— Миссис Хантри.

– Тогда, – Сисси нежно взяла Валенсию за руку, – давай больше не станем говорить о моей болезни. Давай забудем о ней. Притворимся, будто я снова маленькая девочка, а ты пришла сюда поиграть со мной. Я мечтала, давно мечтала, чтобы ты пришла. Мне, конечно, известно было, что ты не могла. Но как же я этого хотела! Ты всегда отличалась от других девочек. Такая добрая и милая. Было в тебе что-то никому не известное, какая-то драгоценная, прекрасная тайна. Это так, Валенсия?

— Велела тебе закопать тело мужа?

– У меня был Голубой замок, – призналась Валенсия, рассмеявшись. Ей польстило мнение Сисси. Она и не подозревала, что может кому-то нравиться, что кто-то восхищается или интересуется ею. И Валенсия рассказала Сисси о своем Голубом замке, хотя никогда и никому не говорила о нем прежде.

Маккендрик встал с кресла и навис над допрашиваемым, а тот крутил головой из стороны в сторону, словно пытаясь сбросить с себя его тяжелую тень.

— Это не было тело ее мужа.

– У каждого есть свой Голубой замок, – тихо отозвалась Сисси. – Только называется он по-разному. У меня такое тоже было когда-то. – И она прижала исхудавшие маленькие руки к лицу.

— Чье же тогда?

Сесилия не открыла Валенсии, кто разрушил ее Голубой замок. Но та знала, что в этом повинен не Барни Снейт.

— Какого-то типа, который позвонил у двери в один прекрасный день двадцать пять лет назад. Он хотел видеть мистера Хантри. Я сказал ему, что мистер Хантри занят в мастерской, но и помимо этого он никого не принимает, если встреча не была условлена заранее. Но он заявил, что его примут наверняка, стоит только мистеру Хантри услышать его имя. — Как его звали? — спросил Маккендрик.

— Мне очень жаль, но этого я не помню.

— Как он выглядел?

Глава XVIII

— Обыкновенно. Был какой-то бледный и слабый, словно больной. Мне запомнилось, что говорил он с трудом, будто перенес удар или что-то в этом роде. У него был голос как у старого бродяги, хотя он, кажется не был стар.

— Сколько лет ему было?

Теперь Валенсия была знакома с Барни Снейтом, и неплохо, как ей казалось, хоть и разговаривали они всего несколько раз. Тем не менее это чувство пришло после первой же встречи. Она собирала в саду нарциссы для комнаты Сисси, когда услышала в сумерках жуткое тарахтение старого «грей слоссона», мчащегося через лес от Мистависа, – его было слышно за несколько миль. Валенсия не подняла головы, когда он подъехал, громыхая по камням лесной дороги. Она никогда не поднимала головы, хоть Барни и проносился мимо каждый вечер, с тех пор как она поселилась у Ревущего Абеля. Но на сей раз он не проехал мимо. Старый «грей слоссон» затормозил, наделав еще больше шуму. Валенсия подозревала, что Барни вылез из машины и остановился, облокотившись о ветхую калитку. Резко выпрямившись, она посмотрела ему прямо в лицо. Глаза их встретились, и Валенсию внезапно охватила приятная слабость. Неужели приближался сердечный приступ? Но то был какой-то новый симптом.

— Лет тридцать. Во всяком случае, больше, чем мне...

— А как он был одет?

Его глаза, которые она всегда считала карими, на поверку оказались темно-синими, почти фиолетовыми, прозрачно-яркими. Брови не походили одна на другую. Он был худ, слишком худ, и ей захотелось хоть чуточку его подкормить, пришить пуговицы к пиджаку, заставить подстричься, проследить, чтобы он брился каждый день. В его лице читалось что-то труднообъяснимое. Усталость? Печаль? Разочарование? Когда он улыбался, на худых щеках появлялись ямочки. Все эти мысли пронеслись в голове Валенсии, пока он смотрел на нее.

— Плохо. В какой-то коричневой одежде с чужого плеча. Я, помню, еще тогда подумал, что одежду ему дали в Армии Спасения...

— Ты проводил его к мистеру Хантри?

– Добрый вечер, мисс Стирлинг.

— Это сделала она. И все трое довольно долго говорили в мастерской.

— О чем они говорили? — спросил я.

Ничто не могло прозвучать более заурядно и привычно. Кто угодно мог произнести эту фразу. Но Барни Снейт умел придавать особенное значение любым словам. Когда он говорил «добрый вечер», вы ощущали, что вечер и в самом деле добрый, причем отчасти – благодаря ему, Барни, но отчасти и вам тоже – какая-то доля заслуги принадлежит и вам. Каким-то образом Валенсия смутно все это ощущала, но не могла взять в толк, отчего дрожит с головы до пят. Должно быть, из-за больного сердца. Только бы он не заметил!

— Я не слыхал. Они закрыли дверь, такую солидную, толстую дубовую дверь. Через некоторое время миссис Хантри вышла вместе с ним и проводила его до ворот.

– Я собираюсь в Порт, – говорил тем временем Барни. – Могу ли я снискать ваше расположение, купив или сделав что-нибудь для вас или Сисси?

Маккендрик злобно крякнул.

— Но ведь раньше ты нам сказал, что хоронил его! Ты отказываешься от своих показаний?

– Не привезете ли вы нам соленой трески? – попросила Валенсия.

— Нет, сэр. Это случилось позже, в конце недели, когда он пришел с женщиной и маленьким мальчиком.

— С какой женщиной? С каким мальчиком?

Только это и пришло ей в голову. Ревущий Абель как-то выразил желание поесть на обед отварной соленой трески. Когда к ней в Голубой замок являлись рыцари на белом коне, Валенсия требовала от них разных героических свершений, но ни одному не поручала добыть соленой трески.

— Наверное, ей было лет тридцать. Довольно ладная, но ничего особенного, такая бесцветная брюнетка. Мальчику было лет семь-восемь. Очень спокойный, не задавал никаких вопросов, как другие дети, кажется, он за все время не произнес ни слова. И это не удивительно, ведь он присутствовал при том, что случилось...

– Конечно. Вы уверены, что больше ничего? В Леди Джейн, урожденной «грей слоссон», места навалом. И она всегда готова к бою, моя славная Леди Джейн.

— А что случилось?

– Думаю, больше ничего не нужно, – пролепетала Валенсия, зная, что он в любом случае привезет апельсины для Сисси, как делал всегда.

— Я точно не знаю, — задумчиво отвечал Рико. — Меня при этом не было. Но когда все кончилось, в оранжерее, в старом мешке, лежало его скрученное тело. Она сказала мне, что его хватил удар, он упал, ударился головой и умер на месте. И что я должен похоронить его, потому что она не желает иметь никаких хлопот. Она сказала, что если я буду милым с ней и закопаю его, она будет милой со мной...

— Значит, все последние двадцать пять лет ты не вылезал из ее постели? — презрительно сказал Маккендрик. — А этот бедняга лежал в земле и удобрял ее оранжерею, так?!

Барни не двинулся с места. Помолчав немного, он произнес тихо и загадочно:

Рико опустил голову и всматривался в краешек паркета между своими ступнями.

— Может, и так... Но я не убивал его!

– Мисс Стирлинг, вы молодец! И это еще слабо сказано. Прийти сюда и ухаживать за Сисси – при таком-то раскладе.

— Но ты прикрывал убийцу, кем бы он ни был. Кто его убил?

— Не знаю. Меня не было при этом.

– Нет в этом ничего такого, – пожала плечами Валенсия. – Мне было нечем заняться. И… здесь хорошо. Не думаю, что делаю что-то особенное. Мистер Гай заплатит мне жалованье. Я никогда прежде не зарабатывала денег, и это пришлось мне по вкусу.

— И лежа с ней в постели, ты за двадцать пять лет не додумался спросить, кто его убил?!

— Нет, сэр. Это было не мое дело.

Как ни удивительно, но беседовать с Барни Снейтом, этим ужасным Барни Снейтом, за которым тянется длинный шлейф жутких историй из его загадочного прошлого, оказалось очень легко – так же легко и естественно, как обращаться к себе самой.

— Но теперь это твое дело. Вы все замешаны в нем — ты, мистер Хантри, его жена и та брюнетка с маленьким мальчиком, — Маккендрик взял в руки череп и сунул его, будто «memento mori», в лицо Рико. — Ты уверен в том, что это не мистер Хантри?

— Нет, сэр... То есть, да, сэр... простите, сэр... я уверен, что это не он...

– Никакие деньги на свете не окупят того, что вы делаете для Сисси Гай, – возразил Барни. – Это так славно. Если я могу чем-то помочь, просто дайте знать. А ежели Ревущий Абель попытается надоедать вам…

— Откуда ты знаешь? Ты же закопал его в мешке?

— Она говорила, что это тот другой, тот мужчина в коричневой одежде...

– На этот счет можете не беспокоиться. Он хорошо относится ко мне. Мне нравится Ревущий Абель, – ответила Валенсия.

— Но ты опираешься только на ее слова?

— Да, сэр.

– Мне тоже. Только в его опьянении имеется одна стадия… Возможно, вы еще не столкнулись с нею… Когда он поет похабные песни…

— На слова миссис Хантри?

— Да.

– О да. Именно это вчера и случилось. Мы с Сисси ушли в свою комнату и закрылись там, чтобы не слышать его. Сегодня утром он извинился. Я не боюсь никаких стадий Ревущего Абеля.

Маккендрик окинул череп долгим хмурым взглядом, потом посмотрел на меня.

— Вы хотите задать ему какие-нибудь вопросы?

– Вообще-то, я уверен, что он любезен с вами, если не брать в расчет этот пьяный рев, – улыбнулся Барни. – Но я предупредил его, что он не должен сквернословить в вашем присутствии.

— Спасибо, капитан, разумеется, хочу, — я снова повернулся к Рико. Если мы решаем, что этот череп принадлежит не Ричарду Хантри, то что, по-твоему, случилось с ним?

— Я всегда думал, что он просто ушел.

– Зачем? – спросила Валенсия, метнув в него хитрый взгляд раскосых глаз, и от мысли, что Барни Снейт так о ней заботится, у нее вдруг вспыхнули щеки. – Мне и самой часто хочется выругаться.

— Почему?

— Не знаю...

Пару секунд Барни в упор смотрел на Валенсию. Неужели вот эта девушка-эльф и есть та старая дева, что стояла перед ним пару минут назад? Заросший, запущенный старый сад и в самом деле наполнен магией и чертовщиной. Он рассмеялся:

— Ты видел его с тех пор или получал от него какие-либо известия?

— Нет. Он оставил то письмо... вы наверное видели его в музее?

– Неплохо, когда рядом есть тот, кто сделает это за вас. Итак, вы не хотите ничего, кроме соленой трески?

— Видел. Когда он написал его?

– Сегодня нет. Но осмелюсь сказать, у меня будет несколько поручений, когда вы снова поедете в Порт-Лоуренс. Мистер Гай всегда что-нибудь забывает.

— Не знаю.

— После убийства этого мужчины, но перед уходом?

Барни уехал на своей Леди Джейн, а Валенсия долго еще стояла в саду.

— Я не знаю, когда он его написал. С того самого дня я никогда не видел его и не говорил с ним.

С тех пор он приходил несколько раз, пешком по просеке, насвистывая. Каким эхом звучал этот свист среди елей в те июньские сумерки! Валенсия невольно прислушивалась к нему каждый вечер, одергивала себя и снова прислушивалась.

— Миссис Хантри не говорила тебе, куда он ушел?

— Нет, сэр. Наверное, она и сама этого не знает.

Он всегда привозил Сисси фрукты и цветы. А однажды преподнес Валенсии коробку конфет – первую в ее жизни. Съесть их казалось святотатством.

— Он что-то взял с собой?

Она замечала за собой, что вспоминает о нем к месту и не к месту. Ей хотелось знать, думает ли он о ней в ее отсутствие, и если думает, то что. Она хотела увидеть его таинственный дом на острове посреди Мистависа. Сисси никогда не видела жилище Барни и о нем самом знала не больше Валенсии, хотя говорила о Снейте легко и была знакома с ним уже пять лет.

— Насколько мне известно, ничего. Его вещами занималась она, когда он исчез.

– Он неплохой человек, – утверждала Сисси. – И никто не докажет мне обратного. Ну не мог он совершить ничего постыдного.

— Миссис Хантри горевала после его ухода?

– Тогда почему живет отшельником? – спрашивала Валенсия лишь для того, чтобы услышать оправдание этому.

— Не знаю. Со мной она об этом не говорила. — Даже в постели?

– Не знаю. Он загадка. Конечно, за этим что-то стоит, но я готова поручиться, что ничего позорного. Барни Снейт не способен на бесчестные поступки.

Рико покраснел.

— Нет, сэр.

Валенсия не была столь уверена в этом. Должно быть, все-таки Барни когда-то оступился. Он был образован и умен. Она быстро обнаружила это, слушая его беседы и споры с Ревущим Абелем, на удивление начитанным и способным обсуждать все на свете, когда бывал трезв. Подобный Снейту человек не похоронил бы себя в маскокской глуши, где жил уже пять лет кряду, и не выглядел бы бродягой, не существуй на то веских причин. Но это не имело значения. Главное, он никогда не был возлюбленным Сисси Гай. Ничего такого их не связывало. Хотя Снейт, судя по всему, симпатизировал Сисси, а она – ему. Но эта взаимная симпатия не беспокоила Валенсию.

— А что случилось с той брюнеткой и с мальчиком? Ты видел их с тех пор?

– Ты не знаешь, кем стал для меня Барни в эти последние два года, – призналась Сисси. – Без него моя жизнь была бы совсем невыносима.

— Нет. Но я ведь их не искал, мне никто не приказывал...

– Сисси Гай – самая милая девушка из всех, что я знал. И сумей я найти того человека, пристрелил бы его, – однажды мрачно сказал Барни.

— А что тебе приказали?

— Заниматься домом и теми, кто в нем живет. Я старался, как мог...

Он оказался интересным собеседником и обладал талантом рассказывать о своих приключениях, ничего не сообщая о себе. Как-то дождливым, но оттого не менее прекрасным днем Барни и Абель обменивались байками, а Валенсия чинила скатерти и слушала. Барни рассказывал сомнительные истории о том, как «промышлял» в поездах, скитаясь по континенту. Его воровские подвиги должны были вызвать у Валенсии возмущение, но почему-то не вызывали. Более пристойно прозвучал рассказ о работе на судне для перевозки скота, на пути в Англию. Но более всего ее захватили приключения Барни на Юконе, особенно его плутания между долинами речек Голд-Ран и Сулфур. Он прожил там два года. Когда же он успел побывать в тюрьме и совершить все прочее?

— В доме остался только один человек, так?

— Ну, да. Миссис Хантри.

Если, конечно, он говорил правду. Но Валенсия знала, что так все и было.

— Как вы думаете, она захочет отвечать на вопросы? — обратился я к Маккендрику.

– Золота я не нашел, – сказал он. – Вернулся беднее, чем был. Но что там за места! Это безмолвие в краю северных ветров покорило меня. С тех пор я больше не принадлежал себе.

Но все же Барни не был любителем поболтать. Мог многое объяснить несколькими умело подобранными словами – Валенсия не понимала, как ему это удается. Он был одарен способностью все сказать, не открывая рта.

— Я еще не готов к ее допросу, — ответил он фальшивым тоном. — Я должен согласовать это с моими вышестоящими...

«Мне нравится человек, чьи глаза говорят больше, чем губы», – думала Валенсия.

Мне хотелось согласовать несколько дел с его нижестоящими, но без него я это сделать не мог, а потому подождал, пока Рико препроводят в камеру. Когда мы с Маккендриком остались в кабинете наедине с черепом и костями, я рассказал ему, что, по моему мнению, могло приключиться с Бетти Сиддон.

А еще ей нравились его темные, рыжеватые волосы, кривоватая улыбка, смешинки в глазах, верность своей Леди Джейн, привычка сидеть, засунув руки в карманы, уперев подбородок в грудь и поглядывая из-под разномастных бровей. Ей нравился его приятный голос, который мог становиться нежным или искушающим, если к тому имелись основания. Иногда она пугалась, что позволяет себе думать о таких вещах. Образы, мелькавшие в ее голове, бывали настолько ярки и смелы, что ей казалось, все вокруг догадываются, о чем она думает.

Маккендрик нервно перелистывал какие-то бумаги на столе. Лицо его набрякло и покраснело, словно у него повысилось давление.

– Сегодня весь день наблюдал за дятлом, – сообщил он как-то вечером, сидя на ветхой, старой веранде. И эти его наблюдения звучали весьма увлекательно.

— Сегодня ночью я уже ничего не могу сделать по делу этой Сиддон, — прервал он меня в конце концов. — Я ничего не сделал бы даже если бы у меня были люди. Женщины вечно где-то исчезают по своим делам. Она симпатичная девушка... наверняка задремала у какого-нибудь друга...

Я чуть не врезал ему по роже. Вжавшись в кресло, я старался побороть ярость, поднимающуюся во мне, будто холодный летучий газ. Но решил сохранять спокойствие, ибо понимал: если я потеряю над собой контроль, что мне грозило весь вечер, то могу быть отстранен от следствия и даже, подобно Рико, оказаться в камере.

У него частенько имелся в запасе веселый или пикантный анекдот о лесных обитателях. А иногда они с Ревущим Абелем могли целый вечер дымить трубками, не говоря ни слова, пока Сисси лежала в гамаке, подвешенном к столбам веранды, а ее компаньонка праздно сидела на ступеньке, положив руки на колени и сонно размышляя, действительно ли она та самая Валенсия Стирлинг и правда ли, что прошло всего три недели с тех пор, как она покинула уродливый старый дом на улице Вязов.

Сосредоточив свое внимание на черепе, я напоминал себе, что с возрастом надлежит становиться все спокойнее. Слегка справившись с собой, я сообщил:

Перед ней в белом лунном сиянии лежала просека, где резвились дюжины маленьких кроликов. Барни, когда хотел, мог, сев на краю тропинки, подманивать к себе этих зверьков некими ему одному присущими таинственными чарами. Однажды Валенсия видела, как белка спустилась с сосны ему на плечо и уселась там, чтобы поболтать с ним. Это напомнило ей о Джоне Фостере.

— Собственно, ее другом являюсь я...

— Так я и думал. Но у меня нет столько людей, чтобы я мог приказать им ходить по домам и стучать во все двери. Честное слово, вы слишком волнуетесь за нее. Она разумная девушка и хорошо знает свой город. Если в течение ночи она не появится, то с утра поразмыслим над этой ситуацией.

Теперь Валенсия могла погружаться в его книги, когда захочет, – одна из радостей новой жизни. Она их все прочитала Сисси, и та разделила ее увлечение. Но только не Абель и Барни, которым писания Фостера не понравились. Абель заскучал, а Барни вежливо отказался слушать.

Он начал говорить таким тоном, словно уже занял место шефа полиции. Я вдруг понял, что горячо желаю ему никогда не стать таковым. Но, судя по всему, именно я был призван помогать ему в достижении этой цели.

– Чепуха какая-то, – только и сказал он.

— Не могу ли я представить вам несколько предложений, капитан? И несколько просьб?

Он нетерпеливо глянул на стенные электронные часы — близилась полночь.

Глава XIX

— После всего, что вы сделали, я не могу отказать вам...

Разумеется, Стирлинги не оставили в покое бедную маньячку, прилагая героические усилия для спасения ее погибающей души и репутации. Дядя Джеймс, которому адвокат помог не больше, чем врач, явился однажды утром, застав Валенсию на кухне, в одиночестве, как он полагал, и завел душещипательную беседу о том, что она разбила сердце матери и опозорила семью.

— Нужно попытаться как можно точнее установить дату смерти этого человека, скорей всего, она совпадет со временем исчезновения Хантри. Следующим шагом должно быть установление того, кто еще в это время исчез — здесь и во всей Южной Калифорнии — особое внимание следует обратить на клиники и учреждения для душевнобольных. Из показаний Рико может следовать, что этот парень был не вполне уравновешенным психически, — я протянул руку и коснулся многострадального поврежденного черепа.

— Мы все это сделаем в рамках обычной следственной процедуры, — заявил Маккендрик.

– Но почему? – удивилась Валенсия, продолжая старательно отскабливать кастрюлю из-под каши. – Я честно выполняю работу за честную плату. Разве в этом есть что-то позорное?

— Я понимаю, но ситуация не является обычной. Мне кажется, вам пора посылать телефонограммы...

– Не возражай, Валенсия, – важно заявил дядя Джеймс. – Подобное место не подходит для тебя, как ты прекрасно знаешь. Говорят, этот уголовник Снейт болтается здесь каждый вечер.

— Потому что вы тревожитесь о своей девушке?

— Я тревожусь о ней и о многих других людях. Мы ведь не просматриваем давно оконченную историю. Мы имеем дело с преступлениями, совершенными сейчас, в том числе с убийством. А я чувствую, что все это связано между собой.

– Не каждый, – рассеянно ответила Валенсия. – Определенно не каждый.

— Но каким образом?

– Нет… это невыносимо! – вскричал дядя Джеймс. – Валенсия, ты должна вернуться домой. Мы не станем строго судить тебя. Обещаю, что не станем. Мы закроем глаза на все.

— Скорей всего, через исчезновение Хантри. Он кажется мне ключевым пунктом всего дела, — я бегло описал все, что случилось, начиная с известного убийства Вильяма Мида, совершенно тридцать два года назад в Аризоне, и заканчивая смертью двух торговцев картинами — Пола Граймса и Джейкоба Витмора.

— Откуда ваша уверенность, что все это связано между собой?

– Спасибо, – сказала Валенсия.

— Этих людей связывало слишком многое. Граймс был учителем и близким другом Хантри. Граймс купил портрет Милдред Мид у Витмора. Вильям Мид был сводным братом Хантри и сыном Милдред Мид. Милдред Мид, похоже, является одной из двух главных женских фигур этой драмы. Вторая, разумеется, миссис Хантри. Если бы удалось добраться до этих женщин и заставить их говорить...

– Неужели у тебя совсем нет стыда? – возмутился дядя Джеймс.

— Миссис Хантри отпадает, — прервал меня Маккендрик, по крайней мере, в данный момент. Я не могу пригласить ее для дачи показаний, опираясь на то, что сказал Рико, — он глянул на меня так, словно собирался сказать больше, но не произнес ни слова.

— А Милдред Мид?

– Есть. Но я стыжусь совсем иного, чем вы. – И Валенсия продолжала старательно полоскать посудную тряпку.

Маккендрик покраснел от злости или обиды.

— Собственно, кто такая эта Милдред Мид? Я никогда не слыхал о ней.

Как же терпелив был дядя Джеймс! Он только вцепился в стул и заскрежетал зубами.

Я показал ему фотографию портрета и рассказал связанную с ним историю.

– Мы знаем, что у тебя не все ладно с головой. И примем это во внимание. Но ты должна вернуться домой. Ты не останешься здесь с этим пьяным, старым негодяем-богохульником…

— Наверняка она знает подноготную всего этого дела лучше, чем кто бы то ни было, — завершил я свой рассказ, — за исключением, быть может, только миссис Хантри...

– Это вы, случайно, не обо мне, мистер Стирлинг? – спросил Ревущий Абель, внезапно появляясь в дверях, ведущих на заднюю веранду, где он мирно покуривал трубку, с безмерным удовольствием выслушивая тирады «старины Джима Стирлинга». Его рыжая борода вздыбилась от возмущения, косматые брови трепетали.

— Где мы можем найти Милдред Мид? Она находится в этом городе?

Но Джеймс Стирлинг был не из робкого десятка.

— До недавнего времени жила здесь. Скорей всего, продолжает жить, в одном из домов призрения для престарелых. Именно ее искала Бетти Сиддон. Маккендрик откинулся в кресле, испытующе глядя на меня. Его лицо, подобно месяцу, происходило различные фразы — от злости через недовольство — вплоть до решимости, приправленной колючим чувством юмора.

– О вас. И более того, хочу сказать, что вы преступили все законы божеские и человеческие, сманив эту слабую, несчастную девушку из родного дома, от близких, и я еще поквитаюсь с вами за это…

— О\'кей, — сказал он, — вы выиграли. Мы обойдем все такие учреждения и посмотрим, не удастся ли нам найти этих двух женщин.

— Могу ли я принять участие в поисках?

Закончить Джеймс Стирлинг не успел – Ревущий Абель, одним прыжком преодолев разделявшее их расстояние, схватил незваного гостя одной рукой за ворот, другой – за пояс брюк и вышвырнул через кухонную дверь в сад с такой легкостью, словно отбросил с пути шкодливого котенка.

— Нет. Я сам намерен руководить ими.

– В следующий раз, когда ты явишься сюда, – выкрикнул он, – я выброшу тебя в окно – и будет недурно, если оно окажется закрыто! Явиться сюда, воображая себя Господом Богом, наводящим порядок в мире!

Валенсия откровенно и без тени смущения призналась себе, что мало видела картин более приятных, чем полы сюртука дяди Джеймса, развевающиеся над грядками спаржи. Когда-то она боялась осуждения этого человека. Теперь же ясно видела, что он всего лишь глупый кумир захолустья. Ревущий Абель от души расхохотался:

Глава 32

– Теперь он будет годами вспоминать об этом, просыпаясь по ночам. Всевышний перестарался, создав так много Стирлингов. Но коли уж они созданы, приходится с этим считаться. Слишком много, чтобы их поубивать. Но если они будут приходить сюда и беспокоить вас, я перестреляю всех, прежде чем кошка успеет лизнуть свое ухо.

Я подумал, что пришло время снова поговорить с Фредом. Мне хотелось бы поговорить и с миссис Хантри, но Маккендрик взял ее под охрану, а я не хотел ссориться с ним в то время, как он начал действовать в моих интересах.

В следующий раз семья прислала преподобного Столлинга. Ревущий Абель не стал бросать его на грядку со спаржей.

А потому я снова пересек город и остановил машину на Олив-Стрит. Тени под деревьями были густы и темны, будто подсохшая кровь. В сравнении с ними высокий островерхий серый дом, на всех четырех этажах которого горели огни, казался достаточно милым. Из-за входной двери раздавались голоса нескольких человек.

Доктор Столлинг не разделял общего взгляда на случившееся, да и поручение его не слишком радовало. Он не верил, что Валенсия Стирлинг сошла с ума. Она всегда была чудаковатой. Он, доктор Столлинг, никогда не понимал ее, а значит, она, без сомнения, была чудачкой. Просто теперь странностей и причуд прибавилось.

У пастыря, однако, имелись личные счеты с Ревущим Абелем. Приехав в Дирвуд, преподобный Столлинг полюбил долгие прогулки вокруг Мистависа. Однажды он заблудился и после долгих скитаний встретил Ревущего Абеля, который шел ему навстречу с ружьем за плечами. Доктор Столлинг не придумал ничего умнее, как спросить:

Стоило мне постучать, голоса утихли. Миссис Джонсон в своем белом халате подошла к двери, глаза ее блестели, но я не в силах был расшифровать владеющие ее чувства. Лицо казалось серым и угасшим. Она выглядела как женщина на пределе своих сил, готовая сломаться, если напряжение чуть-чуть возрастет. — В чем дело? — спросила она. — Я хотел глянуть, как поживает Фред, кажется, он освобожден?

– Вы не скажете, куда я иду?

– Какого черта я должен знать, куда ты идешь, гусенок? – презрительно ответил Абель.

— Благодаря мистеру Лэкнеру, — она повысила голос, словно это заявление адресовалось не только ко мне. — Вы с ним знакомы? Он с Фредом сидит в гостиной.

Священник был настолько разгневан, что на пару секунд потерял дар речи, а Абель тем временем исчез в зарослях.

Молодой длинноволосый юрист снова крепко пожал мне руку, его пожатие словно налилось силой в течении дня. С улыбкой он обратился о мне по имени, заявив, что очень рад снова видеть меня. Я с такой же улыбкой воздал должное тому, как быстро он все провел.

Преподобный Столлинг в конце концов нашел дорогу домой, но больше не желал видеть Абеля Гая. Тем не менее он пришел, чтобы исполнить свой пастырский долг.

Даже Фред на сей раз улыбался, но как-то неуверенно, словно поводов для этого у него не было. В комнате царила атмосфера временности, будто вокруг были декорации к спектаклю, сошедшему с афиши вскоре после премьеры, но уже давно. Старая софа и кресла, составляющие некогда мебельный гарнитур, словно бы ушли в пол, занавески на окнах были слегка потрепаны, сквозь протертый ковер виднелись доски пола.

С упавшим сердцем Валенсия приветствовала его, признавшись себе, что до сих пор ужасно боится доктора Столлинга. Она была почти убеждена, что стоит ему погрозить своим длинным, костлявым пальцем и приказать ей вернуться домой, как она не посмеет ослушаться.

Джонсон стоял в дверях, как привидение, пугающие приходящих в разрушенном доме. Лицо его было красным и влажным, то же самое было сказать о его глазах, дыхание напоминало сквозняк в пивной. Кажется, он меня не узнал, но глянул на меня с явной неприязнью, словно в забытом им прошлом я чем-то обидел его.

– Мистер Гай, – вежливо и снисходительно начал преподобный Столлинг, – могу ли я несколько минут поговорить с мисс Стирлинг наедине?

— Мы знакомы?

Ревущий Абель был слегка пьян – ровно настолько, чтобы быть чрезмерно вежливым и очень приятным. Когда явился пастор, он собирался уходить, но сейчас уселся в углу гостиной, скрестив руки на груди.

— Ну разумеется! — воскликнула миссис Джонсон. — Конечно же, вы знакомы! Это же мистер Арчер!

– Нет-нет, мистер, – важно сказал он. – Это никак невозможно, совсем невозможно. Я должен поддерживать репутацию своего дома. Я отвечаю за эту молодую леди. Не могу допустить никаких заигрываний у меня за спиной.

— Так я и думал. Вы посадили моего сына в тюрьму, сэр.

У оскорбленного доктора Столлинга вид был настолько ошеломленный, что Валенсия засомневалась, сможет ли Абель сохранить лицо. Но тот и не беспокоился об этом.

Фред бледный и растрепанный, сорвался с места.

– Кстати, вы что-нить знаете об этом? – дружелюбно спросил он.

— Ничего подобного, папа! Я прошу тебя, не говори так!

– О чем?

— Я говорю правду. Ты что, считаешь, что я вру?!

– О заигрываньях, – спокойно ответил Абель.

Лэкнер встал между отцом и сыном.

Бедный доктор Столлинг, который никогда не был женат, потому что верил в обязательность обета безбрачия для духовенства, пропустил грубую реплику мимо ушей. Он повернулся спиной к Абелю и обратился к Валенсии:

— Сейчас не время для семейных ссор. Ведь все мы счастливы снова быть вместе, не так ли?

– Мисс Стирлинг, я здесь по просьбе вашей матери. Она умоляла меня пойти. У меня есть несколько посланий от нее. Вы готовы, – тут он требовательно покачал пальцем из стороны в сторону, – выслушать их?

– Да, – вяло произнесла Валенсия, уставившись на палец. Он действовал на нее гипнотически.

— Я не счастлив, — заявил Джонсон. — Мне отвратительно, и знаете, почему? Потому что этот коварный сукин сын, — он ткнул в меня дрожащим пальцем, — отравляет воздух моего дома! И я заявляю, что если он хоть минуту еще задержится здесь, я его убью к чертовой матери! — он сделал нетвердый шаг в моем направлении. — Ты понял, сукин ты сын?! Это ты, тварь, привез моего сына назад и посадил в тюрьму!

– Итак, первое. Если вы покинете этот… это…

– Дом, – встрял Ревущий Абель. – Д-о-м. У вас трудности с речью, мистер?

— Я его привез, но не я посадил его в тюрьму, — ответил я. — Эта мысль пришла в голову кому-то другому.

– …это место и вернетесь домой, мистер Джеймс Стирлинг самолично оплатит услуги хорошей сиделки, которая будет ухаживать за мисс Гай.

— Ты им эту мысль подсунул! Я знаю об этом! И ты тоже знаешь!

Несмотря на все свои страхи, Валенсия тайком улыбнулась. Должно быть, дядя Джеймс посчитал дело совсем безнадежным, раз готов понести такие расходы. В любом случае ее семейство больше не сможет унижать или не замечать ее. Она стала для них важной.

— Пожалуй, будет лучше, если я пойду, — обратился я к миссис Джонсон. — Нет-нет, прошу вас! — она коснулась пальцами своего опухшего лица.

— Он не в себе. Он весь день пил. Понимаете, Джерард очень впечатлительный... все это было для него слишком тяжким переживанием. Правда, милый?

– Это мое дело, мистер, – сказал Абель. – Мисс Стирлинг может уйти, ежели захочет, или оставаться, коли ей будет угодно. Мы заключили честную сделку, и она вольна выбирать, что ей по нраву. Она готовит мне еду, которой я от души наедаюсь. Она не забывает посолить кашу. Она никогда не хлопает дверьми и, если ей нечего сказать, просто молчит. Это необычно для женщины, знаете ли, мистер. Я доволен. Но если ей что-то не по нутру, она вольна уйти. Но ни одна особа, которой платит Джим Стирлинг, сюда не явится. А если вдруг придет, – голос Абеля звучал пугающе тихо и вежливо, – я размажу ее мозги по дороге. Передайте ему это с приветом от Абеля Гая.

— Не юли! — заявил он. — Ты юлила и стелилась всю жизнь, и я ничего не имею против, когда мы одни. Но мы не можем чувствовать себя в безопасности, когда этот человек находится в нашем доме! Он желает нам зла, и ты прекрасно знаешь это! И ели он отсюда не уберется, пока я считаю до десяти, я вышвырну его силой!

– Доктор Столлинг, Сисси нужна не сиделка, – не стала ходить вокруг да около Валенсия. – Она пока что не настолько больна. Ей нужна подруга, которую она знает и любит. Уверена, вы можете это понять.

Я чуть не рассмеялся ему в лицо. Это был толстый нескладный увалень, и слова его были продиктованы лишь пьяным возбуждением. Возможно, когда-то много лет назад, он был в состоянии выполнить свою угрозу, но теперь был тяжел и преждевременно стар от пьянства. Его лицо и тело было покрыто таким толстым слоем жира, что я даже представить себе не мог, как он выглядел в годы молодости.

– Я понимаю, что ваши мотивы вполне… хм… похвальны.

Джонсон принялся считать. Мы с Лэкнером, обменявшись взглядами, вышли из комнаты. Джонсон, не прерывая счета, последовал за ними до выхода и со стуком захлопнул за нашей спиной входную дверь.

Преподобный Столлинг чувствовал, что демонстрирует широту взглядов, особенно потому, что в глубине души не верил в похвальность мотивов Валенсии. Он не имел ни малейшего понятия, чего ради она так поступает, но был убежден, что хвалить ее не за что. Не понимая чего-то, он это непонятное осуждал. Проще простого!

— Господи! — сказал Лэкнер, — что толкает людей на такие выходки?!

– Но главное – ваш долг перед матерью. Она нуждается в вас. И умоляет вернуться домой. Она простит вам все, если только вы вернетесь.

— Пьянство, — ответил я, — это же законченный алкоголик.

– Довольно слабый аргумент, – задумчиво произнес Абель, насыпая в ладонь табак.

— Это я вижу и сам. Но почему он так пьет?

Доктор Столлинг игнорировал его.

— От обиды. От обиды, что является тем, кем является. Сидит в этой развалине уже неизвестно сколько лет, кажется, с тех времен, когда Фред был еще маленьким мальчиком. Пытается упиться до смерти — но безрезультатно.

— Несмотря ни на что, я не могу этого понять.

– Она умоляет, но я, мисс Стирлинг, – тут преподобный вспомнил, что является посланцем Иеговы, – я приказываю. Как ваш пастырь и духовный наставник, я приказываю вам вернуться домой, со мной, сегодня же. Возьмите свое пальто и шляпу, и идем. – И слуга Божий ткнул пальцем в сторону Валенсии. Перед этим укоряющим перстом она заметно сникла и увяла.

— Я тоже. У каждого пьяницы свои собственные мотивы. Но у всех один конец — размягчение мозга и цирроз печени.

«Сдастся, – подумал Ревущий Абель. – И сейчас уйдет с ним. Проклятье, какую власть этот проповедник имеет над женщинами».

Мы оба, словно в поисках виноватого, одновременно подняли глаза к небу. Но над чередой темных оливковых деревьев, выстроившихся по другой стороне улице, неслись тучи и не было видно ни одной звезды.

Валенсия уже была готова подчиниться доктору Столлингу. Она должна капитулировать и пойти с ним домой. Снова стать Досс Стирлинг на все оставшиеся дни или недели своей жизни, вновь сделаться безвольным, бессмысленным существом, каким была всегда. В этом грозном персте заключена ее судьба. Она не сможет сбежать от него, как Ревущий Абель от своего земного удела. И Валенсия смотрела на священника, как завороженная птичка на змею, но в следующий миг…

— Честно говоря, — проговорил Лэкнер, — я не слишком понимаю, что и думать об этом парне...

«Страх – это изначальный грех. Почти все зло, творимое в мире, вызвано им».

— Вы имеете в виду Фреда?

Валенсия выпрямилась. Страх еще держал ее в тисках, но она вернула себе власть над своей душой. Она не подведет свой внутренний голос.

— Да. Собственно, он уже не мальчик, пожалуй, мы с ним ровесники.

– Доктор Столлинг, – медленно произнесла она, – сейчас я ничего не должна своей матери. Она вполне здорова, и у нее есть все необходимое. Есть родные и друзья, на чью помощь она может рассчитывать. Она совсем не нуждается во мне. А здесь я нужна. И я останусь.

— Насколько я знаю, ему тридцать два года.

– Браво! – воскликнул в восхищении Ревущий Абель.

— Правда? В таком случае, он на год старше меня. Мне он кажется ужасно инфантильным для своего возраста.

Преподобный Столлинг опустил палец. Никому не дано потрясать им вечно.

— Его эмоциональное и психическое развитие уже давно затормозилось из-за жизни в этом доме.

– Мисс Стирлинг, неужели ничто не может повлиять на вас? Вы помните дни своего детства…

— А в чем, собственно, состоит проблема этого дома? Ведь если его чуть привести в порядок, он станет вполне элегантным, и, наверное, когда-то был таким...

– Очень хорошо помню. И ненавижу их.

— Несчастьем этого дома являются его обитатели, — ответил я. — Есть семьи, члены которых должны были бы жить в разных городах, даже, если это возможно, в разных штатах, — и раз в году писать друг другу письма. Вы можете посоветовать Фреду так поступить, разумеется, если вам удастся спасти его то тюрьмы.

– Вы понимаете, что скажут люди? Что они уже говорят?

— Думаю, удастся. Миссис Баймеер человек незлопамятный. Это действительно милая женщина, если с ней общаться не в кругу семьи.

– Могу себе представить, – ответила Валенсия, пожав плечами. Она вдруг избавилась от страха. – Не напрасно же я двадцать лет слушала сплетни на чаепитиях и швейных вечеринках в Дирвуде. Но, доктор Столлинг, мне дела нет до того, что там говорят, нет никакого дела.

— Это тоже одна из тех семей, члены которой должны раз в год писать друг другу. И не отправлять писем. Не случайно ведь, что Дорис и Фред подружились. Их дома не уничтожены землетрясением, но порядком разрушены. Как и сами Дорис и Фред.

После этих слов доктор Столлинг удалился. Девушка, которую не волнует общественное мнение! Для которой не важны священные узы родства! Ненавидящая свои детские воспоминания!

Затем пришла кузина Джорджиана – по собственному почину, никто и не собирался ее посылать. Она нашла Валенсию в одиночестве, за прополкой маленького огорода, и выдала все банальности, какие могли прийти ей в голову. Валенсия терпеливо выслушала ее (кузина Джорджиана была не так уж плоха), а затем сказала:

Лэкнер кивнул своей ухоженной головой. Стоя в мглистом свете прорывающегося из-за туч месяца, я на минуточку почувствовал, что вся история повторяется, что все мы уже когда-то здесь были. Не помнил, как развивались события и каков был финал, но чувствовал, что окончание дела в определенном смысле зависит от меня.

– А теперь, когда вы смогли выплеснуть все, что накипело, кузина Джорджиана, посоветуйте, как приготовить треску, чтобы она не была сухой, как каша, и соленой, как Мертвое море?

— Фред объяснил вам, зачем вообще ему понадобилась эта картина? — спросил я Лэкнера.

* * *

— Нет, он не смог объяснить мне этого достаточно убедительно. А с вами он об этом говорил?

– Нам просто придется подождать, – постановил дядя Бенджамин. – В конце концов, Сисси долго не проживет. Доктор Марш сказал мне, что она может умереть в любой день.

— Он хотел продемонстрировать свои профессиональные знания, доказать Баймеерам, что и он чего-то стоит. Во всяком случае, на сознательном уровне он думал так.

Миссис Фредерик всхлипнула. Было бы намного легче, если бы умерла Валенсия. Тогда ее злосчастная мать могла бы, по крайней мере, надеть траур.

— А на подсознательном?

— Я не вполне уверен в своих выводах. Для ответа на этот вопрос следовало бы собрать консилиум психиатров, но и они так просто не смогли бы ответить. Но, как у многих других жителей этого города, у Фреда пунктик относительно Ричарда Хантри.

Глава XX

— Так вы считаете, что он действительно рисовал эту картину?

— Так считает Фред, а он является специалистом.

Когда Абель выдал Валенсии ее первое жалованье – точно в срок, купюрами с запахом табака и виски, – она отправилась в Дирвуд и истратила все до последнего цента. Купила на распродаже симпатичное платье из флера, зеленое, с малиновым бисерным поясом, пару шелковых чулок и затейливую зеленую шляпку с малиновой розой. Она даже потратилась на дурацкую ночную сорочку, украшенную лентами и кружевами.

— Мне так не кажется, — протянул Лэкнер, — он ведь еще он не окончил учебу...

Дважды Валенсия миновала дом на улице Вязов, который никогда не считала родным, но никого не увидела. Без сомнения, мать сидела в гостиной, раскладывала пасьянс-солитер и мухлевала. Валенсия знала, что миссис Фредерик всегда мухлюет. Пасьянс у нее неизменно сходился.

— Так или иначе, он имеет право на собственное мнение. И считает, что Хантри написал эту картину недавно, возможно, в этом году.

Большинство прохожих, встретившихся беглянке на пути, сурово смотрели на Валенсию и не говорили ни слова, ограничиваясь холодным поклоном. Никто не остановился побеседовать с нею.

— Откуда он может это знать?

Вернувшись домой, она надела новое платье. Затем сняла, почувствовав себя неловко, словно раздетой, из-за глубокого выреза и коротких рукавов. Малиновый пояс казался почти неприличным. Она повесила платье в шкаф, расстроившись, что понапрасну потратила деньги. У нее никогда не хватит смелости надеть подобный наряд. Декларация Джона Фостера не имела в данном случае силы. Здесь одержали верх привычки и традиции.

— На основании анализа краски, как он утверждает.

— Вы в это верите?