно? Конечно же нет. Чтобы разлучить ее с Ирен? Логично. Тот факт, что Волете стало плохо, казался слишком удобным для принца – ведь иначе Ирен никогда бы не выпустила его из поля зрения и у него не появилась бы возможность воспользоваться вторым пропуском. Если, конечно, Волета и впрямь упала в обморок. Возможно, первый капельдинер был вынужден прервать вечер новостями о внезапном недомогании Волеты – ложью, единственной целью которой было выманить Ирен. Предполагалось, что гувернантка не может сопровождать хозяйку за кулисы. Так почему же Ирен не вернулась? Где она? Ирен никогда бы не позволила принцу воспользоваться своим пропуском, если только…

Энн вскочила, осознав, что произошло. Изо всех сил скрывая испуг, она подошла к Реджи и Ксении, воркующим у перил.

– Простите, леди Ксения, а не пойти ли нам проверить вашу гостью?

Ксения ошеломленно посмотрела на Энн:

– Не глупи, Энн. Разве ты не видишь, что я разговариваю с эрлом?

Губы эрла скользили по ее шее, как улитка по садовой стене.

– Миледи… – начала Энн, но леди Ксения оборвала ее:

– Ты мне не мать!

Терпение Энн лопнуло.

– Послушай, избалованная девчонка, или ты сейчас же пойдешь со мной и бросишь этого слюнявого пса, или я уйду одна, и ты никогда больше меня не увидишь.

Реджи поднял взгляд, демонстрируя влажные щеки; его раздражение смягчалось похотью. Похоже, он решил позволить леди самой разобраться с прислугой.

Ксения закашлялась от возмущения и наконец выпалила:

– Не смей так со мной разговаривать! Ты всего лишь горничная! Я расскажу папеньке, что ты натворила. Он вышвырнет тебя на улицу!

Энн смотрела на свою подопечную с жалостью. Ее привязанность наконец-то иссякла.

– Леди Ксения, – проговорила она. – Надеюсь, через год вы все еще будете довольны своим выбором. Я же в своем точно не разочаруюсь.



Выйдя в коридор, Энн услышала глухой стук. Она последовала на звук барабанного боя по изогнутому коридору, вдоль которого с обеих сторон тянулись выветренные каменные вазы и испачканные мелом занавески, прикрывающие входы в другие эксклюзивные ложи. Она наткнулась на того же худого, как метла, капельдинера, который пришел за Реджи, – теперь он стоял перед дверью, покрытой сталью и отделанной перфорированной кожей, которая вела в меховой охладитель. Он весь вспотел, выпучил глаза и едва мог смотреть на Энн, когда она остановилась перед ним, уперев кулаки в бока.

– Вынужден сообщить, что в меховой комнате бродит обезьяна, мэм, и вам туда нельзя, – сказал капельдинер.

– Послушай, я собираюсь открыть эту дверь. Это не подлежит сомнению. – Дверь за ними яростно громыхнула, и юноша подпрыгнул. – Вопрос в том, хочешь ли ты быть здесь, когда я это сделаю?

Почти не раздумывая, капельдинер с нескрываемой поспешностью удалился по коридору.

Энн постучала ногтями по дверце охладителя и громко проговорила в шов:

– Ирен, дорогая! Это я, Энн. Сейчас я открою дверь. Пожалуйста, не раздави меня!

Она на миг прислушалась и, ничего не услышав, отодвинула задвижку на двери и распахнула ее. Наружу вырвались клубы холодного воздуха. Ирен стояла, тяжело дыша, посреди тусклого чулана для меховой одежды, окруженная великим хаосом из пальто, палантинов и вешалок, свидетельствующим о ее недавнем буйстве.

– Где он? – рявкнула Ирен. – Где этот грязный эрл?

– Сейчас для него нет времени. Принц Франциск отправился за Волетой. Я не знаю, что он собирается делать, но уверена, что это нехорошо.

– Как попасть за кулисы? – спросила Ирен, входя в теплый коридор.

– Не имею ни малейшего представления. – Энн заметила, что рукава униформы Ирен разорваны на локтях.

– А где тот парень в шляпе?

– Капельдинер? Убежал.

Застонав от ярости, Ирен оторвала рукава от платья и бросила на ковер. Намереваясь также разорвать тесную юбку, она ухватилась за нее в районе бедер и нащупала комок механического мотылька Сфинкса.

Откровение рассекло туман ярости: если мотылек нашел маленькую луну внутри раскинувшегося города, не отыщет ли он ее и в сумрачных коридорах «Виванта»?

Ирен осторожно извлекла из кармана хрупкий цилиндрик, а Энн смотрела на него, пораженная внезапным спокойствием подруги. Ирен повернула голову механизма, пока тот не издал тихий щелчок, и его крылья развернулись. Крылья с узором пейсли двигались медленно, словно пробуя воздух на вкус.

– Наверное, это прощание, – сказала Ирен, оторвав взгляд от заводного насекомого и посмотрев на Энн.

Маленькая гувернантка наклонилась, взяла подол юбки Ирен и ловко разорвала его по шву до самого бедра.

– Ну вот, теперь ты можешь бежать, – сказала Энн, уклоняясь от взгляда Ирен, очевидно скрывая чувства. – Как легко отменить целый день работы!

Все еще вытягивая ладонь, на которой лежал проснувшийся мотылек, Ирен наклонилась и потянула Энн за подбородок полусогнутым пальцем с огрубелой костяшкой. Энн подняла голову и улыбнулась через силу.

– Мне кажется, тебе было хорошо, – сказала Ирен.

Энн закашлялась слезливым смехом и обвила руками шею амазонки.

Мотылек выпрыгнул из руки и, подпрыгивая, полетел по изогнутому коридору.

Женщины расстались, и Ирен бросилась бежать.



Швейцар за кулисами заерзал на табурете. Он опять отсидел ногу.

Было время, когда он наслаждался музыкой, выискивал вечерние спектакли и хранил программки в маленькой шкатулке под кроватью; время, когда у него было мнение о том, убил ли вальс каденцию и следует ли выдавать этюд за мелодичный рефрен, и это мнение он отстаивал на мягком диване в каком-нибудь салоне до самого рассвета.

Но это было еще до того, как ему пришлось сесть на жесткий табурет за кулисами «Виванта». Он обнаружил, что слушать музыку через стену – все равно что целовать женщину через стекло. Это не приносило никакого наслаждения и оставляло после себя лишь ощущение пародии – нелепой и отвратительной. Необходимость мириться с избалованными музыкантами и их титулованными посетителями только усугубляла эстетическую травму своей оскорбительностью.

Две вещи удерживали его в здравом уме – ватные тампоны, затыкающие уши, и вечерняя пресса, занимавшая взгляд. Эта комбинация превращала мучения в однообразие, которое, по крайней мере, можно было стерпеть.