Я навалился на него всем телом, крепко стиснув обеими руками. Благодаря этому он не смог нанести мне второй удар или убежать из павильона.

Вскоре появилась инспектор Мадариага в сопровождении двух полицейских. С разбега перепрыгнув через прилавок, она направила пистолет на Хуана де ла Куэсту, целясь ему в голову:

– Хуан, отойдите от Унаи. Вы задержаны.

59. Беглянка

1976 год

Ты возвращаешься в особняк Оливьеров, зная, что это последний раз, когда тебе пришлось переступить порог этого дома. Ты должна бежать. Дон Касто, разумеется, устроит все так, чтобы судья проигнорировал доводы о том, что это была необходимая самооборона.

В доме никого нет: Кармен ушла в кино, дон Касто – на дружеских посиделках в «Сиркуло Виториано», а маленький Нико еще не вернулся из своей школы Саградо Корасон.

Есть, однако, одна свидетельница: горничная. Она видела, как ты вошла в дом, и ты специально спросила у нее про Диего. Теперь его имя обжигает тебя, и ты знаешь, что так будет всю твою жизнь: ты убила его, он уже никогда не станет главой семейства, почтенным патриархом, к роли которого готовила его судьба, – и именно ты лишила его этого будущего.

Ты садишься на свою кровать, обхватив колени, и плачешь по нему, по тому Диего, каким он когда-то для тебя был. Ты оплакиваешь его поцелуи и его мечты, в которых он представлял себя Оливейрой, гуляющим по Парижу, куда вы с ним так и не отправились. Вместо этого он предложил отвезти тебя на аборт в Лондон.

Перед твоими глазами все плывет, как в тумане, и все происходящее кажется тебе сном.

Ты идешь в ванную, которую вы делите на двоих с Кармен, и у тебя начинается приступ рвоты. Тебя выворачивает снова и снова – настолько сильно, что ты начинаешь бояться за ребенка, словно он может вылететь у тебя через рот; ты боишься, что убьешь и его тоже. Ради него ты заставляешь себя успокоиться. Ради него ты продолжаешь действовать. И понимаешь, что ни в коем случае не должна допустить, чтобы он родился в тюрьме. Ты не хочешь, чтобы его забрали у тебя после рождения. Не хочешь, чтобы он рос в приюте.

Однако, пока он рядом с тобой, со всем твоим криминальным прошлым, ты не сможешь защитить его от человеческих законов.

Он заслуживает другой жизни – лучше, чем твоя. Заслуживает лучшей матери, чем та, что была у тебя.

Эти мысли выводят тебя из оцепенения, ты открываешь кран, умываешься и смотришь на себя в зеркало. От удара прикладом у тебя опухла щека и рассечено веко. Вокруг глаза расплылся фиолетовый кровоподтек. Кровь уже засохла. Ты осторожно оттираешь ее и наносишь макияж – лицо по-прежнему остается деформированным, но, по крайней мере, синяк удается кое-как замаскировать.

Теперь ты кажешься старше, как будто тебе не девятнадцать лет, а уже целых сто. Ты старуха, прошедшая через все этапы своего жизненного пути: потерю невинности, любовь, беременность, смерть, предательство, изгнание, наказание. И вот теперь пришло время бегства.

Ты входишь в спальню дона Касто, собираясь забрать с собой «Черный часослов». Он стоил жизни сестре Акилине… Пришла пора ему покинуть логово злодея.

Однако под подушкой на этот раз нет никакой книги. Внутри у тебя все холодеет. Если дон Касто убрал часослов из своего тайника, возможно, он заподозрил, что ты его обнаружила.

И ты вдруг понимаешь, что всего днем ранее мысль об этом заставила бы тебя дрожать от ужаса перед последствиями. Однако теперь твоя ситуация настолько серьезна, что подозрения дона Касто уже не имеют никакого значения. Ты спускаешься по лестнице в подвал, чтобы забрать из мастерской свои принадлежности и материалы, необходимые для изготовления подделок: это позволит тебе продержаться какое-то время, пока ты не найдешь себе легальную работу. Так, как ты собиралась сделать год назад, когда Оливьеры набросили на тебя петлю, подчинив своей воле, а ты лишь покорно наблюдала за всем этим, парализованная, словно олень, ослепленный фарами автомобиля на ночной дороге.

Ты забираешь папку со всеми накопленными форзацами, свои резаки и кисточки, а также почти законченный экземпляр – великолепный псалтырь, над которым ты работала в последнее время. Неизвестно, удастся ли тебе найти покупателя, но ты не намерена оставлять дону Касто возможность еще раз воспользоваться плодами твоих трудов. Помимо всех принадлежностей, ты берешь также свой фотоаппарат – это самое главное в твоем плане. Даже не для того, чтобы спастись, – в этом ты не уверена. Однако ты столько раз перечитывала «Графа Монтекристо» и слишком хорошо знаешь: чтобы отомстить, нужно долго жить рядом со своим врагом – узнать, что может его уничтожить, и устроить это. Подготовить развязку.

Твои деньги всегда хранились у Микаэлы, ты никогда не держала их в особняке Оливьеров. Именно к ней тебе предстоит теперь отправиться. Ты складываешь все свои вещи в охотничью сумку Диего, собираешь волосы в пучок, как у Кармен, и надеваешь ее одежду.

Твоя подруга Микаэла тем временем сидит за пианино в своей квартире, готовясь к прослушиванию в консерватории. Ее отца, как всегда, нет дома.

Ты настойчиво нажимаешь на кнопку звонка, Микаэла выглядывает и, увидев тебя, тотчас распахивает дверь.

– Проходи, – бормочет она и поспешно увлекает тебя за собой, чтобы поскорее закрыть дверь. – Что случилось?

– Я не могу рассказать тебе, что произошло, – иначе ты станешь моей соучастницей, а я не хочу разрушать твою жизнь. Я заберу чемодан со своими деньгами, и сегодня же вечером мне нужно уехать в Вильяверде.

– Ты наконец-то сбежала от Оливьеров?

– Вроде того.

– Если нужно, я отвезу тебя в Вильяверде, но ты можешь остаться и в нашем доме в Бахаури. Там стоит наша старая машина, ты можешь ездить на ней в Вильяверде. В будние дни если ехать через буковые рощи, то никто тебя там не увидит. Кстати, отец сейчас уехал по делам, так что я сегодня ночую одна. Хочешь, останусь вместе с тобой?

– Я не могу впутывать тебя в это дело, Микаэла, это слишком серьезно. Просто отвези меня в Бахаури.

К счастью, ее машина припаркована на тихой улочке и уже почти стемнело. Вы осторожно выходите, стараясь никому не попасться на глаза. Микаэла собрала тебе в чемодан одежду и другие необходимые вещи.

Во время вашей поездки по уже хорошо известной тебе извилистой дороге вы только и делаете, что вспоминаете ваши школьные истории, дни рождения и праздники Белой Девы. Вы безудержно хохочете – вероятно, осознавая, что этот этап жизни подходит к концу и неизвестно, увидитесь ли вы когда-нибудь снова.

Вы подъезжаете к дому в Бахаури с выключенными фарами, и ты предпочитаешь сначала обходиться без света. Только закрыв все ставни, соглашаешься зажечь свечу, чтобы не упасть в темноте с лестницы.

Микаэла прощается с тобой молча.

Вы с ней придумали план, и ты знаешь, как сможешь связаться со своей подругой, не подвергая ее опасности: ты понимаешь, что дон Касто теперь самый опасный человек на свете и что он поднимет весь город на поиски убийцы своего наследника.

Это был самый тяжелый день в твоей жизни, но в то же время ты не чувствуешь себя одинокой – тебя успокаивает, когда ты гладишь свой растущий живот, думая о том, что там растет твой ребенок и теперь вас двое.

Ты выжидаешь время, пока Гаэль со своими родителями поужинают и лягут спать: тебе нужно обязательно поговорить с ним этой ночью.

Затем открываешь свой чемодан, где лежат деньги, одежда Микаэлы и материалы, взятые из мастерской. Берешь папку с вырезанными из книг форзацами и начинаешь перебирать их один за другим, чтобы оценить, сколько их осталось в твоем распоряжении.

…И между двумя форзацами вдруг обнаруживаешь письмо.

Письмо, написанное сестрой Акилиной и адресованное тебе.

60. Калибан

Май 2022 года

Я во второй раз, меньше чем за двадцать четыре часа, оказался в отделении неотложной помощи – и все по милости Хуана де ла Куэсты. К счастью, у меня была не такая большая кровопотеря, как у моей мамы, так что мне на память остался лишь очередной шов, а также указание соблюдать покой в течение нескольких дней.

Теперь, когда Калибан наконец задержан, действительно можно позволить себе отдохнуть.

Я позвонил в Вильяверде и рассказал обо всех последних событиях, лишь вскользь упомянув о своих ранениях, как о легких царапинах, полученных при задержании. Меня слишком мучило чувство вины, когда я видел, как беспокоятся за меня Альба, Герман, дедушка и Эсти.

Я знал, что мне придется давать еще много объяснений по возвращении, но мне было легче нести свой груз самому. Это была моя одержимость, я не хотел втягивать их в свой хаос – и в то же время понимал, что, как всегда, опять это сделал. Возможно, именно поэтому я не мог избавиться от чувства вины, зная, что все это повторится снова и снова. Несмотря ни на что. Если б Калибан вдруг позвонил мне опять и стал б шантажировать меня моей мертвой матерью, то я вновь, бросив все, отправился бы на поиски того, что он от меня требовал.

Менсия дала мне время немного прийти в себя, чтобы я смог присутствовать на допросе.

Во время разговора Хуан де ла Куэста сидел все время с опущенной головой. Это был плохой знак: он упорно избегал зрительного контакта. Преступник полностью закрылся – дело не обещало быть легким.

– У нас целый список обвинений, которые будут вам предъявлены: попытка убийства, нападение, кража из Института Сервантеса, – начала инспектор.

– Я ничего не крал из Института Сервантеса. У вас нет никаких доказательств.

Мы с Менсией переглянулись. Запись с камеры видеонаблюдения за тот день, как мы и боялись, оказалась удалена, и восстановить ее было невозможно. Как бы то ни было, в нашем распоряжении были также записи с других камер, и мы искали свидетелей, видевших Хуана де ла Куэсту в этот промежуток времени.

– Так, значит, вы отрицаете, что завладели «Черным часословом» Констанции Наваррской?

– Я никогда не видел этот экземпляр и тем более не держал его в руках, – уверенно заявил он, не поднимая глаз.

– У нас есть две записи голоса, хотя и искаженного модулятором; мы сравним его с вашим. Если лабораторией криминалистической акустики будет установлено совпадение голоса, у нас появится основание для обвинения вас в похищении и вымогательстве. И пойдем дальше: похищение трупа Габриэлы Милтон…

Хуан де ла Куэста не дал Менсии договорить.

– Для чего мне похищать чей-то труп? – оскорбленно воскликнул он.

Впервые за все это время Хуан поднял голову, и эта реакция была настолько спонтанной и полной ярости, что мы с Менсией вздрогнули от неожиданности.

– Как насчет убийства Эдмундо и Сары? Это вы тоже будете отрицать?

– Да, я отрицаю. Я все отрицаю, – коротко отчеканил он, неподвижно уставившись на поверхность стола.

С этого момента Хуан де ла Куэста больше не произнес ни звука.

После почти часа безуспешных попыток чего-то от него добиться – когда все наши вопросы натыкались на безмолвную стену, словно сидевший перед нами человек впал в летаргический сон, – мы покинули допросную, чрезвычайно разочарованные.

– Пока он будет находиться в изоляторе временного содержания – до суда за попытку твоего убийства. Но остальное, боюсь, нам еще нужно будет доказать. Он явно не намерен сознаваться ни в одном из преступлений, по которым мы собираемся предъявить ему обвинения.

– Да, знаю, – ответил я, но моя голова в этот момент была занята другим. Я пытался понять, что означала та инстинктивная реакция Хуана де ла Куэсты при упоминании о похищении тела. – В любом случае нам нужно сейчас кое-куда вместе съездить. Мне кажется, я знаю, где он спрятал «Черный часослов».

61. Навигационная карта

1976 год

Дорогая Итака!

Я знаю, что рано или поздно ты найдешь эту навигационную карту.

Здесь я сообщу тебе то, что всегда от тебя скрывала: координаты твоего прошлого и координаты твоего будущего. Ты этого заслуживаешь.

Мы никогда не рассказывали тебе, при каких обстоятельствах ты попала к нам. Это было как в сказке Христиана Андерсена, типичная история девочки-сироты. Младенец, подброшенный в разгар самой суровой зимы под двери холодной монашеской обители…

Мать Магдалена не хотела тебя оставлять.

Мы ведь не были сиротским приютом.

Разумеется, не были.

Однако под твоей закоченевшей от холода спиной обнаружилась «Одиссея». Причем не обычная «Одиссея», а редчайшая инкунабула, издание Гомера, вышедшее из типографии в Тревизо, города в Венето: печатник Россо де Верчелли, книга с колофоном, датированная 1483 годом. Первые шаги книгопечатания, как ты теперь знаешь, почти ручная работа. Готический шрифт. Текст в одну колонку. Без экслибриса. В прекрасном состоянии. Корешок с тиснением и рельефным узором. Без грибка, без следов сырости, все страницы в наличии, без повреждений.

То, что тебя подкинули к нам, было не мольбой о помощи – это был обмен.

Младенец за ценный экземпляр.

Я не раз уже прежде спасала школу от закрытия, а нашу общину – от развала и краха. Крыша в нашем здании нуждалась в срочном ремонте, на что у нас совершенно не было денег.

Я убедила мать Магдалену, и она уступила.

Имя для тебя выбрала я.

Твою фамилию – она.

Я знаю, что ты стыдишься своей фамилии. Я дам тебе один адрес. Это мой надежный контакт. Там тебе сделают удостоверение личности, поддельное свидетельство о рождении и паспорт. Выбирай на свое усмотрение. Это будет стоить дорого, но у тебя достаточно денег, чтобы заплатить.

Мне стыдно в этом признаться, но мы тебя нигде не зарегистрировали, твоя учеба в школе не была официально оформлена. Твоего имени нет ни в каких официальных документах: мы с матерью Магдаленой не раз серьезно спорили по этому поводу во время твоего детства, когда ты была вундеркиндом и мы возили тебя в эти изматывающие турне. Сейчас я прошу у тебя за это прощения: я считала, что это полезно для твоего развития, и хотела таким образом держать тебя подальше от матери Магдалены, но я была не права и слишком много от тебя требовала. Я лишила тебя детства.

Увы, я не была для тебя хорошим учителем.

Я дала себе слово, что открою тебе весь мир, но не смогла ничего сделать, когда ты оказалась заперта в последние годы в стенах школы.

Мать Магдалена была непреклонна.

Когда случился этот скандал в Школе искусств и ремесел, речь шла о том, чтобы выгнать тебя из школы. Директриса долго и терпеливо ждала, когда ты совершишь какой-нибудь проступок. Не вини себя в этом: ты не сделала ничего дурного. Это была просто жизнь, приоткрывшая перед тобой свои двери. Бунтарство, любовь. Свобода.

В тебе все проявляется с большей силой, тебе нужно хорошо знать себя и уметь контролировать – врагов у тебя в твоей жизни будет предостаточно. Они всегда есть у людей с таким талантом, как у тебя. Они будут подбираться к тебе поближе, проникать в твою жизнь, чтобы потом пользоваться плодами твоего дара.

Ты должна научиться распознавать таких людей и избегать их. Не позволяй им оставаться в твоей жизни. Иногда тебе будет казаться, что избавление невозможно. Это не так: ты всегда сможешь сбежать.

Помнишь, дорогая моя дочь, как на занятии по естествознанию я рассказывала вам о гомеостазе?

Этот урок я вела специально для тебя, и надеюсь, ты его помнишь. Гомеостаз – это способность живых существ поддерживать стабильность внутренней среды тела. Мы обладаем всеми необходимыми механизмами для возвращения к равновесию: сон, расширение сосудов, потение. Поэтому дети просят сладости, когда им необходима энергия, или нам хочется хлеба, когда нашей крови нужны углеводы.

В жизни происходит то же самое: она обладает удивительной способностью самостоятельно возвращать равновесие. Каждый новый рассвет – это возможность собрать чемоданы или просто оставить позади жизнь, полную страданий, чтобы начать новую где-нибудь далеко, в другом городе, другой стране или хотя бы просто на другой улице. И мы можем начинать заново столько раз, сколько захотим, пока не найдем свое место, людей своего племени. Как писал Нагиб Махфуз: «Дом не там, где вы родились, дом там, где прекратились ваши попытки к бегству».

Не знаю, найдешь ли ты такое место, Итака, не знаю, существует ли оно для тебя или ты обречена всю жизнь провести в скитаниях и дом для тебя – вечное странствие.

Не бойся жить не так, как другие люди. В конце пути нет ни награды, ни аплодисментов. Не подгоняй себя под других; я вижу, что ты рождена не для того, чтобы соответствовать, а чтобы выделяться.

Моими стараниями ты выучила все языки, которые пригодятся тебе в будущем. Я познакомила тебя с необъятной классической культурой, ты много читала и по книгам знаешь обо всех превратностях судьбы, обо всех трагедиях и всех предательствах. Ничего другого в жизни ты не найдешь: сюжеты повторяются с тех пор, как стоит этот мир. Книги обладают большим могуществом, они учат и развлекают нас. В книгах есть все. Все уже написано.

Ты захочешь познать все в этой жизни, я знаю, ты это сделаешь – только помни: люди приходят и уходят, они эфемерны. У тебя всегда есть только ты сама. Ты пришла одна и одна уйдешь, как и я. Одиночество – твоя сила, дорогая моя дочь. Я была для тебя плохой матерью, не дала тебе теплоты и ласки: я не смогла оправиться от зла, причиненного мне Оливьером, и из-за этого моя душа помрачнела, а ведь когда-то я была такой веселой, живой, добросердечной девушкой… Я боялась избаловать тебя и скупилась на объятия, которые так нужны любой маленькой девочке. Можешь ли ты, закрыв глаза, в свои самые темные ночи представить меня рядом с собой, обнимающей тебя, моя дорогая дочка? Я не знаю, чего заслужила, – рая или ада. Возможно, я буду веками бродить в чистилище, и потом, я знаю, меня ждет Суд. Однако я буду заботиться о тебе и после своей смерти – часть моей души будет всегда защищать тебя. Я стану твоим внутренним голосом, который будет подсказывать тебе, что нужно делать, ободрять тебя, когда все на твоем пути будет рушиться и тебе будет казаться, что твоя война не закончится никогда.

Ты сделаешь это, Итака. Ты закончишь эту войну. Ты заберешь свои кисти и убежишь.

Под предпоследней ступенькой лестницы, ведущей в библиотеку старцев, я спрятала одеяльце и маленькую колыбельку, в которой тебя подбросили. Там были инициалы. Возможно, это поможет тебе выяснить – если захочешь – свое происхождение.

Эти вещи принадлежат тебе, и выбор теперь за тобой. Женщина, родившая тебя, очевидно, была из богатой семьи: на твоем одеяльце дорогая вышивка, и в конце этого письма я привожу список вышивальщиц нашего города, у кого могли заказать эту работу. Я составила его сразу, когда ты попала к нам, – на будущее, когда наступит момент.

Я не знаю, захочешь ли ты узнать, что заставило твою мать, твоего отца или их обоих оставить тебя у дверей школы Веракрус. Подобную «Одиссею» могли приобрести только очень состоятельные люди. При этом могу с уверенностью сказать, что в последние десятилетия ее никто не выставлял на продажу. Думаю, это было приобретение предыдущих поколений. Кроме того, человек, подкинувший ребенка, очевидно, хорошо знал меня, и ему было известно, чем я занималась, помимо преподавания в школе.

Полагаю, ты знаешь уже достаточно, чтобы выяснить происхождение этого экземпляра – если, конечно, у тебя есть такое желание. Также я записала для тебя данные библиофила, которому продала «Одиссею», – на тот случай, если когда-нибудь, может быть, ты захочешь выкупить эту книгу и у тебя будут для этого деньги.

А теперь перейдем к следующей навигационной карте – той, что будет определять твое будущее. Если ты захочешь пойти по этому пути, тебе придется заслужить это. Тебе предстоит пройти через испытания, как Улиссу в его странствиях, но это знакомство того стоит.

Да, дочка, я говорю о нашем обществе Эгерий. Они знают, что я все это время занималась твоей подготовкой, и они ждут тебя.

Я познакомилась с первой Эгерией в период своей учебы в Нью-Йорке. Тогда они искали новых Эгерий из Европы – Испании, Италии, Великобритании… Я подходила им по своим параметрам – по крайней мере тогда, когда мою жизнь еще не разрушил Касто Оливьер.

Теперь они более многочисленны, чем раньше. Впервые общество Эгерий образовалось в начале этого века на Восточном побережье США, и его членами были девушки из богатых семейств, наследницы больших состояний. Они были образованными и независимыми, прожили бурные двадцатые годы, поддерживали борьбу за эмансипацию женщин и движение суфражисток, добивавшихся для женщин права голосовать. У них были деньги, они любили литературу, искусство, живопись, музыку, архитектуру и все, связанное с творчеством. Их было пятеро, они любили и защищали друг друга, как сестры, но вся их деятельность происходила в тени. Они стояли за созданием Испанского общества Америки в Нью-Йорке, Библиотеки Моргана и десятков других учреждений.

Меня приняли в это общество в самый разгар «испанского безумия», the Spanish Craze. В те годы в США было построено пятнадцать реплик Хиральды, наиболее известная из которых до сих пор стоит в Канзасе; возводились особняки в испанском стиле, понимаемом, конечно, по-своему, а в Нью-Йорке даже была воздвигнута статуя Сида Кампеадора.

Эгерии – закулисные меценаты, женщины, имеющие влияние на происходящее в крупнейших библиотеках, известнейших художественных галереях и престижных аукционных домах. У них тоже имеются свои тени, и я со своими фальсификациями – одна из них. Иногда требуется большое количество наличности, порой приходится продавать подделку под видом ценного экземпляра – чтобы спасти, например, национальную библиотеку. За всем этим всегда стоит кто-то из Эгерий.

У тебя есть все качества, чтобы стать одной из них.

А теперь я сообщу тебе третий закон Эгерий: «Всегда отрицай то, что ты Эгерия». Именно поэтому тебе будет трудно найти их, но ты это сделаешь.

Ты можешь совершить это долгое странствие, отыскать Эгерий и присоединиться к их обществу – или следовать дальше своим путем. Мне ни у кого не доводилось встречать таких способностей, как у тебя: я видела, как ты часами могла корпеть, добиваясь нужного тона, как ты интуитивно постигала душу каждого иллюминатора, которого подделывала, как ты работала при температуре сорок градусов и даже не думала жаловаться.

Однако ты не покорная, не безвольная. Я знаю, что у тебя есть свои планы. Я просто даю тебе возможности, которые помогут тебе справляться с испытаниями ожидающей тебя жизни: возьми что тебе нужно, отложи на потом или отбрось то, что считаешь лишним.

Крепко обнимаю тебя за все те годы, когда я этого не делала,

Химена Гарай

62. Что скрывает буря

Май 2022 года

Менсия последовала за мной, не выразив особого возражения. Типография Хуана де ла Куэсты по-прежнему была открыта, и все культурные мероприятия в ней продолжались, несмотря на некоторую растерянность сотрудников.

Я провел инспектора Мадариагу на второй этаж, где находилась синяя библиотека, а за ней – кабинет Хуана.

– Думаешь, он спрятал книгу здесь, в таком очевидном месте?

– Я считаю, что Хуан страдает навязчивыми идеями, и мне хорошо известно, что люди с подобным профилем теряют связь с реальностью. Я знаю все, что он сделал, чтобы заполучить эту книгу, и я видел, как хранят свои драгоценности библиофилы: они всегда держат их при себе. Это проявление собственничества, не имеющего ничего общего с восхищением красотой экземпляра. Думаю, Хуан де ла Куэста давно вынашивал эту идею – завладеть «Черным часословом», и это был не вопрос наживы. Когда он воткнул мне в бок пуансон, я увидел в его глазах, что это очень личное дело, – но мне пока не хватает информации, чтобы понять, с чем это связано.

Менсия огляделась.

– Я вижу то же самое, что и ты, то есть ничего. Надо полагать, ты хочешь, чтобы я попросила у судьи ордер на обыск?

– В этом нет необходимости. В душе Хуан де ла Куэста ощущает себя Калибаном. Они похожи в своей одержимости. Связаны на очень глубоком уровне. Его фантазия нарисовала счастливый финал: Калибан навеки становится хранителем «Черного часослова».

– Каким образом? – спросила инспектор Мадариага.

Я подошел к гигантскому изданию «Бури», открыл его, и Менсия приблизилась ко мне. Верхняя крышка переплета оказалась даже тяжелее, чем я ожидал. Я не без труда перевернул несколько страниц, пока наконец моим глазам не предстал «Черный часослов» Констанции Наваррской.

– Книга, скрывающая другую книгу, – прошептал я.

«Черный часослов», унесший три – почти четыре – жизни, скрывался теперь под покровом бури. Внутри гигантского издания был искусно сделан вырез для тайника, где была спрятана драгоценность.

– Хуан де ла Куэста, очевидно, уже видел этот «Черный часослов» раньше. Он знал почти точный размер этого конкретного экземпляра. Думаю, за всем этим стоит какая-то история – что-то произошедшее в прошлом, – произнес я.

И наконец настал момент истины. Я повернулся к инспектору Мадариаге:

– Что ты собираешься сделать с этим экземпляром, Менсия? Подменишь его на подделку, или моя мама не успела ее закончить? Ей не хватило пигмента ультрамарина. У тебя есть кто-то, кто сможет доделать эту работу?

– Ты ошибаешься на мой счет, Унаи, – ответила Менсия, не сводя взгляда с «Черного часослова».

– Я знаю, что ты всегда была сообщницей моей мамы. Хуан де ла Куэста не лгал, когда сказал, что не похищал ее труп. Он был по-настоящему оскорблен таким предположением. У него есть свой моральный кодекс, каким бы извращенным он ни был, но похищение трупов – омерзительное в его глазах деяние. Это сделала ты – украла из морга тело моей мамы. У тебя была такая возможность, и здание тебе хорошо знакомо.

– Нет, Унаи. Все было совсем не так.

– Перестань притворяться. Я хочу поговорить с тобой и услышать твои объяснения, пока еще все это остается между нами и тобой не занялась служба собственной безопасности. Все зависит от тебя. Итак, ты позвонила мне, ты втянула меня в это расследование. Почему?

– Тебе придется довериться мне. Вот, возьми, – сказала Менсия и протянула мне какой-то маленький металлический предмет.

– Что это?

– Это ключ. Завтра я позвоню тебе и скажу, какую дверь он открывает. Ты пойдешь туда завтра вечером. Об этом никто больше не должен знать.

– И что там будет?

– Объяснение, которого ты так ждал: ты его более чем заслуживаешь.

63. Унаи

1976 год

Гаэль уже спит, когда его заставляет проснуться неожиданный стук в окно.

Он надеется, что это просто какая-то ночная птица – ему хочется как следует выспаться к предстоящему дню. Он обязательно должен поехать в Виторию: ты настояла на том, что одна поговоришь с Диего о разрыве помолвки, но Гаэль хочет сам встретиться с ним лицом к лицу и все ему объяснить, хотя и подозревает, что его друг совсем не изменился: ходят слухи, что у него есть пассия в Бильбао и еще одна – в Толедо.

Раздается еще один стук, и теперь становится ясно, что это камешек. Гаэль поднимается и как можно бесшумнее открывает окно.

В кромешной темноте ночной улицы невозможно ничего разглядеть.

– Кто здесь? – шепчет Гаэль в пустоту.

– Это я, Итака, – отвечаешь ты.

У Гаэля перехватывает дыхание. Он сразу понимает, что, если ты одна, среди ночи, оказалась вдруг в Вильяверде – несомненно, произошло что-то ужасное. Дон Касто никогда бы не позволил, чтобы честное имя его внучки и будущей жены его внука оказалось запятнано слухами.

– Подожди, я сейчас спущусь.

Гаэль быстро натягивает на себя джинсы, свитер и слипоны. Спальня его родителей находится рядом с лестницей. Отец всегда спит очень крепко, но мама часто мучается бессонницей, так что он предпочитает не рисковать.

Окно расположено на высоте лишь около двух с половиной метров, и Гаэль, взобравшись на подоконник, прыгает в темноту.

– Потом тебе придется помочь мне забраться обратно, – шепчет он, поцеловав тебя. – Пойдем, в постирочной нас никто не услышит.

В Вильяверде в это время насчитывается едва сорок жителей, большинство из которых уже старики, фермеры и пастухи, не желающие бросать свою работу, тогда как их сыновья учатся в школе Хесус Обреро, а дочери ходят на курсы, чтобы стать секретаршами или швеями. Многие дома заброшены или пустуют в будние дни в ожидании выходных, когда на улицах появляются дети, играющие в резиночку, «во вкладыши» и «банду двоих». Гаэль один из немногих молодых людей, совмещающих работу в Витории с помощью своему отцу в деревне.

Постирочная находится рядом с участком отца, где они работают часами, занимаясь прополкой и сажая помидоры, латук, клубнику и кабачки. Это сооружение уже давно перестало быть местом, где женщины когда-то собирались поболтать и посплетничать с соседками, стирая простыни и темно-синие комбинезоны своих мужей, но источник с ледяной водой по-прежнему работает, и там почти всегда стоит ужасный холод, как в склепе.

Гаэль ведет тебя вниз по узким ступенькам. Через большие проемы окон виднеются очертания горной цепи, вершина Сан-Тирсо и растущая луна, белая и великолепная.

– Что произошло, Итака? Как ты здесь оказалась?

– Я не могу тебе это сказать, чтобы никого не впутывать, – если полиция будет тебя об этом расспрашивать.

Гаэль застывает на несколько секунд и в конце концов переспрашивает:

– Полиция?

– Диего мертв. Он ударил меня прикладом ружья.

Ты поворачиваешься так, чтобы свет луны попадал на твое лицо, и Гаэль видит твой опухший глаз и деформированную щеку.

– Тогда нужно идти в полицию! Это законная самооборона. Мы всё там объясним.

– Что мы там объясним, Гаэль? Что мы будем объяснять, когда пройдет несколько месяцев и станет понятно, что я беременна, не замужем и в отношениях с тобой? Они подумают, что я убила Диего, чтобы избавиться от него. Кто-нибудь захочет поверить сироте, забеременевшей от друга своего жениха, внука дона Касто Оливьера? А ты представляешь, что со мной могут сделать в тюрьме?

Гаэль не понимает, о чем ты говоришь: это совершенно новый для него мир. Этот мир, казалось бы, всегда был перед ним, но он никогда его прежде не замечал.

– Подобное уже было раньше, – продолжаешь ты, чтобы не терять времени. – Дедушка Диего разрушил жизнь семьи сестры Акилины. Ее отец – его звали Матео Гарай – был уважаемым и успешным промышленником. Однако дон Касто устроил так, что тот попал в тюрьму по ложному обвинению в мошенничестве: его доброе имя было растоптано, и через несколько недель его самого зарезали в заключении – якобы в драке, которая так и не была расследована. На самом деле это была просто расправа. Убийцы нанесли ему пятнадцать ударов своими самодельными ножами. Это была никакая не драка. На самих нападавших, как выяснилось, не было ни царапины.

– Но… из-за чего было все это?

– Из-за книги, «Черного часослова» Констанции Наваррской. Он стоит миллионы, и Оливьер жаждал заполучить его; они оба – дон Касто и отец сестры Акилины – были библиофилами. Дон Касто завладел библиотекой Гарая, когда им пришлось продать ее за бесценок. А Диего… я не хотела его убивать, но он оказался совсем не таким, каким я его считала. Он знал, что дон Касто убил сестру Акилину.

– Но разве ты не рассказывала мне, что она погибла из-за ветки, упавшей ей на голову во время бури?

– Я сбежала тогда из школы, чтобы увидеть все своими глазами. Я видела ее разбитую голову, но рядом не было никаких веток – только грязь, кровь и осколки разбитого горшка. Однако я никому не рассказывала об этой детали – меня слишком ужасала мысль о том, что кто-то мог расправиться с сестрой Акилиной таким образом. А Диего, как оказалось, об этом знал – он пригрозил, что я тоже могу получить цветочным горшком по голове, если не соглашусь сделать аборт.

Гаэль молчит, словно лишившись дара речи.

– Он хотел, чтобы ты сделала аборт?

– Диего сказал, что это был уже не первый раз, когда он отправлял женщину к врачу в Лондон. Я отказалась, но он не давал мне уйти. В руках у него было ружье, и он преградил мне дорогу, когда я сказала, что хочу разорвать помолвку. Потом он ударил меня прикладом, и я толкнула его… позади оказалось чучело африканской антилопы. Ее рог воткнулся ему в спину и прошел насквозь. Он умер, Гаэль. Диего умер, и я до сих пор не могу в это поверить.

На лице Гаэля появляется неожиданная решимость.

– Тогда я сам пойду и сдамся полиции. Я смогу выжить в тюрьме, сумею себя защитить. Тебе нельзя туда попадать, тем более в твоем состоянии.

– Ты не можешь взять все на себя. Горничная видела меня, я говорила с ней, так что теперь она, конечно, уже рассказала все полиции и дону Касто. Меня, наверное, уже ищут по всей Витории. Мне нельзя возвращаться. Именно поэтому я приехала сейчас к тебе, Гаэль. Чтобы проститься.

– О чем ты говоришь? – не понимая, спрашивает Гаэль.

– Я больше не вернусь, это невозможно. Но когда родится наш сын, Микаэла передаст тебе его. Уверена, это будет мальчик. Я хочу назвать его Унаи, на баскском языке это означает «хороший пастух». Ты рассказывал, что твой отец в детстве был пастухом, прежде чем стал заниматься земледелием.

– Да, это так.

– Наш сын будет сильным, как ты и я, пастырем душ – и он будет заботиться о тебе, когда ты состаришься. И каждый раз, произнося его имя, ты будешь вспоминать меня – наш первый разговор и ту первую подсказку, которую я тебе дала.

– Una «i». Унаи, – Гаэль напряженно сглатывает слюну. – Но я не хочу, чтобы ты осталась для меня только воспоминанием, я не могу даже представить, что тебя не будет рядом со мной. Мы оба должны растить нашего сына. Давай убежим вместе.

Ты отрицательно качаешь головой.

– У тебя есть родители; даже не думай бросить их, исчезнуть, причинить им такую боль. Ты даже не представляешь, какой подарок преподнесла тебе судьба, – я отдала бы что угодно за то, чтобы иметь любящих меня родителей. Не разбивай им сердце, они этого не заслуживают.

Гаэль согласно кивает.

– Да, ты права, я не могу исчезнуть так внезапно, ничего не объяснив им. Но я не собираюсь – ни при каких обстоятельствах – отказываться о своего сына, от нашего с тобой сына.

– Послушай меня внимательно, – говоришь ты Гаэлю, взяв его за подбородок. – Мне нужно бежать, придумать себе новую личность, стать призраком. У меня есть контакт, через который можно сделать фальшивые документы, – я всегда мечтала избавиться от своего имени и фамилии, не быть больше «подкидышем», с этим вечным клеймом, вызывающим жалость. Я хочу придумать себе семью и прошлое – какое-нибудь самое обычное, заурядное. У меня будет новая жизнь, но она не для ребенка: что его ждет с матерью-преступницей, а если меня поймают – с матерью-заключенной? Забери малыша с собой, исчезни на время из Витории, поезжай в Мадрид, как молодой вдовец с ребенком, и строй свою жизнь заново.

– Я не буду этого делать; то, что ты предлагаешь, совершенно немыслимо, – отчаянно протестует Гаэль.

– Нет, ты это сделаешь. Ради Унаи, ради себя, ради меня. Так будет лучше для нашей семьи, даже если для каждого в отдельности это не так.

Гаэль вновь возражает:

– Я не собираюсь строить свою жизнь заново.

– Пообещай мне, что ты дашь нашему сыну мать, пообещай, что найдешь добрую женщину, которая будет заботиться о нем, как о своем ребенке, – настаиваешь ты.

– Я не стану этого делать. Все равно в моем сердце будешь только ты – как это было с моих шестнадцати лет. Как я смогу забыть тебя, когда перед моими глазами все время будет наш сын?

– Мы сделаем это ради него, мы сделаем это ради Унаи. Он должен иметь семью, должен иметь маму и папу.

– Ради него, ради Унаи… Но если будет девочка, клянусь, я назову ее Итака.

– Не делай этого, с таким именем невозможно будет скрыть правду. Ты подвергнешь ребенка опасности. Дон Касто никогда не простит того, что произошло сегодня. Он легко сложит два плюс два и все сразу поймет. Если будет девочка, выбери любое имя, но только не Итака.

«Но я все равно буду тебя искать, – дает себе слово Гаэль, но не произносит этого вслух, зная, что ты будешь против этого. – Со временем, когда нам ничего не будет больше угрожать. Сын будет расти рядом со мной, я умею ждать, и как только жизнь позволит мне это, я отправлюсь искать тебя и возьму Унаи с собой. Сейчас ты думаешь по-другому, но ты будешь для него лучшей матерью».

– Куда ты собираешься бежать? – спрашивает он тебя.

– Странствие в Итаку может растянуться на всю жизнь, – задумчиво произносишь ты.

В своем путешествии ты, возможно, никогда больше не увидишь этих горных хребтов, и, может быть, тебе придется скитаться до конца своих дней. Гаэль понимает твое молчание.

– Ты – гавань судьбы.

«Ты говорила мне об этом, когда я встретил тебя», – думает Гаэль. Эту ночь вы проводите в молчании, поглаживая твой живот, где ожидает появления на свет ваш Унаи. И это последняя ночь, когда вы все трое были вместе.

Через несколько дней в пыльном почтовом ящике у входа в дом родителей Гаэль обнаруживает адресованное ему письмо. Там нет ни штампа, ни отправителя, ни подписи. Во всем этом нет необходимости.

Гаэль запоминает содержимое этого письма наизусть и каждый вечер, ложась спать, повторяет его, как молитву, до самой смерти:

Я – гавань родная,Я – остров в тумане,Но целая вечность —Дорога домой.Не стану я твердой землей под ногами,Я – имя на карте,Я – курс корабля.Вся жизнь от рожденьяЦепочка загадок,И тайной окутаноИмя мое.Никто не узнает – и так будет вечно.Пусть жить продолжаетЛегенда.

64. Фугу

Май 2022 года

Менсия позвонила мне, когда я отдыхал в гостинице. Рана в боку давала о себе знать, как только проходило действие обезболивающих. Несмотря на это, я сразу же подскочил, едва услышав звонок телефона.

– Улица Сьерпе, ты знаешь где. В двенадцать ночи. Мобильный с собой не бери и никому ничего не рассказывай.

– Менсия, я надеюсь, ты не собираешься меня подставить?

С меня уже было достаточно того, что мне чуть не проломили голову и проделали дыру в боку.

– Скорее, это я сама рискую ради тебя. Но я понимаю, что это мой долг перед тобой, тебе это нужно. Удачи, – коротко произнесла Менсия и отключилась.

Я сделал так, как она велела: никому ничего не сказал и не взял с собой телефон. Однако я написал отложенное сообщение для Альбы и Эстибалис с информацией о том, где меня можно найти: они должны были получить это послание через несколько часов после полуночи, если я не отменю его. Мало ли что могло произойти…

Я взял ключ, полученный от Менсии: как и следовало ожидать, он открывал подъезд номер три. Я поднялся по лестнице в темноте, чтобы не переполошить соседей. В квартире по-прежнему был выломан замок, и я просто отклеил ленточку с надписью «Не входить».

Я вошел в прихожую и услышал голос:

– Не включай свет. – Это был женский, незнакомый мне голос. – Пойдем в гостиную, там мы сможем спокойно поговорить.

Я пошел вперед по коридору, и женщина последовала за мной. К счастью, через большие окна гостиной проникало достаточно лунного света.

Тень предложила мне сесть на огромный диван, царствовавший в комнате. Сама она тоже села рядом со мной.

Постепенно мои глаза привыкли к полумраку, и я смог различить ее черты.

– Я же видел тебя мертвой, – прошептал я и протянул руку к ее лицу. – Я прикасался к твоей коже, твое тело уже остывало…

– Ты слышал когда-нибудь о тетродотоксине?

Я помотал головой.

– Его можно получить из некоторых рыб – например, из рыбы-ежа, обитающей в Карибском море. В Японии она известна как фугу. Этот нейротоксин приводит к мгновенной смерти из-за остановки дыхания и сердца. Однако человек, принявший этот яд в сублетальной дозе, остается парализованным на протяжении нескольких часов, с непрощупываемым пульсом, хотя и продолжает все осознавать. Это один из компонентов «порошка зомби», который используют колдуны вуду на Таити для имитации смерти. После погребения человека возвращают к жизни с помощью дурмана, или травы дьявола. У нас он известен также как «датура страмониум». Все это делается, чтобы сломить и подчинить волю «воскрешенного». Мне же нужно было просто вернуться к жизни спустя несколько часов.

– Выходит, ты приняла этот нейротоксин, чтобы разыграть передо мной свою смерть? – спросил я, все еще не в силах поверить в услышанное.

– Не только перед тобой. Габриэла Милтон должна была умереть. Тебе удалось заполучить очень точный фоторобот и раздобыть этот адрес. Ты знаешь, что я существую в серой зоне, по ту сторону закона. Я не хочу попасть в полицейскую базу данных, так что единственный выход – это свидетельство о смерти и жизнь с чистого листа.

– Значит, Менсия забрала твое парализованное тело из морга судебно-медицинской экспертизы и потом… Как она тебя реанимировала?

– Сейчас я принимаю неостигмин… и большое количество активированного угля, – улыбнулась мне Итака из полумрака.

– Я вижу, ты в этом хорошо разбираешься.

– Любопытно, что про токсин рыбы фугу я узнала из книги, которую подделывала, – так я получила один из первых своих уроков. Это был бестиарий, описывавший фауну Карибского моря. Очень скоро я поняла, что всегда буду одинокой женщиной, скитающейся по миру, и некоторые познания в химии, возможно, мне пригодятся.

– Может быть, даже станут твоим оружием, – заговорил во мне профайлер. – Ты должна многое объяснить мне этой ночью. Я хочу знать свою историю и твою историю, что заставило тебя покинуть меня и что заставило моего отца сделать моей мамой другую женщину.

– Я знаю, сегодня время пришло. Я больше сорока лет мечтала об этой встрече; можно… можно мне обнять тебя? Я держала тебя в своих объятиях лишь несколько часов – в ту ночь, когда ты родился.

Я пододвинулся к ней, и мы долго сидели молча, обнявшись. Потом наконец начался наш разговор; моя голова лежала на коленях у мамы, она гладила мои волосы и проводила кончиками пальцев по моему лицу, словно запоминая мои черты.

– Я расскажу тебе о своем детстве и юности, о тех годах, которые я прожила в Витории.

– Расскажи мне все как можно подробнее. Называй имена и фамилии. Ты до сих пор не знаешь, кто такой Калибан?

– Это Хуан де ла Куэста, вы же его задержали.

– Нет, он не совсем тот, за кого себя выдает. Он тебя знает, это что-то личное. Я хочу, чтобы ты рассказала мне все детали, которые помнишь.

– Хорошо, тогда я должна буду рассказать тебе о матери Магдалене, школе Веракрус и моей подруге Микаэле, о сестре Акилине и ее прошлом, когда она была еще Хименой Гарай, – и, конечно, о семье Оливьер. Все дело в том, что когда-то давно, много десятилетий назад, между двумя библиофилами началась война. И мы с тобой – побочные жертвы этой вражды.

И несколько часов подряд она рассказывала мне о Школе искусств и ремесел, о доне Хосе Мария и падре Ласаро, о моем отце и их необыкновенной истории любви.

– Я всегда боялась, что дон Касто выследит меня и отправит ко мне убийц, как он сделал с отцом сестры Акилины. И я не могла растить ребенка, живя такой жизнью – постоянно переезжая с места на место и меняя свою личность, все время в бегах. Я хотела, чтобы у тебя были семья и дом. И Гаэль мог тебе это дать.

– Но ты же могла вернуться. Дон Касто умер, прошло много лет. Работу наемных убийц невозможно оплатить на бесконечно долгое время.

– Да, я вернулась ради тебя, Унаи. Я всегда следила за твоей жизнью. Иногда, приезжая в Виторию, я смотрела на тебя через ограду, когда ты выходил из своей школы Сан-Виатор…

Меня тронуло упоминание об этом – так тепло стало от осознания того, что мама всегда была рядом, – но все же этого было недостаточно.

– Я имею в виду, почему ты не вернулась по-настоящему – так, чтобы встретиться со мной и открыть мне правду. Чтобы я узнал, что ты моя мама и ты жива. Рассказать мне историю, которую я имел право знать.

Она перестала гладить мои волосы, посмотрела прямо перед собой и сглотнула слюну.

– Я хотела вернуться. И это был худший день в моей жизни. Это произошло двадцатого июня. Тебе было двадцать семь лет. Ты помнишь тот день?

– Двадцатое июня? – переспросил я, пытаясь припомнить.

В конце концов меня озарило: в тот день я стал выпускником полицейской академии.

– Я приехала в Вильяверде, – начала рассказывать мама, – и сначала отправилась на кладбище, чтобы поговорить с Гаэлем: я хотела сообщить ему, что собиралась в конце концов сделать. И в этот момент вдруг появился ты. Кладбище там маленькое, ты тоже должен был меня заметить. В руках у тебя был букет полевых цветов…

– Лаванда.

– Ты был в форме, в красном берете, красной куртке и черных брюках. Меня как будто парализовало. Я не могла так поступить с тобой.

– Как поступить?

– Ты знаешь, чем я занимаюсь; у меня есть враги повсюду, во многих странах, и моя жизнь зависит от того, чтобы никогда не попасться. Как я могла взвалить на тебя груз такого решения? Ты ловишь таких людей, как я, чтобы отправить их за решетку, – это твоя работа, твое призвание.

– А ты не можешь перестать заниматься фальсификацией?

– Даже если б я это сделала, меня никогда не перестанут преследовать за прошлые преступления. Я занимаюсь этим с самых юных лет, сынок. Есть лишь несколько правил, которые я соблюдаю в жизни, и первый закон Эгерий гласит: «Никогда не попадай в тюрьму».

– Расскажи мне про Эгерий.

– Я очень мало что могу тебе рассказать. Разве что то, что Менсия станет одной из них. Сейчас я готовлю ее как наставница: она служит закону в бригаде по сохранению исторического наследия – это очень нужный нам человек. Не выдавай ее.

– Я этого не сделаю. Но неужели ты опять собираешься исчезнуть?

– Ты знаешь, что я должна это сделать.

– Но я уже не сотрудник Эрцайнцы.

– Посмотри на себя и послушай, что происходит в твоей душе. Пусть даже ты теперь и в отставке, но тебе достаточно одного звонка, чтобы снова оказаться в строю.

– Неужели мы поставим наши профессии выше наших отношений? Я хочу знать все о твоей жизни, нам столько всего нужно друг другу сказать… И пусть у нас не будет такой семейной идиллии, когда все встречают вместе Рождество и задувают свечи на торте в день рождения. Мы можем быть вместе каким-то иным образом, мы найдем способ. Даже не думай о том, чтобы снова исчезнуть, – произнес я, поднимаясь.

Мама тоже встала передо мной и поцеловала меня в щеку.

– Ты сам не понимаешь, во что ввязываешься. Я просто тебя защищаю. Так же, как сорок шесть лет назад. Не ищи меня; я буду жить под новыми документами и сменю внешность, если потребуется.

– Не делай этого, в этом нет необходимости. К тому же ты никогда не сможешь изменить свою ДНК. Во мне всегда будет течь твоя кровь.

– Унаи, сынок, твоему отцу пришлось смириться с тем, что мы не могли быть семьей. Теперь пришла твоя очередь принять то же самое.

Я смотрел ей вслед, когда она удалялась, исчезая в полумраке коридора.

Это был последний раз, когда я видел маму.

65. Документы

1976 год

Ты обращаешься к фальсификатору документов, контакты которого оставила тебе сестра Акилина. Потом ты подолгу, словно не веря своим глазам, смотришь по ночам на свое удостоверение личности, с твоим фото и твоим новым именем. Самое волнительное для тебя – разглядывать свою фальшивую семейную книгу: ты сама придумала имена для своих вымышленных родителей.

Ты скрылась из Витории, но у тебя еще осталось одно незавершенное дело: ты должна была закончить его, прежде чем можно было оставить позади свою прошлую жизнь.

На протяжении многих месяцев ты фотографировала все документы с подписями, которые заставлял тебя подделывать дон Касто. Во время его отсутствия ты отыскивала в его кабинете предыдущие счета с контактами.

Ты рассылаешь письма по указанным адресам, и все они получают анонимный конверт, отправленный из Мадрида. Внутри каждого из них содержатся фотографии договоров, счетов и накладных, которые они никогда не подписывали. Ты объясняешь, в чем состояли мошеннические схемы дона Касто Оливьера.

Обманутые партнеры немедленно обращаются в полицию. Их оказывается больше дюжины. В дело вступают лучшие адвокаты, и разражается огромный скандал.

Как в длинной цепочке домино, фишки начинают падать одна за другой, и этот процесс уже не остановить. Всплывают наружу все махинации, незаконные увольнения, не оплаченные поставщикам счета…

Микаэла сообщает тебе обо всем, что появляется в местных газетах, но в частных разговорах в Витории все обсуждается в еще больших подробностях.

Всем известно, что внук дона Касто был найден мертвым, с ружьем в руке, а его сбежавшая невеста разыскивается по подозрению в убийстве, но теперь говорят также и о другом. Некоторые школьные товарищи осмеливаются рассказать, что Диего всегда был склонен к агрессивному поведению, но о подобных случаях прежде все предпочитали молчать.