Сергей Александрович Есенин
Полное собрание сочинений в семи томах
Том 7. Книга 1. Автобиографии, надписи и др
Автобиографии и автобиографические наброски
Автобиографии
\"Есенин Сергей Александрович…\"
*
Есенин Сергей Ал‹ександрович›, сын крестьянина
* Рязанской губ‹ернии› и уез‹да›, села Константинова
* Кузьминской волости. Родился в 1895 г. 21 сентября.
*
Образование получил в учительской школе
* и два года слушал лекции в Университете Шанявского.
* Стихи начал писать с 8 лет.
* Печататься начал 18 лет.
* Книга вышла через год,
* как появились стихи, под назван‹ием› «Радуница», изд‹ание› Аверьянова 1916 г.
‹1916›
Сергей Есенин, 1922
*
Я сын крестьянина.
* Родился в 1895 году 21 сентября в Рязанской губернии, Рязанского уезда, Кузьминской волости.
С двух лет, по бедности отца и многочисленности семейства, был отдан на воспитание довольно зажиточному деду по матери, у которого было трое взрослых неженатых сыновей,
* с которыми протекло почти все мое детство. Дядья мои были ребята озорные и отчаянные. Трех с половиной лет они посадили меня на лошадь без седла и сразу пустили в галоп. Я помню, что очумел и очень крепко держался за холку.
Потом меня учили плавать. Один дядя (дядя Саша) брал меня в лодку, отъезжал от берега, снимал с меня белье и, как щенка, бросал в воду. Я неумело и испуганно плескал руками, и, пока не захлебывался, он все кричал: «Эх, стерва! Ну куда ты годишься?» «Стерва» у него было слово ласкательное. После, лет восьми, другому дяде
* я часто заменял охотничью собаку, плавая по озерам за подстреленными утками. Очень хорошо я был выучен лазить по деревьям. Из мальчишек со мной никто не мог тягаться. Многим, кому грачи в полдень после пахоты мешали спать, я снимал гнезда с берез, по гривеннику за штуку. Один раз сорвался, но очень удачно, оцарапав только лицо и живот да разбив кувшин молока, который нес на косьбу деду.
Средь мальчишек я всегда был коноводом и большим драчуном и ходил всегда в царапинах. За озорство меня ругала только одна бабка, а дедушка иногда сам подзадоривал на кулачную и часто говорил бабке: «Ты у меня, дура, его не трожь! Он так будет крепче».
Бабушка любила меня изо всей мочи,
* и нежности ее не было границ. По субботам меня мыли, стригли ногти и гарным маслом гофрили голову, потому что ни один гребень не брал кудрявых волос. Но и масло мало помогало. Всегда я орал благим матом и даже теперь какое-то неприятное чувство имею к субботе.
По воскресеньям меня всегда посылали к обедне
* и, чтобы проверить, что я был за обедней, давали 4 копейки: две копейки за просфору и две за выемку частей священнику. Я покупал просфору и вместо священника делал на ней перочинным ножом три знака,
* а на другие две копейки шел на кладбище играть с ребятами в свинчатку.
Так протекало мое детство. Когда же я подрос, из меня очень захотели сделать сельского учителя и потому отдали в закрытую церковно-учительскую школу, окончив которую шестнадцати лет, я должен был поступить в Московский учительский институт. К счастью, этого не случилось. Методика и дидактика мне настолько осточертели, что я и слушать не захотел.
Стихи я начал писать рано, лет девяти, но сознательное творчество отношу к 16–17 годам.
* Некоторые стихи этих лет помещены в «Радунице».
Восемнадцати лет я был удивлен, разослав свои стихи по журналам, тем, что их не печатают,
* и неожиданно грянул в Петербург.
* Там меня приняли весьма радушно. Первый, кого я увидел, был Блок, второй — Городецкий.
* Когда я смотрел на Блока, с меня капал пот, потому что в первый раз видел живого поэта. Городецкий меня свел с Клюевым,
* о котором я раньше не слыхал ни слова. С Клюевым у нас завязалась, при всей нашей внутренней распре, большая дружба, которая продолжается и посейчас, несмотря на то, что мы шесть лет друг друга не видели.
Живет он сейчас в Вытегре,
* пишет мне, что ест хлеб с мякиной, запивая пустым кипятком и моля Бога о непостыдной смерти.
За годы войны и революции судьба меня толкала из стороны в сторону. Россию я исколесил вдоль и поперек,
* от Северного Ледовитого океана до Черного и Каспийского моря, от Запада до Китая, Персии и Индии.
Самое лучшее время в моей жизни считаю 1919 год. Тогда мы зиму прожили в 5 градусах комнатного холода. Дров у нас не было ни полена.
В РКП я никогда не состоял, потому что чувствую себя гораздо левее.
*
Любимый мой писатель — Гоголь.
Книги моих стихов:
* «Радуница», «Голубень», «Преображение», «Сельский часослов», «Трерядница», «Исповедь хулигана» и «Пугачев».
Сейчас работаю над большой вещью под названием «Страна Негодяев».
*
Системный Артефактор 2
В России, когда там не было бумаги, я печатал свои стихи вместе с Кусиковым и Мариенгофом на стенах Страстного монастыря
* или читал просто где-нибудь на бульваре. Самые лучшие поклонники нашей поэзии — проститутки и бандиты. С ними мы все в большой дружбе. Коммунисты нас не любят по недоразумению.
За сим всем читателям моим нижайший привет и маленькое внимание к вывеске: «Просят не стрелять!»
Глава 1
14 мая 1922
Локация № 341126/185
Ледяная пустыня
Берлин
Адаптация завершена
Автобиография, 1923
*
Показалось или вправду пропаном воняло?
Родился 1895 г. 3 октября. Сын крестьянина Рязанской губ‹ернии›. Рязанского уезда, села Константинова.
Я бы, может, задумался над этим вопросом, но в следующую секунду приоритеты сменились. Дикий холод и ослепительная белизна, последнее обстоятельство подействовало как световая граната, резкая до тошноты потеря ориентации и падение, которое получилось мягким и обжигающе — ледяным для открытых частей тела.
Детство прошло среди полей и степей. Рос под призором бабки и деда.
Я упал в сугроб, точнее, завалился. Непросто упасть, когда ты стоишь в снегу по самую промежность.
Как же холодно, система её подери!
Бабка была религиозная, таскала меня по монастырям.
* Дома собирала всех увечных, которые поют по русским селам духовные стихи от «Лазаря» до «Миколы». Рос озорным и непослушным, был драчун. Дед иногда сам заставлял драться, чтобы крепче был.
Верхний слой снега, был мягким, потому я ушёл с головой и начал трепыхаться, словно рыба, попавшая на сушу. Интенсивные движения помогли частично согреться, удалось сесть на задницу. Затем я всё же догадался преобразить одежду в боевой вариант.
Стихи начал слагать рано. Толчки давала бабка. Она рассказывала сказки. Некоторые сказки с плохими концами мне не нравились,
* и я их переделывал на свой лад. Стихи начал писать, подражая частушкам.
*
Положение резко изменилось, к счастью, в лучшую сторону, системный шмот вытеснил весь снег, в том числе и с лица, перчатки, слитный с курткой тактический шлем, стало намного теплее, я рискнул открыть глаза. Всё ещё слепит, но вполне терпимо, должно быть стекло поляризовано.
В Бога верил мало. В церковь ходить не любил. Дома это знали и, чтоб проверить меня, давали 4 копейки на просфору, которую я должен был носить в алтарь священнику на ритуал вынимания частей. Священник делал на просфоре 3 надреза и брал за это 2 копейки. Потом я научился делать эту процедуру сам перочинным ножом, а 2 коп‹ейки› клал в карман и шел играть на кладбище к мальчишкам, играть в бабки. Один раз дед догадался. Был скандал. Я убежал в другое село к тетке и не показывался до той поры, пока не простили.
Учился в закрытой учительской школе.
Это, конечно, прекрасно, но где я? Система писала про локацию, номер хрен знает сколько цифр. И как она связана с навыком Конопатыча⁈ Это такой прикол или подстава?
В любом случае разбираться придётся мне.
Дома хотели, чтоб я был сельским учителем.
Поднявшись на ноги, осмотрелся, всё белым-бело и заунывно дующий ветер, гоняет по пустыне снег. Местное светило в зените, получается сейчас самое тёплое время суток. Значит, задача номер один — найти убежище, а в глобальном понятии — выход из этой дыры.
Когда отвезли в школу, я страшно скучал по бабке и однажды убежал домой за 100 с лишним верст пешком.
Куда я вообще попал? Заводь? На карте точка среди пустоты, то бишь я стою. Надо же было создать такую локацию, ориентиров как таковых нет, глазу зацепится не за что… Погоди-ка, вру!
Дома выругали и отвезли обратно.
На местном востоке, если я правильно оценил движение светила, темнели горы. Могло показаться, безобразник ветер так и гонял снег, но пурга не была сплошной, нет-нет да просвет. Вот в один из таких моментов, я и увидел.
После школы с 16 лет до 17 жил в селе.
* 17 лет уехал в Москву
* и поступил вольнослушателем в Университет Шанявского. 19 лет попал в Петербург проездом в Ревель к дяде.
* Зашел к Блоку, Блок свел с Городецким, а Городецкий с Клюевым. Стихи мои произвели большое впечатление.
Отлично, у меня есть ориентир! Я сделал первый шаг и понял, что, несмотря на всю мою ловкость и выносливость, просто не будет.
Все лучшие журналы того времени (1915) стали печатать меня,
* а осенью (1915) появилась моя первая книга «Радуница».
* О ней много писали. Все в один голос говорили, что я талант.
Моя новая одёжка, конечно, радовала, глаза защищены, как и руки, даже от ледяного ветра закрывает. Но беда в том, что это ненадолго, холод уже проникал сквозь системную ткань. Я и пятидесяти метров не прошёл, сугробы не способствовали набору скорости, а ноги уже застыли. Нужно ускоряться или придумать другой способ передвижения и варианты были, что мне мешает зарядить щит Сварога и управлять им с помощью анимода? Известно, что: опыт, точнее, его отсутствие.
Я знал это лучше других.
Но попробовать всё же стоит, как там говорилось в известном мультике? «Лучше потратить полдня, а потом за пять минут долететь!» Как-то так…
За «Радуницей» я выпустил «Голубень», «Преображение», «Сельский часослов», «Ключи Марии», «Трерядницу», «Исповедь хулигана», «Пугачев». Скоро выйдет из печати «Страна Негодяев» и «Москва кабацкая».
Остановился, не знаю зачем, вытоптал небольшую площадку, на самом деле просто вмесил, теперь, стоя по щиколотку в сухой снежной кашице, активировал щит Сварога, как и в прошлый раз, под ногами.
В революции был отмечен Троцким как попутчик.
*
Только было задумался над дальнейшими действиями, как чуткое ухо, уловило далёкий вой. Можно, конечно, сильно не напрягаться, ведь это чёрт-те где, меня ещё найти надо, сливающегося со снегом. Но зная систему, предположу, что найдут с вероятностью в сто процентов.
Крайне индивидуален.
Как только я это понял, щит выскользнул из-под ног и испарился в нескольких метрах, растеряв всю энергию. А я, совершив сальто назад, приземлился на ноги и опять вой, но уже ближе.
Со всеми устоями на советской платформе.
— Я же говорил, найдут! — зачем-то сказав вслух, сорвался с места.
* * *
Страх, великая сила, несмотря на глубокие сугробы, я умудрялся двигаться быстро и даже прислушиваться и в какой-то момент осознал, что слышу, как двигается тварь. Далеко не мягкие шажки, она перемещалась прыжками, толчок — удар, толчок — удар.
В 1916 году был призван на военную службу.
* При некотором покровительстве полковника Ломана, адъютанта императрицы, был представлен ко многим льготам. Жил в Царском недалеко от Разумника Иванова. По просьбе Ломана однажды читал стихи императрице.
* Она после прочтения моих стихов сказала, что стихи мои красивые, но очень грустные. Я ответил ей, что такова вся Россия. Ссылался на бедность, климат и проч‹ее›.
Значит, сбежать не получится, придётся принимать бой, решившись, я достал пистолет в развороте, да так и застыл, едва не раскрыв рот.
Революция застала меня на фронте
* в одном из дисциплинарных батальонов, куда угодил за то, что отказался написать стихи в честь царя. Отказывался, советуясь и ища поддержки в Иванове-Разумнике.
Снежный Мурс уровень 37
В революцию покинул самовольно армию Керенского
* и, проживая дезертиром, работал с эсерами
* не как партийный, а как поэт.
При расколе партии пошел с левой группой и в октябре был в их боевой дружине.
Вместе с советской властью покинул Петроград.
*
Это было подобие белого медведя, вот только размеры! Два метра в холке и шириной с грузовик, здоровенная пасть, с острейших клыков стекает мутная слюна. Однако не время любоваться, я человек, и я вооружён. Тварь зарычала.
В Москве 18 года встретился с Мариенгофом, Шершеневичем и Ивневым.
*
Выстрел. До медведя не больше двадцати метров, никак не промахнуться, и я попал, вот только, к моему ужасу, тварь не обратила на это ни малейшего внимания, задние ноги напряглись для прыжка, мелькнула грязно-белая шерсть. Мурс прыгнул, я выстрелил ещё трижды с тем же нулевым результатом. Дистанция сократилась до десяти метров.
Назревшая потребность в проведении в жизнь силы образа натолкнула нас на необходимость опубликования манифеста имажинистов. Мы были зачинателями новой полосы в эре искусства, и нам пришлось долго воевать.
Свободная рука привычно напряглась, ожидая, пока в ней появится подшипник и обломалась, хранилище не отвечало, будто его и не было.
Во время нашей войны мы переименовывали улицы в свои имена и раскрасили Страстной монастырь в слова своих стихов.
Да чтоб вас!
19-20-21 ‹годы› ездил по России: Мурман, Соловки, Архангельск, Туркестан, Киргизские степи, Кавказ, Персия, Украина и Крым.
Не ожидая такой подставы, я растерялся, всего-то на секунду и этого хватило, протяжный рык прямо в прыжке и шустрая тварь, врезается в меня всем своим весом. Раздался неприятный хруст, никак не мой, равновесие отработало — минус щит, а дальше я уже не слышал, отшвырнуло, закопало. Да тут бы и всё, будь я простым обывателем, но нет, цел и даже рад, откапывался с улыбкой во всё лицо.
В 22 году вылетел на аэроплане в Кенигсберг.
* Объездил всю Европу и Северную Америку.
Сработал своеобразный симбиоз, щит плюс равновесие. Если вспомнить стычку с Криптонитом, то можно себе представить, во что превратилась клыкастая морда, да там, наверное, живого места не осталось!
Доволен больше всего тем, что вернулся в Советскую Россию.
С этой мыслью я высунул голову из сугроба, да так беспечно, что половина тела появилась, вой ветра, рёв твари, удар. Минус щит, я опять лечу и вновь зарываюсь в сугроб. Приземление вышло жёстким, а это потеря ещё одного щита, в итоге три, остался последний, только что накинутый.
Что дальше — будет видно.
Какого хрена?
‹1923›
Опыт, полученный во множествах сражений, говорил о неправильности ситуации, тварь не должна была себя так вести. Я выстрелил четырежды из не самого простого пистолета, помнится, птера хорошенько подранил, а уровнем он был повыше. Можно, конечно, списать на природные щиты или обтекаемость туши, но четыре раза⁈
Автобиография, 1924
*
И никакая это не обучалка! Всё натурально, холод, ветер, терпимая, но всё же боль от падений и щиты, в конце концов! Осталось потерять последний и я гол как сокол! А противник вовсе не плюшевый мишка, одного тычка хватит… И что будет дальше?
Я родился в 1895 году 21 сент‹ября› в селе Константинове Кузьминской волости, Рязанской губ‹ернии› и Ряз‹анского› уез‹да›. Отец мой — крестьянин
* Александр Никитич Есенин, мать — Татьяна Федоровна.
*
Послышался хруст снега под мощными лапами, я начал судорожно откапываться, а сверху донеслось утробное рычание, сквозь толщу снега прозвучало особенно зловеще. Зверёк обиделся, бо-бо ему сделали, сейчас, как откопает, да как перекусит!
Детство провел у деда и бабки по матери, в другой части села, которое наз‹ывается› Матово.
Мысли путались и вообще метались табунами. Что делать? Пистолет не берёт, и нет его больше, вылетел после первого удара, нож, даже не смешно, руки, ноги заработали с удвоенной скоростью, в голове зарождалась мысль, я же могу что-то…
В этот момент я почувствовал касание, скрежет когтей по шлему. Тварь взревела. Удар. Откинуло, но недалеко, придержали, инстинктивно выставляю руки, стоящий надо мною мурс оскалил пасть и вновь махнул лапой. Хруст костей, в голове и груди поселилась звенящая, рвущая на части боль.
Первые мои воспоминания относятся к тому времени, когда мне было три-четыре года.
Вот тут, я уже заорал! Обе культи фонтанировали кровью, тварь, отфыркиваясь и довольно урча, грызла оторванную руку. Глядя на окровавленную морду, я мало что понимал, казалось, время растянулось в одно сплошное издевательство, заполненное болью, изо рта вместе с паром вырывались каркающие крики. Я уже не понимал, что кричу и зачем, хотелось одного, чтобы побыстрее всё закончилось. Услышали меня или нет, остаётся за кадром, тьма пришла незаметно, раз — и уже пустота.
Помню: лес, большая канавистая дорога. Бабушка идет в Радовецкий монастырь, который от нас верстах в 40. Я, ухватившись за ее палку, еле волочу от усталости ноги, а бабушка все приговаривает: «Иди, иди, ягодка, Бог счастье даст».
* * *
Часто собирались у нас дома слепцы, странствующие по селам, пели духовные стихи о прекрасном рае, о Лазаре, о Миколе и о Женихе, светлом госте из града неведомого.
Локация № 341126/185
Нянька, старуха-приживальщица, которая ухаживала за мной, рассказывала мне сказки, все те сказки, которые слушают и знают все крестьянские дети.
Ледяная пустыня
Дедушка пел мне песни старые, такие тягучие, заунывные. По субботам и воскресным дням он рассказывал мне Библию и священную историю.
Восстановление…
Уличная же моя жизнь была не похожа на домашнюю. Сверстники мои были ребята озорные. С ними я лазил вместе по чужим огородам. Убегал дня на 2–3 в луга и питался вместе с пастухами рыбой, которую мы ловили в маленьких озерах, сначала замутив воду, руками, или выводками утят.
Запуск…
После, когда я возвращался, мне частенько влетало.
Разряд тока шарахнул с такой силой, что моё тело выгнуло в мостик и стукнуло копчиком обо что-то холодное и твёрдое.
В семье у нас был припадочный дядя,
* кроме бабки, деда и моей няньки. Он меня очень любил, и мы часто ездили с ним на Оку поить лошадей. Ночью луна
* при тихой погоде стоит стоймя в воде. Когда лошади пили, мне казалось, что они вот-вот выпьют луну, и радовался, когда она вместе с кругами отплывала от их ртов.
Перезапуск…
Когда мне сравнялось 12 лет, меня отдали учиться
* из сельской земской школы в учительскую школу. Родные хотели, чтоб из меня вышел сельский учитель. Надежды их простирались до института, к счастью моему, в который я не попал.
Не требуется…
Функциональность 100 %
Стихи писать начал лет с 9, читать выучили в 5.
* Влияние на мое творчество в самом начале имели деревенские частушки. Период учебы не оставил на мне никаких следов, кроме крепкого знания церковнославянского языка. Это все, что я вынес.
Скатившись с жёсткого ложа, я упал на каменный пол, прямо так, мордой в камень, руки просто не успели среагировать.
Остальным занимался сам под руководством некоего Клеменова.
* Он знакомил меня с новой литературой и объяснял, почему нужно кое в чем бояться классиков. Из поэтов мне больше всего нравился Лермонтов и Кольцов. Позднее я перешел к Пушкину.
Что происходит?
1913 г. я поступил вольнослушателем в Университет Шанявского. Пробыв там 1 ½ года, должен был уехать обратно, по материальным обстоятельствам, в деревню.
В это время у меня была написана книга стихов «Радуница». Я послал из них некоторые в петербургские журналы
* и, не получая ответа, поехал туда сам. Приехал, отыскал Городецкого. Он встретил меня весьма радушно. Тогда на его квартире собирались почти все поэты. Обо мне заговорили, и меня начали печатать чуть ли не нарасхват.
Дрожа всем телом, сделал попытку подняться, получилось не сразу. Уселся на голый зад, опершись спиной о тот же камень, с носа текла кровь, левая бровь пульсировала болью. Осмотрелся, тусклое освещение, исходящее непонятно откуда, показало небольшое помещение, больше похожее на каменную келью. Заторможенный мозг начал фиксировать, выдавать информацию.
Печатался я: «Русская мысль», «Жизнь для всех», «Ежемесячный журнал» Миролюбова, «Северные записки» и т. д. Это было весной 1915 г. А осенью этого же года Клюев мне прислал телеграмму в деревню и просил меня приехать к нему.
Вспомнились слова матери: «Максим, не сиди на холодном!»
Он отыскал мне издателя М. В. Аверьянова, и через несколько месяцев вышла моя первая книга «Радуница». Вышла она в ноябре 1915 г. с пометкой 1916 г.
*
Каркающие звуки разнеслись по невеликой комнате, это я рассмеялся, и останавливаться не хотелось. Возникло неудержимое желание ржать, как стадо коней, топать ногами, хлопать в ладоши и ржать, ржать, ржать. В какой-то момент я настолько увлёкся, что с силой откинул голову назад, острая боль в отбитом затылке заставила успокоиться.
В первую пору моего пребывания в Петербурге мне часто приходилось встречаться в Блоком и Ивановым-Разумником, позднее с Андреем Белым.
Всё ещё похихикивая, я поднялся, цепляясь за край ложа. Это оно и было, грубое, каменное ложе, метра два в длину с небольшим заглублением, прямо как корыто для вскрытия покойников. От осознания увиденного начал зарождаться новый приступ веселья, я уже понимал, что это не приведёт ни к чему хорошему, биться затылком не хотелось, потому правая ладонь со всей дури заехала по правой же щеке.
Вспыхнувшая боль вызвала злость, вот только на кого? Систему или самого себя? Смеяться уже не хотелось.
Первый период революции встретил сочувственно, но больше стихийно, чем сознательно.
Куда ты меня засунул? Конопатыч, сукин сын!
1917 году произошла моя первая женитьба на З. Н. Райх.
*
Вспомнив Конана, я начал успокаиваться. Он тут бывал, не факт, конечно, что в сложной версии, сложная, означает смерть! Это именно она и была, игровая или системная, не знаю, но всё-таки смерть. Вспомнились медвежьи клыки, они рвали мою плоть, зловонное дыхание в лицо. Это кому такое в голову пришло, свихнуться же можно!
Так себе развлекуха, не всякий мазохист оценит.
1918 году я с ней расстался, и после этого началась моя скитальческая жизнь, как и всех россиян за период 1918-21. За эти годы я был в Туркестане, на Кавказе, в Персии, в Крыму, в Бессарабии, в оренбургских степях, на мурманском побережье, в Архангельске и Соловках.
Мысли пришли в порядок, холод подстёгивал к действиям. Стал осматриваться детальнее.
1921 г. я женился на А. Дункан
* и уехал в Америку, предварительно исколесив всю Европу, кроме Испании.
Итак, что мы имеем? Локация, в которой можно умереть! Взгляд выхватил невысокий камень, типа табурета, на нём красовался тактический шлем, под ним остальные шмотки. Ага, значит, голым по морозу бегать не придётся, это радует.
После заграницы я смотрю на страну свою и события по-другому. Наше едва остывшее кочевье мне не нравится. Мне нравится цивилизация, но я очень не люблю Америки. Америка — это тот смрад, где пропадает не только искусство, но и вообще лучшие порывы человечества.
Послышалось завывание ветра, оказалось из кельи есть выход, вырубленная в камне арка.
А что у меня из оружия? — размышляя, я напялил нижнее бельё, взялся за штаны.
Если сегодня держат курс на Америку, то я готов тогда предпочесть наше серое небо и наш пейзаж: изба немного вросла в землю, прясло, из прясла торчит огромная жердь, вдалеке машет хвостом на ветру тощая лошаденка.
* Это не то что небоскребы, которые дали пока что только Рокфеллера и Маккормика, но зато это то самое, что растило у нас Толстого, Достоевского, Пушкина, Лермонтова и др.
Не самый крутой нож, несколько десятков патронов.
Прежде всего я люблю выявление органического. Искусство для меня не затейливость узоров, а самое необходимое слово того языка, которым я хочу себя выразить. Поэтому основанное в 1919 году течение имажинизм, с одной стороны, мной, а с другой — Шершеневичем, хоть и повернуло формально русскую поэзию по другому руслу восприятия, но зато не дало никому еще права претендовать на талант. Сейчас я отрицаю всякие школы. Считаю, что поэт и не может держаться определенной какой-нибудь школы. Это его связывает по рукам и ногам. Только свободный художник может принести свободное слово.
Пистолет, к сожалению, пропал, не совсем понятно, как это работает. Шмотки же вернулись и даже целые. В памяти всплыла картина с оторванными руками, грёбаный мурс одну из них догрызал. Получается, нельзя выпускать из рук, иначе после воскрешения не вернётся…
Вот все то короткое, схематичное, что касается моей биографии. Здесь не все сказано, но, я думаю, мне пока еще рано подводить какие-либо итоги себе. Жизнь моя и мое творчество еще впереди.
20 июня 1924
Я сказал воскрешение? — хохотнув, тут же себя успокоил. Жизнь расцвела новыми красками!
Значит, нельзя терять, а костюмчик остался на мне и потому самовосстановился.
О себе
*
Зашнуровав берцы, напялил шлем, стало теплее.
Родился в 1895 году, 21 сентября, в Рязанской губернии. Рязанского уезда, Кузьминской волости, в селе Константинове.
Внимание! Активирована процедура принудительного выдворения!
С двух лет был отдан на воспитание довольно зажиточному деду по матери, у которого было трое взрослых неженатых сыновей, с которыми протекло почти все мое детство. Дядья мои были ребята озорные и отчаянные. Трех с половиной лет они посадили меня на лошадь без седла и сразу пустили в галоп. Я помню, что очумел и очень крепко держался за холку. Потом меня учили плавать. Один дядя (дядя Саша) брал меня в лодку, отъезжал от берега, снимал с меня белье и, как щенка, бросал в воду. Я неумело и испуганно плескал руками, и, пока не захлебывался, он все кричал: «Эх! Стерва! Ну куда ты годишься?» «Стерва» у него было слово ласкательное. После, лет восьми, другому дяде я часто заменял охотничью собаку, плавал по озерам за подстреленными утками. Очень хорошо лазил по деревьям. Среди мальчишек всегда был коноводом и большим драчуном и ходил всегда в царапинах. За озорство меня ругала только одна бабка, а дедушка иногда сам подзадоривал на кулачную и часто говорил бабке: «Ты у меня, дура, его не трожь, он так будет крепче!» Бабушка любила меня изо всей мочи, и нежности ее не было границ. По субботам меня мыли, стригли ногти и гарным маслом гофрили голову, потому что ни один гребень не брал кудрявых волос. Но и масло мало помогало. Всегда я орал благим матом и даже теперь какое-то неприятное чувство имею к субботе.
59…
58…
Так протекло мое детство. Когда же я подрос, из меня очень захотели сделать сельского учителя и потому отдали в церковно-учительскую школу, окончив которую, я должен был поступить в Московский учительский институт. К счастью, этого не случилось.
57…
Что значит выдворение? Игра закончилась?
Стихи я начал писать рано, лет девяти, но сознательное творчество отношу к 16–17 годам. Некоторые стихи этих лет помещены в «Радунице».
Не понимая, радоваться или ругать Конопатыча за короткий сеанс, я решил дождаться окончания отсчёта. И чтоб не скучать, занялся осмотром помещения, на что ушло не больше двадцати секунд, смотреть собственно не на что. Ложе, табурет, унылые стены и арка выхода.
Восемнадцати лет я был удивлен, разослав свои стихи по журналам, тем, что их не печатают, и поехал в Петербург. Там меня приняли весьма радушно. Первый, кого я увидел, был Блок, второй — Городецкий. Когда я смотрел на Блока, с меня капал пот, потому что в первый раз видел живого поэта. Городецкий меня свел с Клюевым, о котором я раньше не слыхал ни слова. С Клюевым у нас завязалась, при всей нашей внутренней распре, большая дружба.
Помимо ножа и патронов, в карманах оставалась обывательская бижа, что-то из скрафченного, проволока и гвозди.
В эти же годы я поступил в Университет Шанявского, где пробыл всего 1 ½ года, и снова уехал в деревню.
Зачем я взял гвозди? Неважно, уже не важно.
В Университете я познакомился с поэтами Семеновским, Наседкиным, Колоколовым и Филипченко.
*
3…
Из поэтов-современников нравились мне больше всего Блок, Белый и Клюев. Белый дал мне много в смысле формы, а Блок и Клюев научили меня лиричности.
2…
В 1919 году я с рядом товарищей опубликовал манифест имажинизма. Имажинизм был формальной школой, которую мы хотели утвердить. Но эта школа не имела под собой почвы и умерла сама собой, оставив правду за органическим образом.
1…
От многих моих религиозных стихов и поэм я бы с удовольствием отказался, но они имеют большое значение как путь поэта до революции.
Я повернулся, чтобы посмотреть на арку выхода, в последний раз, так сказать, и вовремя.
С восьми лет бабка таскала меня по разным монастырям, из-за нее у нас вечно ютились всякие странники и странницы. Распевались разные духовные стихи. Дед, напротив, был не дурак выпить. С его стороны устраивались вечные невенчаные свадьбы.
— Эй — ей…
После, когда я ушел из деревни, мне долго пришлось разбираться в своем укладе.
Некая сила, возникнув из неоткуда, толкнула меня в спину, да качественно так, что едва не споткнувшись, вылетел в небольшой коридорчик, а за ним уже в ледяную пустыню.
В годы революции был всецело на стороне Октября, но принимал все по-своему, с крестьянским уклоном.
— Да чтоб вас! — выкрикнув, прикусил язык.
Возврат домой, похоже, отменяется, а орать, там, где бродят мурсы-людоеды, себе дороже. Опомнившись, я оглянулся и ничего не обнаружил. Кроме сплошного камня, я бы сказал скалы, потому что куда ни глянь, конца ей не видно, а вершина терялась в снежной круговерти или тумане. Благодаря завихрениям ветра у подножия образовалось открытое место, почти, снега всего лишь по щиколотку.
В смысле формального развития теперь меня тянет все больше к Пушкину.
Ладно, значит обучение продолжается⁈ Не ледяная пустыня, что уже приятно, если есть скалы, значит, найдутся и пещеры!
Что касается остальных автобиографических сведений, они в моих стихах.
Глянув поочерёдно во все стороны, принял решение идти налево, когда-то я читал про принцип левой руки, топай, мол всегда налево и куда-нибудь придёшь, и не факт, что этот принцип, касается только пещер.
Октябрь 1925
Спустя какое-то время, по ощущениям минут тридцать, я начал замерзать. Температура явно ниже двадцати, если не все двадцать пять, вполне себе морозный денёк, да ещё с ветром. Бегать, прыгать не вариант, уже проверено, надо всего лишь мозги подключить, они есть, надеюсь.
Автобиографические наброски
Остановился и начал работать ногами, раз тут сплошные скалы, значит, и камни должны быть, через несколько минут усердного разгребания снега, я стукнул себя полбу.
Сергей Есенин, 1915–1916
*
Вот же тормоз! Значит, с мозгами не совсем айс! У меня под носом целая скала, неудержимому огню без разницы какого размера топливо, сантиметровый камешек или Эверест, подожжёт ровно ту площадь, что определена границами навыка, то есть несколько сантиметров.
Родился 1895 г. 21 сентября в селе Константинове Кузьминской волости Рязанской губернии и уезда. Пробуждение творческих дум началось по сознательной памяти до 8 лет. Напечатался впервые в журнале «Новый журнал для всех» и «Голос жизни»
* с сопроводительной статьей Гиппиус.
* К стихам расположили песни, которые я слышал кругом себя, а отец мой даже слагал их.
Я не стал на радостях бросаться к скальному массиву. Творение местной природы, не было абсолютно гладким, трещины, выщерблены, всё это присутствовало, так же как и небольшие углубления, не совсем гроты, но на пару тройку метров, внутрь уходили.
‹1915–1916›
В одном из таких недогротов, в самом глубоком я и устроился, руководствуясь простой мыслью, что меня хотя бы с двух сторон не видать, ну и сверху, пожалуй.
\"Крестьянин села Константинова…\"
*
Коснулся стены, активируя навык, загорелся первый огонёк. Забраковав идею погреть руки, поджог ещё и ещё, рисуя тем самым метровый круг. Когда фигура замкнулась, я уже чувствовал тепло, а через несколько минут, начал млеть от комфорта. Навык не давал расслабляться, спустя отпущенное время приходилось проходить заново, но я не жаловался, одна проблема решена, я теперь не замёрзну.
Остаётся разобраться с сущей мелочью — выжить, а для этого нужна еда, каким бы суперигроком ни был, питаться всё равно надо. Второе, ну или вместе взятое — найти выход из долбанной игры. Что-то мне говорило, вряд ли Конопатыч или кто из сокланов, разбудит меня, потолкав в плечо, ведь я же всё ещё там, как Конан в своё время!
Крестьянин села Константинова Кузьминской волости Рязанского уезда и губ‹ернии›.
А что нужно сделать, для выхода из игры? Правильно, мишку убить! Найти-то его не проблема, сам припрётся. Мне остаётся придумать способ убийства.
Родился в 1895 году 21 сентября. Окончил учительскую школу. Учительствовать не пришлось.
На самом деле, вариантов много, у меня теперь есть оружие, точнее, будет, когда достаточно прогорит. Зажигательные камни, допустим, чем не оружие? Порода достаточно прочная, так что можно использовать как гранаты, много гранат.
‹1916›
Порода прогорала, я откалывал большие куски, используя перепад температур, закидывал снегом раскалённый камень, и он трескался сам. Получившиеся булыжники прожигал тем же навыком, деля на более мелкие. Спустя несколько часов, у меня было четыре десятка камней разного размера, благо карманов завались, есть куда припрятать.
Нечто о себе
*
1
И вот я согретый, правда, голод никуда не делся, и очень злой на всех, в том числе на себя, стою под скалой, выдумывая способ привлечения мурса. Собственно, думать-то особо не о чём. Можно крикнуть, я даже свистеть умею, вот только боюсь привлечь не только своего убийцу. Мало ли кто здесь охотится, вдруг их целая стая, отбивайся потом.
Родился 1895 г. 21 сентября в селе Константинове Рязанской губ‹ернии› Рязанского уезда.
А ещё меня интересовало, как это я умудрился слиться об мелкого моба? Нет, я не считаю себя самым крутым игроком всея системы, но ведь валил как-то тварей намного сильнее этого мишки, шестьдесят, семьдесят плюс и в одно рыло! Начнём с пистолета, почему не пробил? Промахнуться я не мог, это даже не обсуждается, так что можно грешить на природную броню или какой-то навык. Толстая шкура не канает, Яркому закату на это плевать, пару таких тварей прошьёт и не заметит, значит, навык… возможно что-то отражающее.
Детство такое же, как у всех сельских ребятишек.
В этот момент, со стороны ледяной пустыни донёсся до боли знакомый вой, пока что далёкий.
До 12–13 лет жил с дедом и бабкой. Дед был зажиточный.
Я даже усмехнулся, бежит сучонок, спотыкается! Интересно, тот же самый? Или ублюдок в берлоге отсыпается, нажравшись игрового мяса! Неважно.
2
Выйдя на открытую площадку, приготовил пару камней, большой с пол кулака и поменьше. Неспешно, пока есть время, накидывал план будущих действий и решил начать с крупного камня. Вой приблизился, я уже видел малозаметную точку в бескрайней белой пустоте, подключил слух для тренировки, стараясь направить его узким лучом, но всё равно натерпелся неудобств, звуки местной природы, усиленные навыком, больно ударили по ушам, стерпел, настроился и…
Читать начал с 5 лет под руководством дяди. Стихи с 8 лет. Учился много, но ничего не кончил.
3
В Университете Шанявского в 1913-14 г. столкнулся с поэтами. Узнал Клюева, Клычкова, Орешина и Наседкина.
* Печататься начал в «Русской мысли» и «Голосе жизни».
‹Сентябрь-октябрь 1925›
Толчок — удар, толчок — удар. Было что-то ещё, неуверенность в движении или слабость, слух дал картинку.
— Да ладно! Система решила сделать мне подарок? — я уже не стеснялся, едва ли не во всё горло орал.
Дарственные надписи
Глава 2
А почему бы и нет? Тварь уже знает куда идти, и меня она тоже знает. Да-да, это тот самый мурс тридцать седьмого уровня. А то, что я принял за неуверенность, оказалось ранением. Грёбаный ублюдок прихрамывал на правую лапу, и морда не от удовольствия перекошена, последствия столкновения со мной любимым!
— Эй, урод, я тута! — кричал без надобности, а для подзадорить. Тварь и так бежала ко мне.
Однако зарычала и заметно прибавила в скорости, видать, обидно стало. А может, от голода?
Надписи
Сам бы с удовольствием перекусил, хранилище не отзывалось, а там много чего вкусного, включая целый таз пирожков с картошечкой. От досады закусил губу, сейчас бы чего-нибудь мясного, беляшики, шашлык… Да что там говорить, готов сожрать кого угодно, жабу, крысу, дохлого скунса, можно и живьём… Сколько я здесь нахожусь? Судя по урчанию в брюхе не меньше суток… Ну да ладно, жив, здоров и на том хорошо, об остальном потом подумаю. А сейчас…
Кирилловым Ел. Г. и Ек. Г., 1912
*
Толчок — удар. Пятьдесят метров. Я приготовился, камень в руке начал нагреваться, благодаря обновлённому навыку я мог дозировать количество энергии, и контроль над ней тоже имелся.
Тридцать метров, мурс склонил голову набок, рыча и демонстрируя поломанные клыки. Прыжок. Память ещё свежа, не забыл, насколько быстро может двигаться тварь, так что пора. Камень, заряженный тысячью единицами тёмной материи, отправился в полёт и упал точно в том месте, куда приземлялся мурс.
На обороте обложки книги (?):
Взрыв.
Мягкий толчок ударной волны не прибавил мне скорости, слабовато, да, и бежал я быстро! Куда? В свой грот, разумеется, более подходящего места не найти. А тварь ревела, даря мне спасительные секунды. Успев достигнуть укрытия, я обернулся, мурс, несмотря на ранение, был в десяти метрах. Беда с задней левой лапой и с живота стекает красным, но это не мешало ему двигаться, видать, сильно разозлил.
На память сестричкам Лизе
* и Кате Кирилловым.
* Вспоминайте Сергея. Лето 1912 года. Есенин
— Прекрасно! — с улыбкой до ушей, я нырнул в свой грот.
Сардановскому Н. А., 1913
*
В стену тут же ударило, да со скрежетом. Повернувшись лицом к опасности, успел заметить промелькнувшую грязно-серую тушу, на снегу остались кровавые следы.
На обложке нот «Романсы и песни для контральто (или баритона) П. Чайковского». Собственность издателя П. Юргенсона в Москве (ноты романса «Ночь». Текст Д. Ратгауза):
— Ну ты долго там? — крикнул, повернулся ухом.
На память дорогому Коле*
Сережа.
А зверь как раз вернулся из заноса и залетел, широко раззявив пасть, — раздался довольный ор.
— Кушайте, не обляпайтесь! — с этими словами, я закинул ему в пасть каменную гранату.
‹1913›
И ведь красиво получилось, аккурат меж клыков пролетела, не зря у меня с меткостью порядок. Мурс, словно поняв суть произошедшего, упёрся всеми лапами и дёрнулся назад, в звериных глазах мелькнул ужас. И в этот момент, где-то в глубине его утробы прозвучало фундаментальное…
Неустановленному лицу
*
БОМ…
Его брюхо вздулось и опало, из пасти вырвалось дымное пламя, мурс постоял какое-то время, жалобно уркнул и завалился набок.
На обороте фотографии конца 1913 — начала 1914 г.:
К чему выдумывать что-то новое, когда и старые методы прекрасно работают! — подумал я, решая, что делать дальше.
На память ‹имя адресата стерто и не читаемо›
Могучая грудь перестала вздыматься, и мой убийца окончательно испустил дух.
Сережа Есенин
Получено 10 единиц технических характеристик
В лето 1914ое января 10.
— Чего это? Маловато как-то!
Ремизовой-Довгелло С. П., 1915
*
Заглянул в интерфейс, и вправду висела десятка нераспределённых единичек. Не зная радоваться мне или домой собираться, я посмотрел наружу, ледяная пустыня никуда не делась и тут перед глазами появилась цифра.