– С прибытием, друг мой! – сказал Ардашев, подойдя к нему.

– Да, добрались! С Божьей помощью и шторм пережили. Только вот дальше не знаю, куда идти.

– Мы, конечно, можем сейчас нанять коляску и добраться до вокзала. Согласно путеводителю, от Александрии до Каира по железной дороге почти двести вёрст. Поезда ходят часто, но надобно ли спешить? Предлагаю, пока не стемнело, осмотреть достопримечательности Александрии и где-нибудь переночевать. Кто знает, когда мы ещё здесь окажемся?

– Вы правы. Что толку, если среди ночи мы прибудем в столицу Египта? Всё равно придётся ждать до утра, пока храм откроют. – Ферапонт вдруг задумался и сказал: – Пришёл ли ответ из Ставрополя на телеграммы капитана?

– Да, но он малоутешителен: зажим для денег выкупил Бубело.

– Но зачем?

– Трудно сказать.

– Значит, убийца сошёл с парохода?

– Если только потерявший заграничный паспорт директор ростовского театра им не является. Блинохватов признался, что был в Ставрополе незадолго до отъезда в Александрию. Встречался там с любовницей.

– Вот как?

– Именно.

– Я вполне допускаю, что Блинохватов не потерял паспорт, а спрятал.

– Но зачем? – вопросил Ферапонт, открыв от удивления рот.

– Устроив на пароходе цирк с пьянкой, он сейчас, возможно, преспокойно возвращается в Россию с подлинником да Винчи. Если это так, то он неплохо запутал следы и всех провёл. Сидит себе в буфете «Рюрика», пьёт коньяк и ухмыляется.

– Вы считаете, что он с самого начала так задумал?

– Скорее всего, нет. Эта идея могла прийти ему в голову после убийства Бубело.

– Вы в это верите?

– Я просто рассуждаю.

Иеродиакон шмыгнул носом, напрягся, и бородавка на правой стороне его кончика ожила.

– Есть у меня одна мыслишка, как изобличить злодея.

– Поделитесь?

– Нет.

– И почему же?

– Отвечу вашими любимыми словами: «Я гипотезы не озвучиванию, так как они могут быть ошибочны».

– Любая гипотеза живёт до тех пор, пока она не опровергнута либо не стала истиной.

– На этот раз я попытаюсь найти преступника раньше вас.

– С удовольствием уступлю вам пальму первенства. Главное – будьте осторожны… Приготовьте паспорт, пора показаться местным жандармам.

Таможенные процедуры отняли всего пять минут. Не успели друзья осмотреться при выходе из казённого здания, как их окружили местные хаммары[87] с проводниками. Чуть поодаль стояли фиакры, коляски и кабриолеты. Но хозяева ослов обступили вояжёров так плотно, что пройти сквозь них к экипажам было невозможно. Ардашев перекинулся с арабами парой фраз, а затем спросил Ферапонта:

– Друг мой, вы когда-нибудь имели дело с ослами?

– В переносном смысле – ежедневно, а в прямом – нет.

– Как уверяет путеводитель, это самый дешёвый и самый быстрый вид передвижения в Египте. Улицы городов настолько узки, что в некоторых местах экипаж просто не протиснется между зданиями. Да и грязи на них так много, что ноги пешехода в ней вязнут, стоит лишь пройти первому дождю. Давайте возьмём по ослу и пустимся осматривать достопримечательности.

– Но я не умею ими командовать, – засомневался иеродиакон.

– Не беспокойтесь, это забота хозяина животного, который будет бежать рядом и управлять им. Он же и проведёт нас по всем интересным местам и что-нибудь расскажет.

– А как же ваш чемодан и мой сак?

– Их приторочат к спине третьего осла. Мы наймём трёх ишаков. Вы согласны?

– Что ж, давайте попробуем.

Клим вновь произнёс что-то по-арабски, и несколько человек подняли вояжёров и усадили в сёдла, которые с непривычки показались седокам весьма твёрдыми. В мановение ока вещи привязали к седлу третьего животного, и вся кавалькада понеслась по улице с таким шумом и скоростью, что казалось, за ними гонится стая волков. Со стороны было забавно видеть двух молодых европейцев – один в чёрном сюртуке и котелке, а другой в одеянии православного монаха, – скачущих во весь опор, с бегущими рядом мальчишками лет пятнадцати, выкрикивающими без конца ослам «шемалек!»[88], «иеминек!»[89], «ялла осбор!»[90] и людям – «уарек!»[91]. Клима раздражали не только капризная, тряская езда и неудобное седло, но и массивный рожок передней луки. Но именно он, как выяснилось через десять минут, и спас Ардашева от возможного полёта через ослиную голову в момент внезапной остановки животного. Почему упрямый ишак отказывался идти, седоку было непонятно. Но поиск причины нисколько не интересовал погонщика. Не раздумывая, он воткнул в заднюю часть непослушного создания стальную иглу, и несчастный ишак бросился в галоп.

Клим едва успевал крутить головой по сторонам. От его внимания не ускользнуло, что бóльшая часть магазинных вывесок была не на французском или арабском, а на английском языке. «Фактически Египтом управляют англичане, а не формальные хозяева из Константинополя», – подумал он. Вдруг перед глазами выросла афиша Александрийского драматического театра. Как раз сегодня там давали водевиль Эжена Скриба «Чердак артистов» на французском языке.

Неожиданно за спиной раздались крики: «бакшиш», «бакшиш», «бакшиш»! За Ардашевым увязалась местная ребятня. Отвязаться от них не было никакой возможности. На крики погонщиков они не обращали внимания. Клим запустил руку в карман и, вынув немного меди, швырнул в толпу преследователей. Они отстали. Но, как выяснилось, ненадолго.

Набережная закончилась, и впереди показалась площадь с конной статуей. Нубиец-погонщик, бегущий рядом, пояснил, что это памятник Мухаммеду-Али – основателю ныне царствующей династии.

Временами ослы переходили на шаг, и тогда Ардашев пытался переводить Ферапонту разглагольствования проводника. Миновав большое арабское кладбище, ослиная процессия достигла колонны Помпея – единственного сохранившегося памятника древней Александрии. Монолит из ассуанского розового гранита высотой 9,5 сажени[92] властвовал над местностью.

К радости Клима и Ферапонта, животные остановились. Трудно передать словами то наслаждение, которое испытывали русские туристы, покинув потные ослиные спины, пахнущие при жаре в 27 градусов по Реомюру[93] далеко не парфюмами. Возможность размять отёкшие в стременах ноги тоже улучшила настроение наездникам.

– Должен заметить, что название колонны не имеет ничего общего с Помпеем, никогда не бывавшем в Александрии. Ошибка кроется в неправильном прочтении древнегреческой надписи, выбитой у основания, – пояснял Клим спутнику.

– Это всё очень интересно, но, может, найдём какой-нибудь постоялый двор и отдохнём? – робко предложил иеродиакон.

– Я тоже мечтаю об этом с тех пор, как мы несёмся на этих сумасшедших животных. Но на постоялом дворе нам вряд ли удастся привести себя в порядок. Поэтому предлагаю остановиться в отеле, дабы иметь возможность воспользоваться хотя бы тазом и большим кувшином с водой.

– Видите ли, я вряд ли смогу позволить себе столь дорогие траты.

– Но я могу взять расходы на себя.

– Я категорически возражаю. У меня ещё есть немного денег, и я могу их потратить.

– Ладно, – пожал плечами Клим, – я переговорю с драгоманом, и он поселит нас в недорогую по здешним меркам гостиницу.

– Пусть это будет обитель, в которой привыкли останавливаться местные жители. Я против любой роскоши.

Клим высказал нубийцу пожелание Ферапонта, и тот, обрадованно закивав, дал знак погонщикам. И снова тряска, и снова Александрия. Только в этих местах уже не было ни площадей, ни магазинов с вывесками на европейских языках, ни фаэтонов. Улицы сузились настолько, что разойтись на них двум встречным верблюдам было не под силу, а вторые этажи деревянных домов нависали над пыльной дорогой так сильно, что даже днём создавали сумрак. Оконные рамы не имели стёкол, как в России. Вместо них виднелись частые деревянные узорчатые решётки машрабии, завешенные изнутри кисеёй, которые не только позволяли воздуху проникать в жилище в самую страшную жару, но и давали возможность наблюдать за жизнью извне, не показывая себя прохожим. Их, как и балконы в Греции, красили в голубой цвет. Кривые тёмные, как коридор, переулки тоже не внушали радости. Кое-где дорогу перебегали крысы размером с кошку. Ослиный, конский и верблюжий навоз, смешавшийся с пылью, никто не убирал, и потому грязь, не успевшая высохнуть, после первого дождя обычно прилипала к кожаным подошвам бабуш[94] прохожих и благополучно растаскивалась. Только вот осадков не было уже несколько дней, и потому город мог окончательно погрузиться в одно пыльное облако, если бы не феллахи[95], двигавшиеся вдоль улиц с бурдюками, наполненными водой. Сжимая их, они разбрызгивали через отверстия кожаных мешков воду. По словам проводника, за один день каждый крестьянин опустошал от двух до трёх десятков подобных сосудов из козьих шкур. Труд земледельцев почти ничего не стоил, поэтому их и нанимали на работы в городе.

Солнце, устав от дневной работы, постепенно пряталось за горизонт. Встретилось несколько мечетей с устремлёнными в небо мазанами[96]. У стен домов на низеньких табуретах сидели магометане в тарбушах[97], тюрбанах и просторных абайях. Они курили наргиле, пили кофе или играли в манкаля[98]. Пахло яблочным табаком, жаренной на углях кукурузой и навозом. Из гавани подул свежий морской ветер, смешанный с запахом водорослей.

Гостиницей, куда нубиец привёл русских путешественников, оказался небольшой каменный дом с пристройками в виде буквы «п», носящий название «Фараон».

Ардашев протянул проводнику оговорённые десять пиастров за ослиный эскорт, но тот затребовал ещё пять, объясняя это тем, что все европейцы мучают бедных животных, налегая всем корпусом вперёд, тогда как египтяне сидят на задней части туловища ишака, облегчая ему движение.

– Бокра, филь миш миш,[99] – резко выговорил Клим, и тёмноликий чалмоносец, не желая испытывать судьбу, засеменил к ослам.

Постояльцам отвели небольшую комнату с одним окном и дверью, ведущей во внутренний двор. Вдоль стен располагались два низких топчана с циновками. Вместо подушек лежала пара войлочных валиков и тонкие одеяла. Ни стола, ни хотя бы одного стула в помещении не было. Глиняный пол закрывал видавший виды ковёр, который, вероятно, не выбивали со времени последнего хамсина[100]. Чемодан и сак заняли место в дальнем левом углу, а в правом стояла забытая кем-то мотыга.

Клим заказал ужин. Слуга принёс сосуд для омовения рук, зажёг масляную лампу, висящую под низким потолком, и уже собирался удалиться, как Ардашев обратился к нему по-арабски. Выслушав гостя с благодушным вниманием, тот провещал что-то, развёл руками и, поклонившись, ушёл.

– Как же мы будем мыться? – вопросил иеродиакон, заглядывая в узкое горлышко восточного кувшина.

– А никак. Всё как вы хотели. Простота и дешевизна. Ночь вместе с ужином стоит всего десять пиастр. Воду принесут лишь для омовения рук и графин для питья. Мыться здесь не предусмотрено, потому что неподалёку общественная баня. Я уже лелеял мечту там попариться, но, на нашу беду, сегодня суббота. В этот день у них женское омовение. Всё дело в том, что у мусульман праздник не в воскресение, как у нас, а в пятницу. Коран обязывает мужчин исполнять супружеский долг в ночь с пятницы на субботу. Поэтому гаремные затворницы и ходят смывать грехи в субботу.

– А что будет, если мужчина вообще ничего не захочет в эту ночь?

– Сколько раз он нарушит супружеский долг, столько верблюдов ему придётся отдать при входе в Джаннат, вечнозелёный райский сад для праведников.

– О! Вы читали Коран?

– Я сдавал письменный экзамен на знание Корана на арабском языке. Надо было ответить на пятьдесят вопросов… Ну да ладно. Предлагаю выйти во двор, умыться и ополоснуть руки. Ведь нам придётся есть пальцами.

– То есть как? А ложек у них нет?

– Египтяне не используют столовые приборы. Вы же хотели гостиницу для местных. Вот проводник и поселил нас в «Фараон».

Вскоре появился лакей. В левой руке он нёс блюдо с рисом, насыпанным горкой, а в правой – блюдо с жареными бараньими рёбрышками, источавшими такой аромат, что у Ардашева от голода засосало под ложечкой. Поставив еду прямо на пол между низкими топчанами, араб сходил за графином с водой и двумя стаканами.

– Как же это есть? – сглотнув слюну, спросил монах.

– А вот смотрите. – Клим с аппетитом обглодал два бараньих ребра и, сложив их вместе, зачерпнул рис своеобразной лопаточкой и отправил его в рот.

Ферапонта долго уговаривать не пришлось. Он тотчас последовал примеру Ардашева. Когда оба блюда опустели, друзья выпили по стакану воды и, помыв руки, улеглись на топчаны.

Жара спала. Свежий ветер, проникавший через окно с машрабиями и пространством под входной дверью, создавал вполне сносную вентиляцию.

Гостиничный лакей вновь возник в дверях. Забрав посуду, он сахарно улыбнулся и ушёл. Аккуратно разложив одежду на чемодан, Клим задул лампу и, укрывшись лёгким одеялом, почти мгновенно заснул, не слыша храпа Ферапонта, перешедшего в царство Морфея несколькими минутами позже.

Расплата за дешёвую гостиницу пришла ночью. Климу снился жуткий сон. Пригрезился мёртвый хорист Бубело. Он пытался затянуть «Херувимскую песнь», но вместо пения выходил какой-то мерзкий писк. Ардашев от страха проснулся и открыл глаза. Прямо на груди сидела жирная старая крыса с седыми усами. Она пялилась на человека и дико пищала, будто пытаясь что-то сказать. Постоялец швырнул её на пол и подскочил, наступив ещё на несколько серых мерзостей, носившихся по комнате. Он схватил стоящую в углу мотыгу и принялся выгонять непрошеных гостей. От писка и ударов об пол проснулся Ферапонт, но его помощь не понадобилась. Полчище грызунов сбежало тем же путём, что и проникло с улицы, – через отверстие под дверью. Ардашев достал спички и зажёг лампу. Две дохлые нечисти остались лежать в комнате. Клим поддел их мотыгой и выбросил за дверь.

– Весёлая выдалась ночка, – закуривая папиросу, зло выговорил молодой дипломат. – Зато всё так, как вам нравится: дёшево и отвратительно. Ваше скупердяйство меня точно доконает. И хозяин гостиницы – хорош гусь! Мотыгу в углу оставил для защиты! Позаботился о постояльцах! Лучше бы дверь починил. – Клим посмотрел на часы и сказал: – Половина третьего. Самое время учить наглеца жизни.

– Послушайте, зачем скандалить? До рассвета осталось совсем немного. Давайте поспим. А щель я камнями заложу. Там во дворе их целая куча. Чуть солнце поднимется – уйдём. А я не скупердяй, – глядя в пол, вымолвил монах. – У меня просто денег нет.

– Простите меня, Ферапонт, я не хотел вас обидеть. Ляпнул сгоряча. А вы поспите. У меня сон как рукой сняло. А эту арабскую душу я всё равно разбужу. Пусть сам дверь закладывает, а потом ещё и кофе мне варит среди ночи. Никуда от меня этот потомок Клеопатры не денется, – зло выговорил Клим и начал одеваться.

– Вам видней, – вздохнул смиренно монах и улёгся на топчан. Он повернулся к стене и, подложив под щёку сложенные лодочкой ладони, быстро уснул.

Ардашев, как и обещал, устроил грандиозный скандал в «Фараоне», и сонный портье тотчас притащил откуда-то доску и, стуча молотком, забил щель у входной двери комнаты, где вовсю храпел иеродиакон. Не переставая извиняться, араб принёс русскому господину горячий кофе и чубук.

Клим успокоился, но до утра так и не заснул.

Глава 18

Каир

Кто не видал Каира – не видал мира… «Тысяча и одна ночь»
Поезд уносил друзей на юго-восток со скоростью шестьдесят вёрст в час. Купе первого класса уступало по комфорту даже второму классу российских вагонов. Тут всё было иначе. Обивка была кожаная, и через открытые окна залетала не только паровозная гарь, но и песок, смешанный с пылью. Как выяснилось из разговора с двумя французскими архитекторами, не раз бывшими в этих краях, между потолком и крышей вагона находилось полуметровое пространство, которое не позволяло прямым солнечным лучам нагревать купе. Тепло рассеивалось в воздушной оболочке. Верхняя часть двери была стеклянной, что позволяло видеть пейзажи по обе стороны движения.

В безоблачном небе стрижи вычерчивали замысловатые зигзаги. За окнами мелькали поля хлопка, шафрана и сахарного тростника. Временами виднелся Нил с идущими по нему колёсными пароходами, баржами и гонимыми ветром дахабиями[101]. В лиманах у камышей стояли цапли. Взмахивая крыльями, перелетали с места на место пеликаны. Тут же носились стаи уток и куликов. В кроне финиковых пальм играли и путались солнечные лучи. На возвышенности мелькнули фиговые деревья, и показалась феллахская деревня с мазанками из ила и соломы. Два пастуха на ослах гнали стадо черноволосых буйволов. В кроне акации, выросшей у железной дороги, прятался и кричал удод, испуганный гудком паровоза.

– А вон и клещевина. Посмотрите, Ферапонт, её тут целые заросли! И высота с двухэтажный дом!

– Вот где душегубам раздолье.

– Негодяям хорошо везде, где есть человеческое горе. Они наслаждаются бедами других. Убийцы, кроме результата преступления, замешанного на мотиве, будь то корысть, зависть, месть или ревность, ещё получают и моральное удовлетворение от того, что распорядились чьей-то жизнью. Процент подобных особей среди всего населения ничтожно мал, но есть другая категория людей – это вполне приличные и уважаемые подданные государя, которые, может, и совершили бы какое-то злодейство, но не делают этого только из-за боязни наказания. Четверть века прошло с того времени, когда умер известный в Нахичевани-на-Дону армянский писатель, поэт и социалист-революционер Микаэл Налбандян. Так вот он считал, что такие субъекты не могут считаться нравственными членами общества, ибо они не причиняют вред окружающим лишь потому, что это запрещает закон. А не грозила бы им каторга – они бы на это решились. К сожалению, к этой массе можно отнести большую часть населения. И не дай Бог, если к власти в нашей стране придут люди, которые снимут запреты на убийства неугодных этим правителям лиц и законодательно разрешат отбирать у последних собственность и совершать в отношении их любое насилие. Представляете, какая масса спрятанных внутри себя преступников вылезет наружу? Сколько горя совершат стяжатели, садисты и насильники, прикрываясь речами и лозунгами? Но самое страшное будет заключаться в том, что, пока будет существовать это, вылупившееся из драконьего яйца общество, оно не признает сие отродье преступниками, а будет чтить их как борцов за иные идеалы, кои, возможно, назовут светлыми или революционными.

– Ну уж вы и загибаете. А как же церковь, молитвы и покаяния? Мы же никуда не денемся. Посмотрите, сколько в России храмов и монастырей! Сколько детей учат Закон Божий! Миллионы людей живут праведной жизнью. Они что, испарятся? Они разве позволят дьяволу, воплотившемуся в человеческое обличье, вершить зло? Может, в какой-то стране это и содеется, но в России – никогда! Это просто невозможно в православном государстве.

– Я очень на это надеюсь.

За разговором время пролетело незаметно, и поезд вошёл в предместье Каира. Появились сады, виллы и даже сикоморовая аллея. В эту осеннюю пору ещё цвёл олеандр и в тёмно-зелёной листве садов наливался золотом апельсин.

Английский паровоз замедлил ход, вагоны подрагивали на стрелках, и состав, преодолев почти двести вёрст за три с половиной часа, прибыл на станцию. Простым русским поездам, бегающим по российским провинциям, такая скорость и не снилась. Правда, и билет, включая оплату багажа, обходился здешнему пассажиру около сорока франков. Железнодорожная линия Александрия – Каир – первая железная дорога на африканской земле.

На этот раз Ферапонт уже не противился предложению Ардашева нанять коляску, пусть и запряжённую парой крепких мулов. Сидеть на деревянной скамье с подстилкой было гораздо приятнее, нежели трястись на спине осла.

Европейская часть города произвела на вояжёров ошеломляющее впечатление. Казалось, что они и в самом деле попали в Европу. Широкие мощёные улицы по краям были обсажены пальмами или апельсиновыми деревьями. Тротуары позволяли людскому потоку двигаться свободно, без толкотни. Здания все сплошь двух– и трёхэтажные, возведены на европейский манер. На перекрёстках – небольшие площади с оазисом в центре: бассейном, окружённым бурной растительностью. Пальмовые аллеи переходили в платановые. Кропотливый человеческий труд и водопровод спасали зелёные насаждения от палящего солнца. По дорогам, звеня колокольчиками, носились новенькие электрические трамваи, сменившие в этой части города конку. Они соединили с центром окраины: Зейтун, Матарийя, Аббасия и Шубра-эль-Хейма. Электрическим освещением пока могли похвастаться лишь главная улица Баб-Эль Хадид с дорогими магазинами и площадь Эзбекия, переходящая в одноимённый парк. В остальной части города несли службу проверенные временем газовые фонари. По столбам бежали телеграфные и телефонные провода. Неожиданно промелькнула вывеска фотографического ателье «Кодак». Из газет Ардашев знал, что вездесущие англичане ещё двадцать лет тому назад связали подводными телеграфными кабелями Каир с Лондоном и Бомбеем. Теперь же телеграфная паутина опутала весь мир, и послать телеграмму в столицу Египта можно было из любого уезда Ставропольской губернии. Технический прогресс опережал своё время.

Что касается разномастного людского потока, то он почти ничем не отличался от обитателей Константинополя, Афин и Александрии. Тот же пёстрый люд в полосатых кафтанах и бурнусах, в белых тюрбанах и красных тарбушах толкался, курил наргиле и зазывал покупателей в лавки. Те же богатые коляски с дамами, закутанными в разноцветные шёлковые материи с розовыми фередже[102], закрывающими нижнюю часть тела, и в белой куффие[103] на голове. Разглядеть у такой восточной красавицы можно было только глаза. Но зато какие это были глаза! Большие, как маслины, и жгучие, как уголь!

Ардашева удивила картина на одном из перекрёстков: лошак тащил повозку с уже старым арабом и тремя женщинами. Одно очаровательное личико было в хиджабе, а лики остальных скрывали никабы. Как пояснил возница, чёрный головной убор с прорезями для глаз предназначался только для жён господина, управляющего повозкой, а служанке достаточно было простого хиджаба. По его словам, гаремы в Египте, так же как и в Турции, постепенно уходили в прошлое. Содержать их мог далеко не каждый. Гораздо проще было иметь одну жену и симпатичную молодую служанку, согласную за дополнительную плату удовлетворять похоть хозяина. Последнее время такой обычай пришёлся по вкусу не особенно богатым чиновникам хедива.

Клим перевёл Ферапонту слова кучера и добавил:

– Надо признать, что и сам Тауфик-паша, живущий по европейским правилам, повёл себя несколько странно, сменив Исмаила-пашу, своего отца. Взойдя на престол, он продал всех его рабынь на невольничьем рынке, вместо того чтобы просто распустить гарем. Как вам такой шаг?

– Никак, – пожал плечами Ферапонт. – Это Восток. Другая религия, иная мораль и нравы. Он не думал о судьбе женщин, потому что они для хедива вещь такая же, как арабский скакун или мул. Но я с уважением отношусь к иным верованиям, в том числе и к магометанству. В Ставрополе давно собираются построить мечеть, да всё никак не соберутся, хотя потребность в ней есть, – он улыбнулся и спросил: – А вы поможете мне выучить арабский?

– С большим удовольствием.

– Спасибо! Я мечтаю прочитать Коран в подлиннике.

– Раз мечтаете, значит, вам это по силам. Знаете, Ферапонт, я давно понял, чем неудачники отличаются от успешных людей. Мечтают все, но первые лишь только мечтают, сидя на печке, а вторые мечтают и шаг за шагом двигаются к своей мечте через упорный труд. Да, сначала это тяжело, но потом вырабатывается привычка ценить время и не тратить его попусту. Каждому из нас при рождении Господь отмерил одно и то же биологическое время – жизнь, только беда в том, что многие проживают её бессмысленно. Они не стремятся расти умственно и духовно, а просто едят, спят и ходят на службу. Иногда посещают театр или коммерческий клуб.

– А что ещё делать в нашем губернском городе, куда даже железную дорогу не хотят протянуть. Помните, как я сказал тогда во время первого нашего знакомства два года назад, обрисовав ставропольскую жизнь пятнадцатью словами, начинавшимися на букву «п»? Там было: «провинция», «пыль»… «полиция»… сейчас и не вспомню.

– Вы сказали: «пыль, провинция, покой погостный, процветает повальное пьянство, полицейский произвол, пожары – полный перечень произошедшего за последние полмесяца».

– Надо же! Неужто тогда и заучили?

– Нет, само собой запомнилось.

– Я всегда восхищался вашей памятью и вообще… способностями… Жаль только, что все пассажиры разбежались, и мне будет трудно отыскать убийцу скрипача и хориста раньше вас.

– Жизнь непредсказуема. Ничего нельзя исключать. Может, вы поделитесь со мной своими соображениями?

– Нет, – покачал головой монах, – тогда вы сразу обо всём догадаетесь и найдёте злодея первым.

– Что ж, я буду рад за вас, только чувствую, дружище, что вы не совсем осознаёте, какой опасности себя подвергаете. Злоумышленник понимает, что ему светит бессрочная каторга, и потому пойдёт на всё, чтобы избежать наказания. Так что не вздумайте читать проповеди подозреваемому. Просто укажите мне на него. И тогда в дело вступят местная полиция и российское консульство.

– Вы недооцениваете такие понятия, как исповедь и покаяние, а зря.

– Душегубам они чужды.

– Так надо им разъяснять, беседовать… А как же иначе достучаться до сердца, заросшего коростой грехов?.. А вы, случаем, не знаете, в каких гостиницах собираются остановиться пассажиры первого класса?

– Как-то за столом зашёл об этом разговор, и египтолог Батищев, уже не раз бывший в Каире, советовал всем отель «Нил». Но последуют ли его совету пассажиры, сказать трудно.

Возница остановил коляску и принялся отвязывать чемодан Клима.

– Как видите, Ферапонт, я уже приехал, – выговорил Ардашев. – Прямо перед нами – российское императорское генеральное консульство. Это квартал Исмаилие – европейский район. Кстати, если не обманывает путеводитель, неподалёку расположен и отель «Нил». А церковь Святого Николая построена в азиатском квартале Эль-Хамзави. Там живут только арабы. Кучер вас туда и доставит. Я отдал ему деньги ещё при посадке. Так что ничего не платите. И мне вы тоже ничего не должны. Позвольте пожать вам руку.

Ответив на рукопожатие, монах спросил:

– А когда мы займёмся арабским?

– Как только у меня появится свободное время, я тотчас же вас навещу. До встречи, дружище!

– Храни вас Господь!

Проводив взглядом удаляющийся экипаж, Ардашев зашагал к воротам российского консульства.

Глава 19

Дипломатический приём

I

В открытые окна вместе с мухами врывался горячий африканский осенний ветер. Клим сидел перед столом генерального консула и движением головы сопровождал вышагивающего по просторному кабинету Александра Ивановича Скипетрова, который, заложив руки за спину, уже четверть часа читал вновь прибывшему драгоману пространную лекцию о международном положении на севере Африки.

– Захват Британией Египта, входящего в Османскую империю, унизил Константинополь и окончательно разрушил англо-турецкий союз. Ещё в 1882 году Санкт-Петербург решительно осудил сию оккупацию. Именно после ноты Певческого моста[104] сотрудничество двух стран поднялось на новый уровень. Не стоит забывать, что Россия вошла в число восьми государств, подписавших международную конвенцию, регулирующую деятельность Суэцкого канала. Трудно переоценить ту роль, которую оказал прошлогодний визит в Египет цесаревича Николая Александровича. Знаете, даже я, много повидавший на своём веку, – голос действительного статского советника дрогнул, – прослезился, когда в здешнем театре после первого акта «Le petit due»[105] мадам Борри, не раз гастролировавшая в России и горячо любимая всей русской публикой, спела «Очи чёрные» в сопровождении огромного хора. Это было потрясающе! Десятки голосов исполняли по-русски романс в честь цесаревича!.. Но, возвращаясь к нынешней международной обстановке, не будет лишним напомнить о дипломатической войне между Англией и Францией, разразившейся из-за желания каждого из этих двух европейских государств доминировать над Верхним Нилом в Южном Судане. Чего греха таить, мы поддерживаем Париж и не стремимся обострять отношения с новыми властями Судана… Ладно. Теперь перейдём ко второму вопросу: защита интересов наших соотечественников в Египте, каковых на сегодняшнюю дату имеется всего-навсего двести пятьдесят восемь человек. В это число не входят туристы, приезжающие сюда на срок менее трёх месяцев, но и их чаяния мы обязаны блюсти… – Консул углубился в сентенции о нравственности и чувстве гражданского долга. Минуты через две он погладил седые усы и сообщил: – Сегодня вечером, в восемь пополудни, у нас состоится дипломатический приём по случаю приезда госпожи Соколовой-Мещерской. Княгиня очень набожная и никогда не пропускает воскресную службу. Исключений она не делает даже за границей, потому приём начнётся не в обычное время, а несколько позже – в восемь. Приглашены два консула – французский и английский. Будет ещё один британец, секретарь британского консульства мистер Генри Адамсон. Он известен тем, что в прошлом году раскрыл тайну исчезновения соотечественника Майкла Купера, искавшего сокровища фараонов вдоль верхнего течения Нила. Слыхали о жертвах Крокодильей пещеры?

– Нет, простите.

– Два года назад этот самый охотник за золотом пропал. Вместе с ним сгинули и два араба-проводника. Поиски результатов не дали. Вот тогда по их следу и отправился мистер Адамсон. Он поднялся верх по Нилу, миновал второй порог и высадился на берег там, где ранее сошёл Купер. Последние сведения об этом авантюристе и его спутниках терялись у деревушки Маабдэ. Адамсон исходил в тех местах все барханы, но следов Купера не нашёл. И тут его внимание привлекла расщелина, уходящая вглубь горы. Вооружившись факелами и взяв с собой трёх человек, он отправился в самое чрево пещеры, где вскоре попал в лабиринт коридоров. Неожиданно проход расширился, и они оказались в подземной зале. Вдоль её стен лежали мумии крокодилов. В тех краях эти животные в древности считались священными. В свете факелов следопыты обнаружили тела Купера и двух его проводников. Покойники сохранились так хорошо, что казалось, будто они спят. На останках не было и признаков разложения, хоть они и пролежали больше года. Следов насильственной смерти не имелось. На полу они нашли свечку и куски обгорелой материи, в которую были завёрнуты мумии. Стало понятно, что искатели сокровищ погибли самым страшным образом. Они ненароком уронили свечу, и огонь попал на пропитанную специальным составом материю мумий, рассыпавшуюся от времени по всей зале. Едкий дым заполнил подземелье, и охотники за сокровищами погибли от удушья.

– А почему же тела не разложились?

– Адамсон это объясняет тем, что сухой воздух был пропитан ароматическими составами, исходящими от мумий, своеобразным консервантом.

– Выходит, и сам этот англичанин был на волосок от смерти, появившись там с факелом?

– Вот именно! Когда он понял это и выбрался наружу, его бросило в дрожь. Он рассказывал мне об этом, ничуть не стесняясь. Но самое интересное другое: этот рыцарь Туманного Альбиона ни словом не обмолвился о тех ценностях, которые нашёл и, вероятно, неплохо одарил своих спутников за молчание. По мнению нашего учёного Батищева, подобные крокодильи мумии украшались золотыми и серебряными изделиями. Как бы там ни было, тело Купера он доставил в Каир, и покойника отправили на родину. Адамсон же снискал себе славу смельчака и первопроходца, попав на полосы британских газет. И теперь, насколько я знаю, он почти в открытую скупает у чёрных археологов предметы старины. Ещё он худо-бедно понимает по-русски. Так что имейте это в виду… Чего греха таить, – горько вздохнул статский генерал, – англичане, французы и американцы – самые циничные грабители Египта, страны-музея под открытым небом… Да, чуть не забыл. Кроме иностранцев я позвал уже упомянутого египтолога Батищева с помощником… и ещё один театральный деятель на приём напросился, по-моему из Ростова-на-Дону. Они там «Аиду» ставить собираются и хотят кое-что купить в Каире для реквизита. Фамилию его я, правда, запамятовал…

– Матецкий Цезарион Юрьевич.

– А вы откуда его знаете?

– С княгиней Соколовой-Мещерской, её внучатой племянницей, господами Батищевым, Сарновским и Матецким я плыл на одном пароходе.

– Да? А почему же они приехали в Каир ещё вчера, а вы только сегодня явились?

– У меня оставался один день в запасе из-за того, что «Рюрик» в Константинополе и Дарданеллах стоял меньше положенного. Вот я и решил осмотреть Александрию, а на место службы прибыть сегодня, как это указано в моём командировочном листе.

– Резонно, – согласился статский генерал, с интересом разглядывая Ардашева. Его удивило то ледяное спокойствие, с которым вновь прибывший соискатель на чин губернского секретаря отвечал начальнику. «Другой бы уже вскочил, в струнку вытянулся и принялся бы подобострастно в глаза заглядывать. А этот не таков. Ну что ж, посмотрим, на что он горазд», – мысленно рассуждал генеральный консул.

Заложив ладонь за борт форменного сюртука и слегка покачиваясь с пяток на носки, Александр Иванович провещал:

– Итак, в восемь вам надлежит быть на приёме. Важно помнить, что русский драгоман – это прежде всего дипломат и только потом – переводчик. Надеюсь, вы заведёте приятельские отношения с коллегами. Плодить врагов – удел бездарей и глупцов. Арабы говорят, что «человек не обеднеет, если станет говорить учтиво». Но и в друзья ко всем набиваться тоже не следует. Держитесь стороной, без панибратства и амикошонства. Впрочем, чего это я вас наставляю? Вы же дворянин, а значит, впитали эти правила с молоком матери. Кстати, как у вас с английским, французским, немецким?

– Лёгкий акцент на всех трёх языках имеется.

– Вот заодно и попрактикуетесь с англичанами да французами. Будет сегодня по паре каждой европейской тва… – он осёкся, кашлянув в кулак, – в общем, четверых иностранцев я пригласил. Два англичанина и два француза… Ох и не любят они нас, Клим Пантелеевич, ох как не любят! Даром что гуттаперчевые улыбки направо-налево раздаривают… Страх у них в глазах читается перед Россией-матушкой. Да это и понятно! Страна-то у нас огромная, а европейского порядка в ней нет. У русского мужика душа широкая. Он то водкой горе заливает, то с гармошкой на околицу лезет. Поди разбери, что у него на уме! Лень азиатская в деревнях, и вся жизнь нашего крестьянина на русском «авось» держится… А языков-то сколько? Вавилон! Все по-разному лопочут. Но издаст государь манифест о войне, и в один миг орда соберётся. За москвичами да новгородцами казаки с шашками наголо, за ними инородцы, туземцы[106]. И победить такую силу невозможно, нет! А знаете почему? Потому что в Европе люди живут согласно логической целесообразности, а мы по зову души-с. А она-то у нас – ого-го-с! Мы же, если говорить откровенно, сами себя боимся. Напьётся мужик и айда жечь помещичьи усадьбы да дубиной махать… А что тогда?.. Да не дай Бог!.. Вы уж простите старика, разболтался… А вы, я вижу, устали с дороги… Так что сходите в баньку, попарьтесь. Веничком эвкалиптовым себя похлещите. Я, знаете ли, Клим Пантелеевич, как прибыл в Каир восемь лет тому назад, так сразу же велел русскую баню во дворе соорудить. Без неё родимой никак нельзя. Восточные каменно-мраморные банные залы я не понимаю. Там пар другой, не наш. Многие не разумеют, как при такой жаре можно париться? А я вам скажу, что после русской бани здешнее пекло легче переносится, да-с! Парадокс, знаете ли. А если баньку не желаете, так на вашем этаже имеется ванная комната. Да, вот ещё что: одежду сдайте горничной. Не пройдёт и часа, она всё приведёт в порядок. Шпага, треуголка при вас? Надеюсь, три мундира пошили? Парадный, повседневный и походный?

– Так точно, ваше превосходительство.

– Вот и ладно. Вот и хорошо. Сегодня на приёме будьте в парадном фраке. С завтрашнего дня носите повседневный мундир. Ваш рабочий стол находится в комнате делопроизводства. Тесновато там, но ничего. Привыкните… Комната у вас небольшая, зато будете жить один. А окно в ней выходит на старый платан с густой кроной – это великое счастье для здешних мест, потому что даже днём в вашем жилище будет тень, а многим дипломатам приходится почти что в потёмкам сидеть с закрытыми портьерами. Вечное африканское лето не приносит русскому человеку вечную радость… Питание табльдот[107] в ресторане при консульстве. На первом этаже имеется чайная комната. Чай, кофе, сахар – без ограничений… Проездные документы и отчёт по путевым расходам сдайте в бухгалтерию. Подъёмные и командировочные все потратили?

– Осталось пять франков, ваше превосходительство.

– Не густо. Я велю выдать вам аванс из жалованья за первый месяц, – Скипетров написал что-то в блокноте, вырвал лист и, протянув Климу, сказал: – Прямо от меня пройдите в кассу и передайте кассиру вот эту записку.

– Благодарю, ваше превосходительство.

– И напоследок: вы, как следует из вашего личного дела, сдали государственные экзамены в Императорском университете на «весьма удовлетворительно» и, стало быть, имеете право претендовать на чин губернского секретаря. Испытательный срок – понятие условное, но я отведу вам полгода. Однако если вы проявите себя раньше – буду только рад. Ступайте отдыхайте. Встретимся в восемь пополудни.

Клим учтиво поклонился и покинул кабинет статского генерала.

II

Молодой дипломат, слегка источавший аромат «Гелиотропа», облачённый во фрачную пару и белоснежную сорочку с накрахмаленным стоячим воротником, с галстуком-бабочкой и в белой пикейной жилетке, сразу же привлёк внимание коллег. Золотые запонки драгомана пускали солнечных зайчиков, а в чёрных лакированных туфлях отражался свет газовых ламп, освещающих приёмную залу российского генерального консульства.

Александр Иванович Скипетров представил нового переводчика коллегам и их жёнам, после чего Клим лично обошёл всех соотечественников, пожимая руки господам и слегка кланяясь дамам. По приветливым лицам присутствующих было ясно, что российская дипломатическая миссия в Каире единогласно и безоговорочно приняла Ардашева в свой узкий круг.

Вскоре появились иностранцы. Первым шёл высокий рыжий господин лет сорока, с бритым лицом и такими широкими бакенбардами, что они невольно бросались в глаза. Манера держаться и смотреть на всех свысока выдавали в нём аристократа и, скорее всего, дипломата. Рядом с ним шагал господин средних лет, с немигающими глазами, усиками-трапецией и бородкой в виде треугольника. Он был высок, широкоплеч и, очевидно, богат. С его лица не сходила сардоническая улыбка. «Мефистофель, – глядя на него, подумал Ардашев, – чистый бес!» Третий иностранец не следил ни за седыми обвислыми усами, ни за выдающимся вперёд животом. По всему было видно, что толстяк уже перешагнул порог половины отведённой ему Богом жизни, чревоугодничал и дружил с Бахусом. О последнем красноречиво свидетельствовали одутловатое лицо и красный нос. Четвёртый гость российского консульства носил нафиксатуаренные усы с закрученными вверх кончиками. Он брил бороду, и в его правом глазу виднелся монокль, чья золотая цепочка сбегала по лацкану фрака до самой зажима-прищепки, тоже, естественно, золотой.

Следуя этикету, Скипетров представил молодого дипломата всем четырём иностранным персонам.

Первый, с рыжими бакенбардами, оказался генеральным консулом Великобритании в Каире Джоном Вудом. Он пожал руку Ардашеву с выражением холодной почтительности. Второй, прозванный Климом Мефистофелем, ожидаемо был Генри Адамсон. А толстяк, назвавшийся Леоном Робером, прибыл в Египет для поиска и изучения коптских[108] рукописей. Он небрежно кивнул и, выпятив вперёд толстую нижнюю губу, бросил:

– Египет – это целый мир. Надеюсь, молодой человек, вы полюбите его так же, как когда-то и я.

Четвёртый, модник с моноклем и нафиксатуаренными усами, был не кто иной, как генеральный консул Франции Жерар Дюпон. Он расплылся в улыбке и сказал:

– Франция – первая европейская страна, открывшая историческое и культурное наследие Египта. Неслучайно именно наши архитекторы начали масштабное строительство нового Каира двадцать пять лет назад и продолжают это делать до сих пор. Вы ещё не посещали Фустат?

– Пока нет, – покачал головой Ардашев.

– О! – взмахнул руками француз. – Не стоит с этим затягивать. Начните с этой самой старой части города, чтобы потом сравнить с тем, что построили мы, французы. Каир отдалён от пирамид десятью верстами и шестьюдесятью веками. Недаром арабы говорят, что всё на земле боится времени, но время боится пирамид. Можете себе представить, что храм, находящийся позади Сфинкса, – самый древний храм на Земле?..

Ардашев не успел ответить, потому что в залу вошла княгиня с внучатой племянницей и все мужские взоры устремились на Дарью Андреевну. Закрытое длинное платье для приёмов с рукавами три четверти обтягивало стройную фигуру госпожи Бестужевой так, что её тонкая талия и высокая грудь, спрятанные за голубую ткань, ещё больше привлекали внимание. Широкая шляпка с искусственными цветами и перьями добавляли её образу шикарного величия.

Появление Батищева, Сарновского и Матецкого осталось почти незамеченным. Пока иностранцы представлялись княгине и её племяннице, Клим счёл необходимым поприветствовать своих недавних попутчиков, выяснив между делом, что все они, как и следовало ожидать, остановились в гостинице «Нил».

Когда фейерверк внимания над Дарьей Андреевной начал постепенно рассеиваться, Ардашев, представ перед дамами, сказал:

– Позвольте выразить вам, Мария Павловна и Дарья Андреевна, свою радость, которую я испытываю каждый раз при встрече с вами.

– Посмотри, Дарьюшка, а ведь он правду говорит про тебя, по глазам вижу. А насчёт меня наврал, конечно. Ох и влезла ты в сердце молодого драгомана, как иголка в ковёр, – качая головой, выговорила княгиня Соколова-Мещерская. – И что теперь ему прикажешь делать? Как спастись от любви? А может, этот красавец и есть твоя судьба?

– Бабушка, ну что вы такое говорите? – смущённо вымолвила Бестужева, отведя строну взгляд.

– А то и говорю, что не нравится мне, как на тебя эти лягушатники с бритами пялятся, аки волки на овцу. Я их с Турецкой войны[109] терпеть не могу. Сгубили они ротмистра, братца моего, под Инкерманом. А ведь Сашенька всего на два годочка от меня старше был. Одна только карточка фотографическая и осталась. Я хоть сегодня отвела душу – помолилась за него, грешного. Только вот забывать я стала его лицо. Память, девка продажная, с годами всё стирает из разума, точно скипидар чернила. Ох и добрый Саша был… А красавец-то какой! Ни одна барышня ему на балах в приглашении на танец не отказывала, – её сиятельство поворотилось к Ардашеву: – А вы, Клим Пантелеевич, завтра с утра, часов в десять, заходите за нами в гостиницу. Мы в «Ниле» поселились. Да вместе город и осмотрим. Уж очень вы мне по душе пришлись. А с начальником вашим я сама всё утрясу… Ага, вон и Александр Иванович к нам опять направляется… Мне с ним tête-à-tête покалякать надобно. А вы идите… До завтра.

Ардашев откланялся и приблизился к фуршетному столу. Чего тут только не было! Треугольники сыра, мясные и рыбные canapé, красная и чёрная икра в яичных белках, балыки, графины с водками, наливками и вермутами, сухие вина и шампанское.

Остаток вечера Клим провёл в кругу коллег, травивших анекдоты и дипломатические курьёзы. Один из них запомнился Климу особенно. В Афинах, в этой дипломатической европейской дыре, три года назад скончался русский посланник Фортунат Велюров, и секретарю Подсмехову дали скучное и весьма неприятное поручение – доставить гроб с телом покойного в Петербург. По пути следования он оказался в Вене. Кабаре, рулетка и кафешантаны так вскружили молодому дипломату голову, что он проигрался в дым в одном из карточных клубов. Денег на дальнейшую дорогу не осталось. Недолго думая, секретарь посольства обратился к родственникам умершего с просьбой одолжить ему сумму, достаточную для того, чтобы добраться до Петербурга. Средства он получил, но взамен ему пришлось отбить телеграмму с текстом, что залогом возврата займа является гроб с телом покойного. В оговорённые сроки он деньги не вернул, и позорная залоговая депеша попала на Певческий мост. Дело замяли, поскольку посол России в Англии приходился Подсмехову родственником.

К неудовольствию княгини, Дарья Андреевна весь вечер провела в компании секретаря английского консульства и французского египтолога.

Глава 20

Полицейский участок в Эль-Хамзави

I

Утром Ардашева вызвал генеральный консул. Усадив драгомана перед собой, он сказал:

– Вчера княгиня Соколова-Мещерская попросила меня разрешить вам сопровождать их с Дарьей Андреевной во время осмотра достопримечательностей Каира. Но вы же город не знаете, поэтому возьмите местного проводника. Рядом с отелями они стаями бродят, как волки. Пусть он сидит вместе с кучером и вещает, а вы переводите. Естественно, Дарья Андреевна должна быть в вуали. Так безопаснее. Об этом я её вчера предупредил. А ещё лучше нанять закрытый фиакр. Арабского чичероне всё равно будет хорошо слышно. Каир разделён на восемь кварталов, и каждый из них, в свою очередь, делится на несколько частей. Центр города и предместья – два разных мира. Старайтесь избегать окраин. Там полно банд чёрных гробокопателей. Правда, тут бы лучше подошло иное слово – фараонокопатели. Им мало незаконно извлекать из земли предметы, представляющие историческую ценность, и продавать их иностранцам. Они ещё и наладили контакт с египетской таможней и теперь занимаются контрабандой, беря на себя все риски провоза реликвий туристами. У этих шаек большая конкуренция. Они часто враждуют между собой. И ожидать от них можно всего чего угодно. В прошлом году пропала русская туристка из Екатеринодара. Она приехала с мужем. На свою беду, пара отважились общаться с теми, кто незаконно тревожит старые могилы, и, видимо, эта симпатичная мадам приглянулась кому-то из главарей банды. Супруга тут же задушили, а даму похитили. Тело мужчины потом обнаружила полиция. Труп валялся на улице. А вот несчастную соотечественницу нам отыскать не удалось. Скорее всего, над ней надругались, а потом продали в гарем. В Судане до сих пор торгуют рабами на невольничьих рынках. Их везут караваны со всей Африки, где насчитывается около одного миллиона рабов, поэтому будьте внимательны и осторожны, сопровождая Дарью Андреевну. Это Восток. Здесь нельзя никому верить до тех пор, пока араб не дал слово мусульманина. Оно для них свято. – Скипетров открыл ящик стола и, выложив перед Климом пятьсот франков, изрёк: – Это вам на расходы. Не скупитесь. Угощайте княгиню и Дарью Андреевну всем, что они пожелают. А когда вернётесь, отчитаетесь. Не буду вас задерживать, Клим Пантелеевич. Они вас ждут к десяти. Отель «Нил» в двух шагах от консульства. Сейчас ещё не жарко, можно и пешком добраться минут за десять.

Ардашев покинул кабинет Скипетрова и вскоре вновь оказался в суете каирских улиц. До чего же пестры они и суетливы, несмотря на почти европейскую ухоженность! Экипажи, одинокие всадники на лошадях и дромадерах, мулы, нагруженные так, что едва двигаются, конные полицейские, английские солдаты в тропических шлемах, феллахи в крестьянских одеждах, негры и бедуины – огромная людская река, текущая по центральной части города. Торгуют всем и везде! Кто-то продаёт сласти вразнос, кто-то фрукты, а кто-то цветы. Нищих тоже немало. Они с раннего утра занимают свои «рабочие» места у входа в дорогие магазины. Клима удивили каирские женщины, закутанные от чужих взглядов с ног до головы, но едущие на послушных осликах. Каблучки их туфелек мелькали в высоко подобранны стременах. «Миср-аль-Кахира![110] – воскликнул мысленно Ардашев. – Как же ты прекрасен! Город трёхсот минаретов и семидесяти двух ворот, расположенный рядом с бесконечной пустыней и пирамидами. Знал ли фатимидский полководец Джаухар ас-Сакали, основавший город на месте древней крепости Вавилон, во что превратится это место через века?»

Швейцар отеля «Нил» услужливо распахнул дверь перед Ардашевым. В холле гостиницы было много народу. В креслах за столиком драгоман увидел Матецкого, разговорившего с каким-то толстым турком в феске. Декоратор тянулся к собеседнику через стол, пытаясь что-то сказать. Тот кивал милостиво, пил кофе и курил чубук.

– А! Клим Пантелеевич! – услышал за спиной молодой дипломат и повернулся. В кожаном кресле сидел архитектор Стадницкий, ещё недавно деливший каюту второго класса с покойным Бубело. У него на столике стояли пустая рюмка и пепельница. Он выпустил папиросный дым и поинтересовался: – А вы тут какими судьбами?

– Жду княгиню Соколову-Мещерскую и Дарью Андреевну.

– Понятно. А город ещё не смотрели?

– Вот сейчас и поедем.

– Может, выпьем по рюмочке финиковой водки? Я, признаться, лучше бы угостил вас мадерой, но её тут не продают, поэтому приходится довольствоваться тем, что есть. Сладковата и цвет темноват, но пить можно.

– Благодарю, но у меня много дел.

– Понимаю, понимаю, – осклабился Стадницкий. – Злодея пытаетесь отыскать?

– Теперь это сделать почти невозможно. Все сошли на берег.

– И что же? Зато поселились в одном отеле. Здесь почти все пассажиры первого и второго классов. Нет только одной купеческих семьи, армянина и директора театра, забывшего паспорт. Остальные на месте. Пока никто не собирается никуда разъезжаться. Знакомые вам постояльцы ждут не дождутся, когда вы найдёте убийцу. Так что дерзайте.

– Непременно. Кстати, не знал, что вы такой же любитель мадеры, как и я. Вы какую предпочитаете: «Тинта негра» или «Мальвазию»?

– «Тинта негра», компании «Бауэр».

– Надо же! Какое совпадение вкусов. Я тоже покупаю именно её, – проговорил Ардашев но, увидев Дарью Андреевну, спускавшуюся по лестнице в холл, добавил: – Простите, вынужден вас покинуть.

Госпожа Бестужева направилась к одному из столиков, за которым сидел секретарь британского консульства, напоминавший Климу Мефистофеля. Последний поднялся и шагнул ей навстречу. Ардашеву ничего не оставалось, как подойти к ним. Поздоровавшись с британцем, драгоман обратился к даме:

– Добрый день, Дарья Андреевна. У нас запланирована экскурсия на десять. Но я не вижу княгиню.

– Бабушке нездоровится, – ответила Бестужева на английском, – и она осталась в номере. А мистер Адамсон ещё вчера предложил нам свои услуги по осмотру достопримечательностей. Поэтому сегодня я не буду вас ничем обременять, Клим Пантелеевич. Вы так рано покинули приём, что у меня не было возможности предупредить вас о том, что всё изменилось. А вечером мистер Адамсон сопроводит нас в театр на «Прекрасную Аиду». Самого Верди, конечно, не будет, но тем не менее… Простите за излишнее беспокойство.

– Не стоит извиняться, Дарья Андреевна. Единственное, что бы я вам посоветовал, – это надеть вуаль.

– В этом нет надобности, молодой человек. Поверьте мне, человеку, изъездившему эту страну вдоль и поперёк, – важно оттопырив нижнюю губу, провещал британец.

– Желаю вам хорошо провести время, – изрёк Ардашев и удалился.

Драгоман сразу же нанял экипаж и вернулся в консульство. После краткого доклада консулу он вернул деньги и уселся за работу. Клим с тоской смотрел на груды бумаг, ждущих своего часа в углу. Переводчика в консульстве не было целых полгода, и теперь именно ему предстояло разобраться со всеми прошениями, письмами и нотариальными записями.

II

Прошло ещё два дня, и в жизни драгомана ничего не изменилось. Однообразная рутинная работа с переводами незамысловатых документов уже наскучила. К вечеру начинала болеть спина и ныла кисть правой руки. Неожиданно перед самым окончанием рабочего дня Клима вызвал консул. По всему было видно, что Скипетров находился в дурном расположении духа. Едва Ардашев вошёл, он тут же велел:

– Срочно поезжайте в полицейский участок Эль-Хамзави. Только что оттуда протелефонировали. Полиция задержала некоего российского подданного, но при нём обнаружили два паспорта. Разберитесь на месте, что там произошло, и примите решение. Завтра доложите. Ступайте.

…Коляска, запряжённая одной лошадью, через две четверти часа уже бежала по улицам азиатского района Каира, резко отличавшегося от европейского квартала Исмаилие. На площади лежал целый караван уставших дромадеров с вьюками товара. Погонщики сидели тут же на земле и курили длинные чубуки. Индийцы, персы, абиссинцы и сомалийцы с натёртыми извёсткой волосами торопились по своим делам. Башни минаретов встречались чуть ли не на каждом перекрёстке. Количество мечетей поражало. «Да, здесь гораздо проще представить, каким был Египет в XIV веке, когда имена местных правителей внушали европейцам страх», – подумал Клим как раз в тот момент, когда экипаж остановился у здания с надписью: «Полицейский участок».

Клим объяснил дежурившему у дверей кавасу цель визита, и тот, кивнув, провёл его в комнату, где за столом сидел человек с бородой и усами, но в форме полицейского. Поднявшись и оценив мундир Ардашева, он надел феску, поправил саблю и только затем представился:

– Инспектор Маарбуд Нагди.

– Клим Ардашев, служу в русском консульстве. Что у вас случилось?

Египетский сыщик вынул из ящика стола два российских паспорта и, протянув их драгоману, пояснил:

– Мы делали облаву в одном из мухарабие[111], где собираются копатели могил, контрабандисты и торговцы живым товаром. Вся эта братия входит в банду Рустама-эфенди – очень опасного и влиятельного турка. Формальных нарушений мы не нашли, если не принимать во внимание вашего соотечественника. Обычно иностранцы обходят стороной подобные места, а тут русский, да ещё и в закрытом кабинете вместе с Рустамом-эфенди. Они курили и пили кофе. Нас это сильно удивило. Что может быть у них общего? Я обыскал русского и нашёл два паспорта. Основания для задержания есть. Но он отказывается давать пояснения. Вот я и обратился к вам, чтобы разобраться. Он содержится в камере при участке, а не в городской тюрьме.

– Да, хорошо бы его послушать, – листая паспорт, изрёк переводчик.

Инспектор позвал каваса и приказал привести задержанного.

Ждать долго не пришлось. В коридоре послышались шаги, и в кабинет инспектора ввели человека, которого переводчик никак не ожидал здесь встретить. Это был Матецкий. Вид театрального декоратора был жалок: волосы всклочены, пиджак мят, и воротник когда-то белой сорочки уже принял серый цвет. Кончики усов уже не загибались франтовато вверх, а опустились. Под глазом у него виднелся начавший «созревать» синяк. Увидев Ардашева, он взмахнул руками и возмущённо воскликнул:

– Ага! Наконец-то вы изволили явиться! Как вам не стыдно! Подданного Российской империи смеют бить, забирать деньги и сажать в камеру с каким-то отребьем! Срочно внесите ноту протеста хедиву Египта! Я требую! Иначе все ростовские газеты напишут о бездействии служащих российского консульства в Каире. Я вам это обещаю!

Клим брезгливо поморщился и проронил:

– Послушайте… всё забываю, как вас зовут…

– Цезарионом Юрьевичем матушка нарекла. Я потомок польских князей…

– Эту историю я уже имел удовольствие слышать дней десять назад. Скажите, откуда у вас паспорт Блинохватова?

– Он случайно оказался в моих вещах.

– Как это могло произойти?

– Вероятно, Маркел Парамонович, будучи пьяным, перепутал чемоданы и сунул его ко мне.

– Допустим, а когда вы его увидели?

– В гостинице, когда начал развешивать вещи в шкаф.

– Четыре дня назад?

– Три или четыре, я не помню. Какая разница?

– Почему, найдя чужой документ, вы не сдали его в консульство?

– Я хотел, но не успел. Времени не было. Долго вы ещё будете устраивать мне допрос? Уймитесь, наконец! Я устал.

– Хорошо. Тогда мы продолжим наш разговор завтра. Я приеду в это же время. Идите отдыхайте. Не смею вас задерживать.

– Что! – закричал Матецкий, и голос его дрогнул. – Как вы смеете? Вы что же, хотите, чтобы я тут провёл ночь? Они же убьют меня, православного? Вы это понимаете?

– Сдаётся мне, господин декоратор, что паспорт директора театра пропал не случайно, а с вашей помощью. Проще говоря, вы украли его. И мотив ясен – завладеть деньгами, предназначенными для закупки реквизита. Кража документов – уголовная статья. Поэтому для начала вы прямо здесь напишите объяснения на французском языке. После чего я изыму у вас чужой паспорт и попрошу вас отпустить. Сегодня же я подам рапорт на имя генерального консула с изложением своего видения ситуации. А там уж пусть Александр Иванович Скипетров и решает вашу судьбу.

– А что… что он может сделать? Объясните, пожалуйста, Клим Пантелеевич, – жалостливо вопросил Матецкий.

– Имеется всего два варианта: первый заключается в том, что вас, как преступника, арестуют и под арестом доставят в Россию, где вы сразу же предстанете перед судебным следователем, а второй – паспорт Блинохватова будет отправлен в Россию вместе с вашим письменным объяснением и моим рапортом. Решение о том, есть ли в ваших действиях состав преступления, будут принимать жандармы. Как вы понимаете, второй вариант тоже может иметь совершенно разные для вас последствия. Всё будет зависеть от того, как я отражу все обстоятельства вашего задержания в рапорте.

– А что вы собираетесь там изложить?

– Послушайте, Цезарион Юрьевич, хватит вопросов. Садитесь и пишите. Причём откровенно. Если я почувствую фальшь, я оставлю вас здесь до утра. Не забудьте также уточнить, где, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с этим Рустамом-эфенди, ясно?

– Да.

– Это с ним вы мило беседовали в холле «Нила» два дня назад?

– С ним.

– О чём говорили?

– Я хотел приобрести некоторые вещи для реквизита, которые, скажем так, запрещены к вывозу.

– А кто вас свёл с этим человеком?

– Портье.

– А зачем вы второй раз сунулись в столь опасный район? Разве в холле отеля нельзя было с ним общаться?

– Он пригласил меня, и я не мог отказаться.

– Сколько у вас изъяли денег?

– С собой у меня была тысяча пятьдесят два франка и пиастры.

– Хорошо. Пишите объяснения подробно на французском языке.

– Я не настолько силён во французском, чтобы повествовать, как Александр Дюма.

– Ничего, я помогу.

Клим попросил у инспектора бумагу, копирку и карандаш. Полицейский без промедления исполнил просьбу.

Матецкий старательно выводил буквы, бесконечно справляясь у Клима, как пишется то или иное слово на французском. Когда он закончил, инспектор велел ему расписаться пером и чернилами. Прочитав текст, он расправил складки кителя под широким форменным ремнём, прокашлялся и выговорил повышенным тоном:

– В объяснениях вы указали, что у вас якобы «отобрали одну тысячу франков». Однако согласно акту, переданному мне моим помощником, у вас нашли всего пятьдесят два франка и десять пиастр. Как вы можете объяснить это расхождение?

– Что! – подскочил от возмущения декоратор. – Вы хотите меня обобрать? Верните мне все деньги до последнего пиастра!

Инспектор невозмутимо сдул с плеча кителя крошечное пёрышко, потом повернулся к Ардашеву и распорядился:

– Пусть ваш соотечественник перепишет второй лист, изменив выдуманную им сумму изъятых денег на ту, что была в его карманах на самом деле на момент задержания, то есть пятьдесят два франка и десять пиастров. В противном случае он останется в тюрьме за подлог документов. Ведь сначала он выдавал себя за того господина, чей паспорт у него мы нашли, и только теперь, написав объяснения, он указал совсем другую фамилию: Ма-тец-кий.

– Вы слышали, Цезарион Юрьевич? – спросил Ардашев. – Другого выбора у вас нет. Переписывайте. Иначе я ничем не смогу вам помочь. Вы не на Большой Садовой в Ростове-на-Дону. Ясно?

– Да, – хрипло согласился декоратор, вытер рукавом пот, и вновь взял в руки карандаш.

Когда с уточнениями было покончено, инспектор вновь проверил текст и, довольно цокнув языком, отдал Ардашеву копию, а подлинник оставил себе. Предыдущий лист он тут же изорвал на кусочки. Потом извлёк из нижнего ящика стола вещи Матецкого (карманные часы, порт-папирос, портмоне, деньги) и попросил подписать акт возврата вещей. Когда с формальностями было покончено, полицейский обратился к Ардашеву на арабском:

– Вы мастерски заставили этого господина написать правду. С вами легко работать.

– Мы можем идти? – сухо спросил Клим.

– Да, теперь все разбирательства позади. А у вас хороший арабский, но он больше литературный, чем разговорный.

Не проронив ни слова, Клим покинул комнату инспектора. Матецкий послушно плёлся сзади.

Извозчика удалось нанять почти сразу. Усевшись в коляску, декоратор вздохнул и вымолвил с горечью:

– Полицейские везде одинаковые, что в Каире, что в Ростове. Попадёшь к ним, до нитки оберут! Тысячу франков умыкнул нечестивец и глазом не моргнул. Это же триста семьдесят рублей! Моё жалованье за полгода. Эхма! Горе-то какое! Что же я теперь Маркелу Парамоновичу скажу? Уволит он меня, как пить дать уволит.

– Помолиться не хотите?

– Простите?

– Вы в церкви давно были?

– Да как сказать… на Пасху.

– Тут неподалёку православный храм Святого Николая. Там помогает вести службу мой друг, иеродиакон. Он, как и я, из Ставрополя. Мы вместе плыли на «Рюрике». Только он был в третьем классе. Заглянем к нему? Я перекинусь с ним несколькими словами, а вы тем временем можете поговорить с Господом и облегчить душу от грехов своих.

– Если бы это помогло вернуть тысячу франков, я бы на коленях до самого утра молился. А так, – он махнул рукой, – пустое дело.

Ардашев не удостоил собеседника ответом, а лишь велел кучеру ехать к церкви.

– Чертовски хочется есть, – буркнул декоратор.

– Разве в тюрьме вас не кормили?

– Дали восемь фиников и кружку тухлой воды.

– Не так уж и плохо. Это обычный обед бедуина в пустыне. Говорят, воду, которую они везут в бурдюках, совсем пить невозможно, отдаёт нефтью. Ваша вода, уверен, была лучше.

– Упаси меня Господь от пережитых испытаний, – перекрестился Матецкий.

Драгоман его не слушал, он погрузился в свои мысли: «Прошло всего несколько дней после расставания с Ферапонтом, а я уже по нему заскучал. Характерец у него, конечно, не сахар, но что поделаешь? Все люди разные. Да и я, если говорить начистоту, тоже ведь не подарок».

Солнце уже спряталось за минаретом, и жара стала потихоньку спадать. Но Ардашев ещё не привык к местному климату. Время от времени он доставал носовой платок и вытирал пот, струившийся из-под форменной фуражки тёмно-зелёного цвета. Повседневный мундир его вполне устраивал, если не считать того, что ткань сюртука было довольно толстой.

Показался купол церкви. Матецкий закурил папиросу и остался в коляске ждать возвращения Ардашева.