Мария?.. Мария?!
Юноша вскочил, пошатнулся – щиколотки словно подпилены. Глаза искали двери. Есть одна. Он подковылял к ней – закрыта, ручки нет, не отворяется.
Мозг приказал: ничему не удивляйся… Не бойся… Думай…
Тут есть окно. Без рамы. Стекло вмуровано в камни. За окном улица – одна из больших улиц великого Метрополиса с его людским кипением.
Стекло в окне явно очень толстое. Ведь улица так близко, а в комнату, где оказался Фредер, не долетает ни единого звука.
Фредер ощупал стекло. От него разило пронизывающим холодом, а гладкость напоминала о притягательной остроте стального клинка. Кончики пальцев Фредера скользнули по швам меж стеклом и камнем.
…и скрюченные, точно заколдованные, повисли в воздухе. Он увидел:
Внизу по улице шла Мария…
Выйдя из дома, державшего его в плену, она удалялась от него легкими, торопливыми шагами, направляясь к бурному уличному потоку.
Кулаки Фредера ударили по стеклу. Он выкрикнул имя девушки. Взревел: «Мария!» Она должна услышать. Быть не может, чтобы не услышала. Не обращая внимания на разбитые пальцы, он снова и снова молотил кулаками по стеклу.
Но Мария не слышала его. Головы не повернула. Мягкими, но торопливыми шагами ступила в людской прибой, как в хорошо знакомую стихию, и исчезла.
Фредер ринулся к двери. Всем телом, плечами и коленями налег на дверь. Уже не кричал, но рот был широко открыт. Дыхание обжигало губы, превращая их в серую золу. Он бросился назад, к окну. Там, шагах в десяти от этого окна, стоял полицейский, лицом к дому Ротванга, с совершенно безразличным видом. Казалось, уж что-что, а наблюдать за домом мага ему ничуть не интересно. Однако при всей своей безучастности он не мог не видеть человека, который окровавленными кулаками старался разбить в этом доме оконное стекло.
Фредер замер. Неотрывно смотрел в лицо полицейского с недоуменной ненавистью, рожденной страхом потерять время, когда терять его никак нельзя. Отвернулся, схватил грубую скамейку, стоявшую подле стола. Со всего размаху хватил ею по оконному стеклу. Его отшвырнуло назад. Стекло осталось целехонько.
Рыдающая ярость вскипела в горле Фредера. Он опять вооружился скамейкой, швырнул ее в дверь. Скамейка грохнулась на пол. Фредер бросился к ней, подхватил и в слепой, безумной жажде уничтожения замолотил по гулкой двери.
Белые щепки летели во все стороны. Дверь взвизгивала, как живая, но Фредер не останавливался. В ритме собственного клокочущего пульса атаковал дверь снова и снова, и в конце концов она дрогнула и развалилась.
Фредер вылез через пролом. Побежал прочь, диким взглядом обыскивая каждый уголок – в поисках врага или новых препятствий. Но ни того ни другого не нашел. Без помех добрался до выхода, дверь была открыта, и он выскочил на улицу.
Устремился в ту сторону, куда направилась Мария. Но людской поток уже унес ее. Она исчезла.
Минуту-другую Фредер, замерев, стоял среди загнанных, спешащих людей. Бессмысленная надежда туманила мозг: быть может… быть может, она вернется… Если набраться терпения и ждать достаточно долго…
Но тут ему вспомнился Собор – тщетное ожидание… ее голос в доме мага… слова, полные страха… сладостно-нечестивый смех…
Нет, не ждать, не ждать!.. Надо во всем разобраться.
Стиснув зубы, он быстро пошел дальше…
Ведь в городе был дом, где жила Мария. Путь туда бесконечно далек. Зачем спрашивать? С непокрытой головой, с израненными руками, с глазами, горящими от усталости, он спешил к своей цели: к жилищу Марии.
Фредер не знал, на сколько бесценных часов Тощий опередил его…
И вот перед ним люди, у которых жила Мария, – мужчина… женщина… лица побитых собак. Ответила женщина. Веки у нее дергались. Руки под фартуком судорожно сжались.
– Нет… девушка по имени Мария здесь не жила… никогда не жила…
Фредер пристально смотрел на женщину. Он ей не верил. Наверняка она знала Марию. Та наверняка жила здесь.
Изнывая от страха, что эта последняя надежда отыскать Марию тоже обманет, он, как бы желая освежить память этих бедных людей, описал девушку.
У нее белокурые волосы… И такие кроткие глаза… И голос, как у ласковой матери… Платье строгое, но красивое…
Мужчина, втянув голову в плечи, отошел от жены, стал в сторонке, будто невыносимо ему слушать, как незнакомый молодой человек у двери говорит о девушке, которую разыскивает. Качая головой, в сердитом нетерпении – когда же он закончит?! – женщина повторяла все так же сухо:
– Не жила здесь такая девушка, не жила, сколько можно говорить!.. Хватит расспросов!
Фредер ушел. Даже не попрощался. Слышал, как с грохотом захлопнули дверь. Бранчливые голоса удалились. Бесконечные лестницы вновь вывели его на улицу.
Н-да… что теперь?
Он стоял в растерянности. Знать не знал, как быть.
Смертельно измученный, в дурмане усталости, он вздрогнул, услышав, как воздух вокруг наполнился могучим звуком.
Звук этот был безмерно прекрасен и притягателен, глубокий, рокочущий, мощнее любого звука на свете. Голос сердитого океана, голос стремительных потоков и близких гроз утонул бы, ничтожный, в этом демоническом звуке. Лишенный резкости, он пронизывал все стены и все предметы, которые, пока он длился, как бы трепетали в нем. Вездесущий, он шел сверху и снизу, прекрасный и жуткий, – неотвратимое повеление.
Он витал высоко над городом. Был голосом города.
Метрополис подавал голос. Машины Метрополиса ревели, требовали пищи.
«Мой отец, – почти невольно подумал Фредер, – мой отец нажал на синюю металлическую пластинку. Мозг великого Метрополиса правит жизнью города. В великом Метрополисе не происходит ничего, о чем бы не знал мой отец. Пойду к отцу и спрошу, не манипулировал ли изобретатель Ротванг мною и Марией по велению Иоха Фредерсена…»
Что ж, надо искать дорогу к Новой Вавилонской башне. Фредер повернулся и зашагал с упорством одержимого, стиснув губы, свирепо нахмурив брови, сжав в кулаки безвольно повисшие руки. Шел, словно желая растоптать в пыль каменную почву под ногами. Вся кровь, казалось, отхлынула от лица к глазам. Он шел и на каждом шагу своего бесконечного пути чувствовал: «Это иду не я. Я призраком иду рядом с собственным «я»… Я, призрак, заставляю свое тело идти вперед, хотя оно до смерти устало…»
Взгляды людей, смотревших на него, когда он добрался до Новой Вавилонской башни, словно бы видели не его, а только призрак…
Он хотел было войти в патерностер, черпальный механизм которого пронзал насквозь всю башню. Но внезапный испуг оттолкнул его. Разве внизу, глубоко-глубоко под основанием Новой Вавилонской башни не стояла маленькая блестящая машина, похожая на Ганешу, бога с головой слона? Под сидящим корпусом, под головой, опущенной на грудь, по-гномьи упирались в платформу скрюченные ноги. Корпус и ноги были неподвижны. Лишь короткие руки поочередно резкими толчками двигались вперед-назад, вперед-назад.
Кто стоял теперь перед машиной и яростно читал «Отче наш» – «Отче наш» машины патерностера?
От ужаса его бросило в холод, и он помчался вверх по лестницам.
Лестницы, снова и снова лестницы… Бесконечные лестницы… Новая Вавилонская башня поднималась почти до самого неба. Башня гудела, как море. Глухо выла, как буря. Жилы ее гремели водопадом.
– Где мой отец? – спросил Фредер у слуг.
Они указали на одну из дверей. Хотели доложить о нем. Фредер покачал головой. «Отчего эти люди так странно на меня смотрят?» – размышлял он.
Отворил дверь. В комнате никого. Впереди вторая дверь, только прикрытая. За нею голоса. Голос его отца и еще один…
Внезапно Фредер замер. Ноги будто пригвоздило к полу. Он неловко наклонился вперед. Кулаки безвольно болтались, словно более не имели никакой возможности расслабиться. Юноша напряженно прислушивался, глаза на побелевшем лице налиты кровью, губы приоткрыты, точно он вот-вот закричит.
Потом он оторвал от пола онемевшие ноги, подковылял к двери, распахнул ее…
В центре комнаты, залитой резким светом, стоял Иох Фредерсен, обнимая женщину. И эта женщина была – Мария. Она не сопротивлялась. Откинулась далеко назад в объятиях мужчины, подставляла ему губы, свои манящие губы, и дарила свой смертоносный смех…
– Ты!! – выкрикнул Фредер.
Бросился к девушке. Отца он не видел. Видел одну только девушку, нет, и не девушку, а только ее рот, только рот, и слышал сладостный, нечестивый смех.
Иох Фредерсен обернулся, медленно и грозно. Выпустил девушку. Заслонил ее могучими плечами, могучей головой. Его лицо пылало жаркой кровью, он скалил белые зубы и смотрел непобедимым взором.
Но Фредер не видел отца. Видел только препятствие меж собою и девушкой.
Он ринулся на препятствие. Но был отброшен. От багрово-яростной ненависти к препятствию он аж захрипел. Взгляд метался по комнате. Искал орудие – орудие, которое могло послужить тараном. Но не нашел. И тогда сам тараном ринулся вперед. Вцепился пальцами в ткань. Вгрызся зубами. И слышал собственное дыхание как свист, острый, пронзительный.
И все же в нем был один только звук, один зов: «Мария!..» Со стоном, заклиная, он кричал: «Мария!..»
Даже в адских виде́ниях невозможно кричать мучительнее, чем он.
А меж ним и девушкой все еще этот мужчина, скала, препятствие, живая стена…
Руки метнулись вперед. А-а… гляди!.. шея! Пальцы обхватили ее. Защелкнулись капканом.
– Почему ты не защищаешься? – крикнул он, не сводя глаз с мужчины. – Я хочу уничтожить тебя, слышишь? Прикончить! Убить!
Но противник терпел, не поддавался давлению. Ярость Фредера швыряла его из стороны в сторону, то вправо, то влево. И всякий раз Фредер словно сквозь тонкое марево видел улыбающееся лицо Марии, которая, прислонясь к столу, наблюдала за схваткой отца и сына. Глаза ее были цвета морской волны.
Отец произнес:
– Фредер…
Он глянул противнику в лицо. Увидел отца. Увидел руки, сжимающие горло отца. Свои руки, руки сына.
Руки разжались, точно мгновенно обессилев… а он смотрел на них и бормотал что-то, звучавшее не то как проклятие, не то как плач ребенка, который думает, что один-одинешенек на всем свете.
И вновь прозвучал голос отца:
– Фредер…
Он упал на колени. Протянул руки. Уткнулся головой в ладони отца. Заплакал, отчаянно разрыдался…
Щелчок – дверь закрылась.
Он мотнул головой. Вскочил на ноги. Стремительно оглядел комнату и спросил:
– Где она?
– Кто?
– Она…
– Кто?
– Она… та, что была здесь…
– Здесь никого не было, Фредер…
Глаза юноши застыли.
– Что ты сказал?.. – пролепетал он.
– Здесь не было ни единой живой души, Фредер, кроме нас с тобой.
Фредер помотал головой. Рванул ворот рубахи. Смотрел в глаза отца, как в глубокие колодцы.
– Ты говоришь: здесь не было ни единой живой души?.. Я не видел… как ты обнимал Марию?.. Мне все пригрезилось?.. Я сошел с ума, да?..
– Даю тебе слово, – сказал Иох Фредерсен, – когда ты пришел, здесь не было ни женщины, ни другого человека…
Фредер молчал. Вконец растерянный взгляд все еще обшаривал стены, когда юноша услышал голос отца:
– Ты болен, Фредер.
Фредер улыбнулся. Потом рассмеялся. Бросившись в кресло, он хохотал, хохотал, не в силах остановиться. Корчился, упершись локтями в колени, тряс головой, зажатой в ладонях. Шатался из стороны в сторону и кричал от смеха.
Над ним были глаза Иоха Фредерсена.
IX
Самолет, унесший Иосафата из Метрополиса, плыл в золотых лучах заката, с бешеной скоростью устремляясь за солнцем, будто металлическими тросами прикованный к уходящему на запад светилу.
Иосафат сидел за пилотом. С той минуты, как аэродром внизу пропал из виду и каменная мозаика великого Метрополиса растаяла в неисповедимой глубине, он ни малейшим знаком не показал, что он человек, способный дышать и двигаться. Казалось, пилот везет груз из блекло-серого камня, принявший форму человека, и, обернувшись, он заглянул прямо в широко распахнутые глаза этого замершего в неподвижности человека, но не встретил ответного взгляда, не заметил ни малейшего проблеска мысли.
И все-таки мозг Иосафата уловил движение пилота. Не сразу. Не в скором времени. Но образ осторожного, однако выверенного и чуткого движения витал в памяти, пока он наконец не понял, что́ это было.
Вот тогда окаменевший вновь стал человеком – грудь его поднялась в надолго задержанном вдохе, взгляд скользнул ввысь, в пустое зеленовато-синее небо, затем вниз, на землю, которая плоским круглым ковром простерлась глубоко в бесконечности… и на солнце, огненным шаром катившееся к западу.
А в самую последнюю очередь – вперед, на голову пилота, на летный шлем, который, словно у человека не было шеи, сразу переходил в плечи, полные бычьей силы и грозного спокойствия.
Мощный мотор самолета работал совершенно бесшумно. Однако воздух, сквозь который он мчал самолет, полнился таинственным громом, будто купол неба улавливал гул земного шара и гневно его отражал.
Над чуждой землею самолет парил, как изгой, как птица, не находящая родного гнезда.
Внезапно сквозь гром воздуха пилот расслышал у левого уха негромкий голос:
– Разворачивайтесь…
Голова в летном шлеме попробовала оглянуться. Но при первой же попытке ощутила какой-то приставленный к затылку предмет, маленький, вроде бы угловатый и очень-очень твердый.
– Не шевелитесь! – сказал голос возле уха, очень тихий и все равно четко различимый в громе воздуха. – И не оглядывайтесь! Огнестрельного оружия у меня нет. Будь оно у меня, я бы, вероятно, здесь не сидел. У меня в руке инструмент, названия и назначения которого я не знаю. Но он из крепкой стали и наверняка проломит вам череп, если вы сию минуту не подчинитесь… Разворачивайтесь!
Бычьи плечи под летным шлемом резким нетерпеливым рывком вздернулись вверх. Огненный шар солнца в своем невесомом парении коснулся горизонта. Секунду-другую казалось, будто он в легком, искрометном ритме приплясывает на этой линии. Нос самолета смотрел в ту сторону и ни на пядь не изменил направления.
– Вижу, вы меня не поняли, – сказал человек за спиной пилота. – Разворачивайтесь! Мне надо вернуться в Метрополис… Слышите? До наступления ночи я должен быть там… Ну!..
– Заткнись, – откликнулся пилот.
– Последний раз повторяю! Ты подчинишься или нет?..
– Сядь и угомонись… Черт подери, что это значит?..
– Не хочешь подчиняться?
Рев…
* * *
Молоденькая батрачка, в последних лучах закатного солнца ворошившая сено на широком мягком лугу, заметила в вечернем небе стремительную птицу и следила за нею покрасневшими от работы, усталыми за лето глазами.
Какой странный самолет – то взмывает ввысь, то вдруг падает! Совершает прыжки, словно конь, норовящий скинуть седока. То мчится за солнцем, то поворачивает прочь от него. Никогда молоденькая батрачка не видывала в воздухе такого неукротимого, своенравного создания.
Теперь вот оно повернуло на запад и мчится по небу длинными, прерывистыми скачками. Но что это? От него отделилось большое серебристо-серое полотнище, вздулось куполом…
Ветер относил серебристо-серое полотнище то в одну сторону, то в другую, и оно, покачиваясь, опускалось вниз – шелковый купол, в тенетах которого висел словно бы огромный темный паук.
Молоденькая батрачка с криком бросилась наутек. На тонких тросах большой черный паук быстро опускался все ниже. Теперь он уже походил на человека. Белое как смерть лицо склонилось долу. Земля мягко круглилась навстречу снижающемуся существу. Человек отпустил тросы, прыгнул. И упал. Поднялся на ноги. И снова рухнул.
Точно снежная туча, мягко искрясь, серебристо-серое полотнище волной накрыло его.
Молоденькая батрачка подбежала к упавшему.
Она по-прежнему кричала, без слов, задыхаясь, словно этот спонтанный вопль был для нее привычным. Обеими руками она подняла серебристый шелк и прижала к юной своей груди, чтобы освободить погребенного под ним человека.
Да, он лежал на земле, вытянувшись во весь рост, навзничь, и там, где его пальцы вцеплялись в шелк, ткань порвалась, хотя была очень прочной и выдерживала его вес. А там, где пальцы выпростались из шелка и искали другое место, которое можно порвать, на скомканном полотнище виднелись влажные красные следы вроде тех, что оставляет зверь, окунувший лапы в кровь своего врага.
При виде этих следов молоденькая батрачка умолкла.
Ужас отразился в ее чертах, но одновременно в них было и что-то от звериной самки, которая, почуяв врага, ни за что не бросит своего дете- ныша .
Девушка так стиснула зубы, что губы стали совершенно белыми и тонкими. Присела на корточки подле лежащего, положила его голову себе на колени.
На его белом лице открылись глаза. Посмотрели в другие глаза, склоненные над ним. Потом взгляд скользнул в сторону и вверх, в небо.
Стремительная черная точка на западе, средь алого зарева, оставленного ушедшим за горизонт солнцем…
Самолет…
Что ж, он таки настоял на своем и летел вслед за солнцем, все дальше на запад. За штурвалом сидел человек, не пожелавший развернуться, мертвый, мертвее не бывает. Ошметки летного шлема свисали с расколотого черепа на бычьи плечи. Но руки не выпустили штурвал. Сжимали его по-прежнему крепко…
Лети, пилот…
Человек, чья голова лежала на коленях молоденькой батрачки, улыбнулся и стал задавать вопросы.
Где ближайший город?
Нет в здешней округе никаких городов.
Где ближайшая железнодорожная станция?
В здешней округе вообще нет железной дороги.
Иосафат приподнялся. Посмотрел вокруг.
Куда ни глянь, всюду поля и луга, окаймленные по-вечернему безмолвным лесом. Алое зарево небес погасло. Стрекотали кузнечики. Молочно-белый туман клубился возле далеких, сиротливых ив. Из священной чистоты огромного неба явилась в спокойном мерцанье первая звезда.
– Мне надо идти, – сказал бледный как смерть человек.
– Сперва тебе надо отдохнуть, – ответила молоденькая батрачка.
Он удивленно посмотрел на нее. Ясное простодушное лицо с низким лбом и красивым своенравным ртом рисовалось на фоне неба, сапфировым сводом поднимавшегося над ним.
– Ты меня не боишься? – спросил Иосафат.
– Нет, – ответила молоденькая батрачка.
Он уронил голову ей на колени. Она наклонилась, прикрыла озябшее тело пышными складками серебряного шелка.
– Отдохнуть… – вздохнул он.
Она промолчала. Сидела не шевелясь.
– Разбудишь меня, как взойдет солнце? – попросил мужчина, и голос его надломился от усталости.
– Да, – кивнула молоденькая батрачка, – не тревожься.
Он глубоко вздохнул. И затих.
Темнота все сгущалась.
Потом из дальней дали донесся голос, нараспев прокричавший чье-то имя, раз, другой, третий…
Звезды волшебно мерцали над миром. Далекий голос умолк. Молоденькая батрачка смотрела на мужчину, голова которого лежала у нее на коленях. В ее глазах была неусыпная настороженность, присущая животным и матерям.
X
Все последующие дни, сколько Иосафат ни пытался пробить вал, воздвигнутый вокруг Фредера, он каждый раз натыкался на незнакомых, всегда разных людей, которые равнодушно говорили:
– Господин Фредер никого принять не может. Господин Фредер болен.
Но Фредер не был болен – по меньшей мере, у него отсутствовали симптомы, которые обыкновенно появляются у больных людей. С утра до вечера, с вечера до утра Иосафат следил за домом, где на самом верху располагалась квартира Фредера. И ни разу не видел, чтобы Фредер вышел из дома. Однако ночью часами наблюдал, как за белыми шторами окон, огромных, во всю стену, взад-вперед движется тень, а в сумерки, когда крыши Метрополиса еще сверкали на солнце и потоки холодного света смывали мрак в ущельях улиц, та же тень неподвижно стояла на узкой галерее, опоясывающей этот едва ли не самый высокий дом в Метрополисе.
Да, тень то бродила туда-сюда, то замирала в неподвижности, но не по причине болезни Фредера. Причиной была его растерянность, достигшая крайнего предела. Лежа на крыше дома напротив квартиры сына владыки города, Иосафат видел человека, который избрал его своим другом и братом, которого он предал и к которому вернулся. Лица его он не различал, однако, глядя на блеклое пятно, каким оно казалось в лучах закатного солнца, в световых потоках фар и прожекторов, понимал, что этот человек, чьи глаза неотрывно смотрели на Метрополис, не видел города.
Порой рядом с ним появлялись люди, что-то говорили, ждали ответа. Но он никогда не отвечал. И люди с огорченным видом уходили.
Однажды приходил Иох Фредерсен – приходил к сыну, который стоял на узкой галерее и словно не замечал близости отца. Иох Фредерсен заговорил с ним и говорил долго. Накрыл ладонью руку сына, лежавшую на парапете. Слова не получили ответа. Рука не получила ответа. Лишь один раз Фредер повернул голову, с трудом, будто шейные позвонки заржавели, и посмотрел на Иоха Фредерсена.
Иох Фредерсен ушел.
А когда отец ушел, Фредер опять неловко повернул голову и опять устремил незрячий взор на великий Метрополис, плясавший в дурмане света.
Парапет узкой галереи, где он стоял, казался непреодолимой стеной одиночества, глубочайшей внутренней заброшенности. Ни зов, ни жест, ни самый громкий крик не проникали сквозь эту стену, омытую могучим сияющим прибоем великого Метрополиса.
Только ведь Иосафат отважился на прыжок с небес на землю и отправил человека, исполнявшего свой долг, мертвым в беспредельность не затем, чтобы бессильно стоять у стены этого одиночества.
Однажды ночью, когда Метрополис сиял огнями в жаркой мгле, в низких тучах явились знаки еще далекой грозы. И все огни огромного Метрополиса, казалось, запылали во тьме еще ярче, еще щедрее.
Фредер стоял на узкой галерее, положив горячие ладони на парапет. Душный, боязливый порыв ветра налетел на него, заполоскал белый шелк, облекавший его исхудалое тело.
На коньке крыши, прямо напротив него, бежало в яркой рамке сияющее слово, бежало в вечном круговороте, догоняя само себя…
«Фантазус… Фантазус… Фантазус…»
Фредер не видел этого словесного хоровода. Воспринимал его сетчаткой глаз, но не мозгом.
Вечное, пульсирующее однообразие бегущего слова…
«Фантазус… Фантазус… Фантазус…»
Как вдруг слово погасло, вместо него из темноты снопом брызнули цифры, затем пропали, возникли снова.
И в своем упорстве это появление и исчезновение, появление и исчезновение, снова и снова, действовало как неотвязный, настойчивый зов.
«99… 7… 8…»
«99… 7… 8…»
«99… 7… 8…»
Глаза Фредера ловили цифры.
«99… 7… 8…»
Они исчезали и являлись вновь.
«99… 7… 8…»
Мысли путались.
99?.. и 7?.. и 8?..
Что это означало?.. Как назойливы эти цифры.
«99… 7… 8…»
«99… 7… 8…»
«99… 7… 8…»
Фредер закрыл глаза. Но теперь цифры были в нем. Он видел, как они вспыхивают, сияют, гаснут… Вспыхивают, сияют, гаснут.
Это же… нет… или да?
Кажется, раньше – когда именно, уже не установить, – раньше эти цифры что-то для него значили?
«99… 99…»
Внезапно он услышал свой внутренний голос:
– Девяносто девятый квартал… Девяносто девятый квартал… Дом семь… Восьмой этаж…
Фредер открыл глаза. На доме прямо напротив вспыхивали цифры, спрашивали и звали…
«99… 7… 8…»
Фредер перегнулся через парапет – вот-вот рухнет в бездну. Цифры слепили его. Он взмахнул рукой, словно желая заслонить их или стереть.
Эрик ван Ластбадер
Они погасли. И яркая рамка тоже погасла. Дом теперь стоял мрачный, лишь до половины омытый сиянием белой улицы. А над крышей его вдруг разверзлось грозовое небо, которое словно бы с треском вспарывали молнии.
Кайсё
В тусклом свете там стоял человек…
Майку, моему зятю и другу, который ушел из жизни слишком рано. Мы помним о нем — сейчас и всегда.
Фредер отпрянул от парапета. Поднял ладони ко рту. Посмотрел направо, налево, вскинул руки над головой. Потом резко отвернулся, будто по велению стихии, вбежал в дом, промчался через комнату, замер…
Надуманное очарование с легкостью может растянуться на всю жизнь.
В.Х.Оден
Осторожность… надо соблюдать осторожность…
Я вовсе не против жизни в мире мужчин — до тех пор, пока ощущаю себя в нем женщиной. Мэрилин Монро «Инерция памяти»
Он задумался. Стиснул руками голову. Найдется ли среди его слуг хоть один-единственный, в ком можно не сомневаться, кто не выдаст его Тощему?
Опять проблема… ах, кругом проблемы!
Нельзя сказать, что цивилизация не прогрессирует, ибо в каждой новой войне людей убивают по-новому.
Уилл Роджерс
Но у него не было иного выхода, кроме прыжка в бездну, к которому в итоге сводится любое испытание доверия.
Голливуд — Нью-Йорк
Он бы с удовольствием выключил лампы в своей комнате, но не рискнул, ведь до сих пор не выносил мрака вокруг. Заметался по комнате. Чувствовал пот на лбу и дрожь во всех суставах. Не мог измерить утекающее время. В ушах водопадом гремела кровь. Первая молния чиркнула над Метрополисом, и, смягчая запоздалый громовой раскат, зашумел долгожданный дождь. Плеск ливня заглушил звук открывающейся двери. Когда Фредер обернулся, посреди комнаты стоял Иосафат.
Осень
Они шагнули навстречу друг другу, словно их подтолкнули. Но на полпути оба остановились, глаза в глаза, и на лице у каждого читался один и тот же тревожный вопрос: «Где ты был все это время? В каком аду побывал?»
Его имя было До Дук Фудзиру, но все, кто знал его в Голливуде и Флориде, звали его Дональд Трак, поскольку именно эта фамилия была записана во всех его фальшивых документах. До Дук, мужчина угрожающего телосложения, утверждал, что свои мускулы он позаимствовал от отца — специалиста по боевым искусствам Вьетнама, в то время как духовную сущность ему передала мать. Однако духовная сущность человека не интересовала никого в Голливуде. И уж во всяком случае, никого в гараже, где он работал. К тому же отец его вовсе не был вьетнамцем.
По возрасту — а ему было тридцать восемь — он был самым старым механиком в гараже. В то время, когда его молодые коллеги проводили свободное время на пляже, До Дук в гимнастическом зале отрабатывал приемы боевого искусства додзё. Хотя данная система, на взгляд До Дука, и не была самой эффективной, это все же было лучше, чем ничего.
Фредер опомнился первым. С лихорадочной поспешностью схватил друга за плечо.
Он был исключительно красив какой-то необычной, экзотической восточной красотой, неотразимой для женщин, пугающей для мужчин. У него были жесткие, иссиня-черные волосы и решительные глаза человека, привыкшего к опасности. Резко очерченное лицо создавало вокруг себя как бы ауру, которой он, казалось, мог управлять, когда считал это необходимым. Для чего ему нужно было тратить свое время, работая в гараже, люди могли лишь догадываться — основываясь только на его страсти к автомобилям. Ему не составляло труда переделать любой двигатель так, что он по всем показателям превосходил серийный образец.
– Садись! – сказал он обычным глухим голосом, в котором сквозила болезненная сухость гари. Сел рядом, не снимая ладони с плеча Иосафата. – Ты ждал меня… и тщетно… Я не мог прислать весточки. Прости!
В общем-то До Дук обосновался в Голливуде, потому что в его многоликой и многонациональной толпе было легче раствориться и не привлекать к себе внимания на торговых улицах, в жилых кварталах и на автострадах побережья.
Уже два года он был женат на красивой стопроцентной американке, которую звали Хоуп, высокой, грациозной голубоглазой блондинке, родившейся и выросшей в Форт-Лодердэйле. Помимо того что она обожала До Дука, Хоуп была также влюблена в спортивные автомобили, дешевые ресторанчики и беззаботную жизнь.
– Мне нечего вам прощать, господин Фредер, – едва внятно отвечал Иосафат. – Я не ждал вас… Тем вечером, когда должен был вас ждать, я был далеко-далеко от Метрополиса и от вас…
Для До Дука, привыкшего добросовестно выполнять свои обязанности, жена представлялась необычайным и редкостным созданием, которое он тащил в постель, когда ему только вздумается. Слушая ее неистовые стоны, чувствуя под собой ее извивающееся в экстазе крепкое тело, До Дук готов был признать, что жить в Америке можно.
Однако, по правде говоря, такие мысли приходили к нему нечасто.
Фредер смотрел на него с ожиданием.
Он услышал звонок в дверь в тот момент, когда натягивал на себя в спальне промасленный комбинезон. Стояло ясное теплое утро конца октября. Солнце просто слепило глаза. Он бросил взгляд на спящую на животе жену, на смятые простыни. Его охватило внезапное чувство отвращения, при виде ее голых ягодиц вся страсть улетучилась.
– Я вас предал, господин Фредер, – сказал Иосафат.
Ощущение это не было для него новым. Его можно было сравнить с зубной болью, если и не ноющей, то напоминающей о себе неожиданными приступами. В дверь позвонили вторично, более настойчиво, однако Хоуп даже не пошевелилась.
Фредер улыбнулся, но взгляд Иосафата стер улыбку.
Издав какой-то шипящий горловой звук, До Дук босиком проследовал в прихожую через кухню и гостиную.
В дверях стоял молодой почтальон — доставщик экспресс-корреспонденции. Он дал До Дуку расписаться в квитанции и вручил ему бандероль. На мгновение внимание молодого человека привлекла татуировка на левом запястье До Дука. Изображение лица человека. Левая половина — телесного цвета и глаз открыт, правая же — голубая, а вместо правого глаза вытянутый по вертикали крест.
– Я вас предал, господин Фредер, – повторил тот. – Ко мне пришел Тощий… Предложил много денег… Сперва я еще смеялся. Бросил их ему в лицо. Но потом он выложил на стол листок с подписью вашего отца… Поверьте, господин Фредер: на деньги я бы не польстился. Нет такой суммы, за какую я бы вас продал… Но когда я увидел подпись вашего отца… Я и тогда еще боролся. С радостью придушил бы Тощего. Но у меня уже не было сил… «Иох Фредерсен» – стояло на листке… Сил у меня больше не осталось…
Невольно вздрогнув, юноша взял себя в руки и поторопился выйти. До Дук взглянул на адрес отправителя. Лондонский магазин фирмы «Авалон Лтд». Со странной улыбкой на лице он обвел прихожую взглядом.
– Понимаю, – пробормотал сын Иоха Фредерсена.
Закрыв дверь, он распечатал бандероль, извлек матовую голубую коробочку, внутри которой лежала пара носков, завернутых в зеленую бумагу. Помимо белых и зеленых полос носки были украшены еще каким-то рисунком. До Дук вошел в кухню, ярко освещенную солнечными лучами, падавшими через выходившее на восток окно.
– Спасибо… Я должен был уехать из Метрополиса… далеко, очень далеко… Улетел на самолете… Пилот был незнакомый. Мы все время летели вслед за солнцем. Солнце клонилось к закату. И тут в мою пустую голову пришла мысль, что настало время, когда я обещал вас встретить. Вы придете и не застанете меня… Я хотел вернуться. Просил пилота. Он отказал. Силой уносил меня все дальше и дальше от Метрополиса. Упрямый, каким бывает только тот, кто знает: за ним воля Иоха Фредерсена. Я и просил, и угрожал. Все напрасно. И тогда я проломил ему голову его же инструментом.
Только теперь он увидел в узоре рисунка слова. Расположенные по вертикали буквы складывались в слова ПРИМО ДЗАННИ
[1].
Пальцы Фредера, до сих пор лежавшие на плече Иосафата, чуть сжались, но тотчас расслабились.
Коробка выпала из его руки, и он услышал глухие удары собственного сердца. Усевшись на пластиковый стул, он принялся растягивать руками носки, рассматривая их внимательнее. Затем поднялся, прошел по дому, заглядывая в каждую комнату, как бы запоминая обстановку.
– Потом я выпрыгнул из самолета и очутился в такой дали от Метрополиса, что молоденькая батрачка, подобравшая меня в поле, даже дороги к великому городу не могла указать… Придя сюда, я не нашел весточки от вас, только узнал, что вы больны…
Наконец он вернулся в спальню. Подошел к шкафу, вытащил свою сумку, побросал в нее самые необходимые вещи. Их оказалось немного. Добавил к ним туалетные принадлежности из ванной.
Вновь вернулся в спальню. Окинул спящую жену беглым взглядом, затем из ящика шкафа достал складной карманный нож, подсунул лезвие под ковер и подцепил острием доску пола.
Он осекся, молча глядя на Фредера.
– Я не болен, – сказал Фредер, глядя в пространство перед собой. Убрал пальцы с плеча Иосафата, наклонился вперед, заложил руки за голову. Заговорил в пустоту… – Ты, Иосафат, наверно, думаешь, что я сошел с ума?
Этот тайник он оборудовал сразу после того, как въехал в дом, еще до женитьбы на Хоуп. До Дук вынул оттуда старую зеленую металлическую коробку из-под патронов. В ней лежали пачки новеньких банкнот, а под ними — карнавальная маска. Она была старая, раскрашенная от руки в черный цвет, желтым и зеленым были обозначены глаза, щеки и рот. Изготовленная из папье-маше, она являла собой лицо мужчины с большим носом, огромными бровями, выдающимися скулами и покатым лбом. Нижний обрез маски заканчивался там, где у человека находится рот. До Дук держал маску с такой нежностью, как будто в руках у него было тельце ребенка.
– Нет.
— Что это?
– Но я не иначе как сошел с ума. – Фредер так съежился, что казалось, будто на его месте сидит перепуганный мальчонка. Голос его стал вдруг высоким, тонким, у Иосафата даже слезы на глазах выступили.
Он вздрогнул, повернулся и увидел жену, сидящую голой на краю постели.
Иосафат протянул руку, нащупал плечо Фредера. Обхватил ладонью затылок юноши, мягко притянул к себе и замер.
— Чем ты занят?
– Говорите же, говорите, господин Фредер! – воскликнул он. – Вряд ли для меня найдется много неодолимого, после того как я, будто с небес на землю, выпрыгнул из самолета, ведомого мертвецом. Вдобавок, – продолжал он уже тише, – за одну-единственную ночь я постиг, что можно вынести очень многое, если рядом с тобой человек, который стоит на страже, не задает вопросов, просто находится рядом.
Привычным движением она запустила руку в свои длинные белокурые волосы.
— Ничем, — торопливо ответил он, быстро пряча маску в коробку.
– Я сошел с ума, Иосафат, – сказал Фредер. – Но… не знаю, утешение ли это… не я один…
— Как это ничем, Дональд? — сказала она, поднимаясь. — Ты же знаешь, я ненавижу всякие тайны.
Иосафат молчал. Терпеливая рука неподвижно лежала на плече Фредера.
Она быстро подошла к мужу. В лучах утреннего солнца он увидел тоненькие золотистые волоски на изгибе ее руки, фигура жены казалась окруженной радужным ореолом. Исходящая от нее аура пульсировала в такт каждому биению серпа. Губы До Дука слегка приоткрылись, как будто он хотел попробовать эту ауру на вкус.
И внезапно, словно душа его переполнилась, как чаша, потеряла равновесие, опрокинулась и выплеснула свое содержимое, Фредер заговорил. Рассказал другу историю Марии, с минуты первой встречи в «Клубе сыновей» до новой встречи глубоко под землей, в городе мертвых, рассказал об ожидании в Соборе, о событиях в доме Ротванга, о тщетных поисках, об отрицательном ответе на квартире Марии… до той минуты, когда ради нее готов был убить родного отца… нет, не ради нее, ради существа, которого вообще не было, оно ему только померещилось…
— Мы должны доверять друг другу. Разве мы не договаривались... — По лицу Хоуп скользнула робкая улыбка.
До Дук вогнал лезвие ножа в нижнюю часть ее живота и, распрямляясь, рассек нежное тело, доведя нож до самого сердца.
Это ли не сумасшествие?!.
С напряженным интересом он следил за тем, как на лице ее поочередно сменялись изумление, неверие, растерянность и ужас. Душа его с наслаждением впитывала в себя каждый тончайший оттенок ее предсмертных ощущений.
Хлынувший поток крови заставил До Дука отступить назад. В спальне повис сладкий запах смерти.
– Обман чувств, господин Фредер…
Тишина. Ни единого вскрика. Именно так его и учили убивать.
До Дук стоял, уставившись на вывалившиеся внутренности своей жены, сизо отсвечивающие в солнечных лучах. От них поднимался парок. По своей красочности зрелище казалось ему дивным; ощущения, которые он при виде его испытывал, вряд ли можно было передать какими-либо словами.
– Обман чувств? Я расскажу тебе про обман чувств еще больше, Иосафат, только не думай, что я в горячке или мысли у меня спутаны. Я правда хотел убить родного отца… И не по моей вине отцеубийство не удалось… Но с тех пор, Иосафат, я уже не человек… Я – создание, у которого нет ни рук, ни ног, да, пожалуй, и головы. Голова тут лишь затем, чтобы я без конца думал: я хотел убить родного отца. Как по-твоему, смогу я когда-нибудь избавиться от этого ада?! Никогда, Иосафат. Никогда, во веки веков никогда. Ночами я слышал, как отец расхаживает в соседней комнате, взад-вперед. Я лежал на дне глубокой черной шахты, но мысли мои, как прикованные, следовали шагам отца. Что за ужас явился в мир, раз такое может происходить? На небе явилась комета, сводящая человечество с ума? Грядет новая чума или антихрист? Или конец света? Несуществующая женщина встает меж отцом и сыном, подстрекает сына к отцеубийству… Быть может, мой разум в те часы просто перегорел… Потом ко мне пришел отец…
Эта картина и стоящий в комнате запах были для него все равно что старые приятели. Кровь напоминала о том, куда ему уже надлежит спешить.
Он запнулся, исхудалые руки сплелись во влажных волосах.
* * *
В самолете, следующем в Нью-Йорк, у До Дука было время подумать. Он достал собственные цветные фотографии, которые сделал в киоске с автоматической съемкой по дороге в аэропорт в Лодердэйле. Затем отложил их в сторону вместе с контрольным талоном на авиабилет, оформленный на имя Роберта Асуко, и открыл номер «Форбс». Уставившись глазами в страницу журнала, он восстановил в памяти ту информацию, которую получил сразу по приезде в Голливуд. Ее прислали ему в альбоме с репродукциями картин Джона Сингера Сарджента, который славился глубиной проникновения в женскую психологию и изысканностью пейзажей.
– Ты знаешь моего отца. Многие в великом Метрополисе думают, что Иох Фредерсен не человек, ведь он вроде как не нуждается в еде и питье и спит, когда хочет, а большей частью не хочет… Они называют его мозгом Метрополиса, и если страх в самом деле исток всех религий, мозг великого Метрополиса вправду близок к тому, чтобы стать божеством… Этот человек, мой отец, подошел к моей постели… Шел на цыпочках, Иосафат. Склонился надо мной, задержал дыхание… Я крепко зажмурил глаза. Лежал тихо-тихо, и мне казалось, отец не может не слышать плач моей души. В этот миг я любил его больше всех на свете. Но глаз открыть не мог, хоть умри. Чувствовал, как рука отца разгладила мою подушку. Потом он удалился, на цыпочках, как и пришел, и бесшумно затворил за собою дверь. Ты понимаешь, Иосафат, что случилось?
Инфоомация содержалась на странице с репродукцией известнейшего полотна художника «Мадам X» — для До Дука ее образ явился воплощением обольстительной чувственности женщин прошлого века.
– Нет…
Расшифровав и запомнив сообщение, он сжег страницу, а пепел спустил в унитаз. Альбом же оставил, для того чтобы просматривать время от времени. Он сожалел, что не смог захватить его с собой в эту поездку, поскольку книга была слишком уж тяжела и объемиста.
Сойдя с борта самолета в аэропорту Кеннеди, он сразу же направился к камерам хранения, расположенным в главном зале ожидания. Предъявив ключ с выбитым на нем номером, он открыл одну из ячеек и извлек содержимое — нечто похожее на черный докторский чемоданчик.
– Нет… Ну да, как тебе понять. Я и сам понял лишь много часов спустя… Впервые за все время существования великого Метрополиса Иох Фредерсен не нажал на синюю металлическую пластинку, не дал Метрополису разразиться демоническим ревом, потому что не хотел тревожить сон своего сына…
Иосафат опустил голову, не сказал ни слова. Фредер уронил сплетенные руки.
Затем взял напрокат машину. Как обычно, он воспользовался фальшивыми кредитными карточками и водительскими правами, будучи в полной уверенности в том, что ни то, ни другое не наведет на его личность и не находится в розыске. Ему и раньше приходилось бывать в Нью-Йорке, поэтому, даже сквозь царившую в аэропорту неразбериху, он без всякого труда смог добраться до автострады Белт Паркуэй. В нескольких милях к востоку, в округе Нассау, эта дорога вливалась в Саузерн Стейт Паркуэй.
– Вот тогда я понял, – продолжал он, – что отец простил меня, целиком и полностью… И когда понял, в самом деле заснул…
Время близилось к вечеру, и на шоссе то и дело возникали бесконечные пробки. Идущий впереди тяжелый грузовик с гравием врезался в выскочивший через разделительную полосу «фольксваген», а уже в них — «тойота» и «шевроле». Задержка нисколько не огорчила До Дука — ему все равно нужно было убить время, и он с интересом смотрел на искореженные автомобили. Он равнодушно прикидывал скорость, при которой произошло столкновение. Затем попытался представить себе, что осталось от водителей.
Он встал, немного постоял, будто прислушиваясь к шуму дождя. Над Метрополисом все еще метались молнии, и яростный гром спешил следом. Но шум дождя обессиливал Фредера.