– Так вы из милиции, – разочарованно протянул Майков. – Простите, но вы пришли не вовремя.

– Вы кого-то ждали?

– Полагаю, это мое личное дело. – Майков вскинул кисть и взглянул на часы. – Вам лучше поторопиться.

– Взгляните на фото, вы узнаете кого-то? – Савин подавил закипающее раздражение и вручил Майкову фотографию погибшей девушки.

– Нет, эту девушку я не знаю, – мельком взглянув на фото, ответил Майков.

– Посмотрите получше. – Савин поднес снимок ближе. – Возможно, вы видели ее здесь, в поселке, или еще где-то.

– Я же сказал: я ее не видел. – Майков снова посмотрел на часы. – Молодой человек, я – реставратор! У меня фотографическая память, и если бы я хоть раз ее увидел, то запомнил бы не только внешность, но и мелкие детали.

– Прекрасно! Тогда его вы точно вспомните, – и Савин протянул реставратору фото Манюхова.

Он внимательно следил за выражением лица Майкова, но не сумел уловить изменений, когда тот взял снимок.

– Нет, его я тоже не знаю, – ледяным тоном произнес Майков. – А теперь прошу меня оставить, я жду гостей.

– Не тех ли дам, с которыми вы встречались, когда Илья Манюхов фотографировал вас через окно спальни? – Савин решил идти напролом.

– Послушайте, вы! Я не намерен обсуждать с вами то, с кем я встречаюсь! Я свободный человек, не обременен семейными узами и имею право на личную жизнь!

– Полагаю, у Ильи Манюхова на этот счет было другое мнение, – грозный тон не смутил Савина.

– Мне плевать на мнение вашего Манюхова, пусть думает что хочет. Я уже сказал: этого человека я не знаю, и добавить мне нечего. Уходите, иначе я пожалуюсь на вас вашему начальству! Неслыханная наглость – доставать человека в его же доме!

– Он больше не может думать, – негромко произнес Савин. – Он мертв. Убит пять дней назад.

– Вот как? Поделом ему! – Майков не скрывал злорадства. – Не рой другому яму, верно?

– Где вы были в ночь с воскресенья на понедельник? – неожиданно для себя задал вопрос Савин.

– Вы что, обвиняете меня в его смерти?

– На данный момент я просто проверяю ваше алиби, – ответил Савин. – Так чем вы занимались в воскресенье? И есть ли у вас тому подтверждение?

– Не ваше дело! Убирайтесь из моего дома. – Майков почти кричал. – Проваливайте и без ордера не приходите. Я знаю правила, не думайте, что сможете так легко меня запугать!

Помедлив с минуту, Савин сбежал с крыльца и направился к калитке. Вслед ему неслись проклятия, но он не обращал на них внимания. Выйдя за калитку, он увидел, как у ворот остановилась серая «Волга», из нее выпорхнули две девицы и нырнули во двор Майкова. «Выходит, он не слишком оберегает свою репутацию, – подумал Савин. – Это стоит обдумать». Время подходило к двум часам дня, поэтому он направился прямиком к продуктовому магазину, где их ждал Митрич.

Дойдя до магазина, он увидел, как с противоположной стороны появился старлей Якубенко. Ныркова он не увидел, но Митрич был на месте: распахнув все дверки, он сидел на водительском сиденье и жевал булку, запивая ее молоком из стеклянной бутылки. При появлении Савина и Якубенко Митрич оживился.

– Вернулись? Вот и молодцы, а я вам обед спроворил. – Он отставил молоко в сторону и поспешно вышел из машины.

Расстелив на капоте вчерашнюю газету, он начал раскладывать на ней съестные припасы. Савин и Якубенко как завороженные следили за его манипуляциями. Откуда ни возьмись на газете появились картофельные клубни, сваренные в кожуре, несколько куриных яиц, пара спелых томатов, зеленый лук и булка «серого» хлеба. Чуть в стороне Митрич пристроил целую авоську красных яблок.

– Налетайте, ребята, – предложил довольный Митрич. – Еда простая, но сытная. В машине еще бутылка молока и бутылка кефира, если кто-то захочет.

– Ты откуда все это набрал? – принимаясь за еду, спросил Якубенко.

– В любом поселке найдется добрая женщина, которая не откажется накормить стражей порядка, – хитро щурясь, ответил Митрич. – Не мог же я оставить вас голодными?

Пока Савин и Якубенко поглощали дары Митрича, появился старшина Нырков. Он почти бежал по дороге, и вид у него при этом был возбужденный. На Митрича он не взглянул, от еды отмахнулся.

– На улице Речной в доме номер двадцать два проживает женщина, которая видела убитую, – выпалил он, не успев отдышаться. – Более того, она знает, как ее зовут!

Глава 7

Капитан Савин сидел в кабинете и задумчиво смотрел в окно. Сумерки окутывали город, отдел опустел, старлей Якубенко и тот ушел час назад, и только он никак не мог решиться покинуть здание РУВД. После заявления старшины Ныркова оперативники побросали недоеденное угощение Митрича и поспешили по названному адресу. По дороге Савин не мог отделаться от мысли, что неопытный старшина что-то перепутал и его сообщение окажется неправдой. Но нет, Александра Ивановна, так звали женщину, занимавшую дачный участок по улице Речной, действительно узнала девушку. И не просто узнала, а призналась, что та снимала у нее комнату на протяжении недели.

Это была настоящая удача, и старшина Нырков просто светился от счастья, что обход по улице Речной выпал именно ему. По дороге Нырков ввел оперативников в курс дела, но, придя на место, Савин решил провести опрос повторно. Александра Ивановна против повторения рассказа не возражала. Девушку с фото звали Инга Ярыгина. Впервые у Александры Ивановны она появилась в июле прошлого года. Адрес ей дала знакомая Александры Ивановны из приемной комиссии театрального института. Покорять театральную Москву Ярыгина приехала из Хабаровска, к тому времени ей исполнилось двадцать три года, и она уже успела пять лет отработать на судостроительном заводе. Как и многие провинциалки, Инга искала жилье на время, отведенное для поступления в институт. В городе в эту пору найти квартиру или хотя бы комнату становилось настоящей проблемой, а Александра Ивановна, будучи женщиной одинокой, была не против компании, да и дополнительный заработок карман не тер.

В театральный не поступила, но в Хабаровск не вернулась. В разговорах с Александрой Ивановной Инга упоминала, что после смерти матери в родном городе ее никто не ждет и что лучше попытать счастья в столице, чем прозябать в одиночестве на краю земли. Вещи свои Инга забрала еще до окончания вступительных экзаменов. Сказала, что нашла работу сиделки с проживанием. Александра Ивановна за девушку порадовалась, ведь не каждому так везет: приехать в Москву и сразу получить и кров, и стол, и зарплату. Еще раз Александра Ивановна встретила девушку в сентябре. Александра Ивановна шла с электрички, а Инга прогуливалась по дорожке, ведущей к поселку. Женщина радостно приветствовала Ингу, и та вроде тоже была рада ее видеть. Тогда-то она и рассказала о провале на экзаменах, но заверила женщину, что не унывает и что у нее все отлично. Еще она сказала, что скоро выйдет замуж и станет настоящей москвичкой, однако имя избранника не назвала и о том, что делает в поселке, не сказала. Но женщина особо и не настаивала. На этом встреча закончилась.

Савин, естественно, удивился, почему в прошлом году, когда на пляже нашли девушку, Александра Ивановна не рассказала оперативникам то, что сообщила сейчас. Ответ оказался до банальности прост: женщина на шесть месяцев покидала поселок и о погибшей девушке не знала. Делала она это каждый год. Первого октября она уезжала в Тверь, где работала гардеробщицей, и возвращалась в поселок только первого мая. Больше женщина ничего добавить не могла, но и того, что узнали оперативники, было достаточно.

Оставив Ныркова и Якубенко продолжать опрос жителей поселка, Савин поехал в Школу-студию им. Немировича-Данченко при МХАТе им. Чехова, благо Александра Ивановна знала точно, где сдавала вступительные экзамены Инга Ярыгина. Надежды на то, что там он получит полезную информацию, почти не было, но Савин не привык делать дело наполовину. Поездка оказалась напрасной: никто из членов комиссии Ярыгину не помнил, а опрос студентов, поступивших для обучения в прошлом году, оказался невозможным, так как до сентября все они разъехались по домам.

Из МХАТа он вернулся в отдел и отправился на доклад к майору Кошлову. Ему требовалось получить повестки на тех свидетелей, которые отказались сотрудничать на месте. Так как по правилам подобные повестки выписывал следователь, а Фарафонтова с дела уже сняли, Савину необходимо было выяснить, как поступать. Выслушав доклад, Кошлов набрал внутренний номер телефона следователя Чижова и лично попросил его выполнить просьбу Савина. Получив добро на вызов свидетелей по повестке, Савин вернулся в кабинет.

Там он связался с Главным управлением МВД города Хабаровска. Объяснив ситуацию, он попросил посодействовать в поисках сведений о девушке. К пяти часам на столе у Савина лежал отчет хабаровских коллег, который доказывал: девушка, найденная на пляже в поселке «Красный бор», является Ингой Ярыгиной. Почти в это же время в отдел подтянулись Якубенко и Нырков и доложили, что дальнейший опрос жителей поселка никаких полезных сведений не дал. Отпустив Ныркова, оперативники занялись систематизацией полученных данных.

Узнав историю Ярыгиной, они больше не удивлялись, почему никто ее не искал. Из Хабаровска девушка уехала, не оставив нового адреса, так как сама его не знала. Когда она не вернулась в сентябре, немногочисленные друзья решили, что она осуществила свою мечту, и у них не было повода для беспокойства. В учебное заведение она не поступила, поэтому не имела сокурсников и преподавателей, которые заметили бы ее исчезновение. Коллег по работе у Ярыгиной, судя по всему, тоже не появилось. Даже от Александры Ивановны она ушла, забрав свои вещи, и женщина не могла предположить, что с той случилась беда. Вот как вышло, что в многомиллионной стране человек просто исчез.

Наметив план действий на следующий день, Савин отправил Якубенко отдыхать и теперь, сидя в одиночестве, размышлял над тем, что стало с Ингой после ухода от Александры Ивановны. Женщине она сообщила, что устроилась на работу сиделкой. Правду ли она сказала? Каким образом нашла место? Не связана ли ее смерть с этой работой? И почему она оказалась в поселке, если уже не жила там? В доме Александры Ивановны девушка прожила совсем недолго. Почему? Действительно ли ей повезло подыскать более удобный вариант или была иная причина?

Ответов на вопросы у него не было, оставалось лишь гадать, но это не входило в привычки капитана, поэтому он достал из письменного стола чистый лист и карандаш и начал рисовать схему, которая помогла бы ему более четко представить картину. Этому методу научил его преподаватель в школе милиции, опер с сорокалетним стажем сыскной работы. «Когда заходишь в тупик, – поучал он будущих милиционеров, – лучшего средства, чем грифельный карандаш и девственно-чистый лист бумаги, не найти. Только так разрозненные детали встанут на места, а абстрактные версии обретут форму».

– Итак, что мы имеем, – как всегда в таких случаях, Савин начал диалог сам с собой. – Мы имеем два убийства. Рассмотрим мотив и возможность.

Нарисовав на листе два прямоугольника, Савин вписал в них имена Инги и Ильи.

Сверху над именами он вписал возможные мотивы преступлений. Как ни странно, результат получился почти одинаковым. И Ингу, и Илью могли убить для того, чтобы не допустить огласки определенных действий. Разумеется, если придерживаться выработанной им теории.

Далее он вписал фамилии тех, кто так или иначе был связан с убитыми или привлек внимание оперативников при опросе. Под именем Манюхова список получился солидный. Савин внес в него тех, кого упоминал в докладе майору Кошлову, плюс пара фамилий, на которых настоял старший лейтенант Якубенко. Под именем Инги пока значилась одна Александра Ивановна.

Заместителя директора пошивочной мастерской Цыпина, комментатора Бабурина и секретаря партийной ячейки Мелькомбината № 3 Луганцева, которого опрашивал Якубенко, Савин из списка исключил. Комментатор Бабурин отпадал, так как в момент убийства Манюхова его не было в городе. Эту информацию Савин смог проверить не выходя из кабинета. Все, что ему было нужно, это позвонить в авиакомпанию и выяснить, воспользовался ли Бабурин авиабилетом. У секретаря партийной ячейки мелькомбината Луганцева алиби было, что называется, железным. В то время, когда исчез Манюхов, гражданин Луганцев ехал из поселка в Москву в карете скорой помощи. Тяжелый приступ панкреатита, как он сказал Якубенко, подтвердился после звонка в городскую клиническую больницу. Луганцев провел в больнице сутки и никак не мог быть причастным к смерти Манюхова. Цыпина Савин отмел по иным причинам: разговор с ним и его супругой произвел на капитана положительное впечатление, и непричастность заместителя директора пошивочной мастерской к смерти Манюхова для Савина казалась очевидной.

Так как за отправную точку Роман взял предположение, что на снимке, найденном у Ильи Манюхова, Инга изображена именно с убийцей, что подкреплялось словами Зюзи, который слышал, как девушка угрожала мужчине, ему пришлось убрать из списка еще троих. Приметы убийцы соответствовали следующим критериям: среднего роста, крепкого телосложения, с короткой стрижкой, возраст от сорока до пятидесяти пяти лет, носит дорогие костюмы классического кроя. Всех, кто не подходил под это описание, Савин вычеркнул без раздумья. В результате остались всего пять фамилий. Теперь Савину предстояло пройтись по списку и попытаться «вписать» каждого подозреваемого в общую картину преступления и посмотреть, что из этого выйдет. Кроме того, следовало помнить: тот, кто убил девушку, тот же расправился и с фотографом. Следовательно, у кандидата на роль убийцы должна была быть возможность встретиться с фотографом Манюховым в ночь с воскресенья на понедельник.

Напротив фамилии сотрудника милиции Арутюняна Савин решил поставить знак вопроса. Его отказ от сотрудничества настораживал Савина, хотя он допускал, что такая реакция продиктована всего лишь дурным характером. И все же вычеркивать Арутюняна из числа подозреваемых он не стал.

Фамилию актера МХАТа Стрельчикова Савин выделил особо. Тому было несколько причин. Во-первых, Стрельчиков работал в театре, при котором располагалась Школа-студия. В эту студию Инга подавала документы на поступление, следовательно, у Стрельчикова была возможность познакомиться с девушкой. Во-вторых, супруга актера имела слабое здоровье, и это давало повод считать, что Стрельчиков мог предложить Инге работу сиделки. В этом случае все складывалось весьма гладко. Приехав в Москву, Инга знакомится со Стрельчиковым, тот предлагает ей ухаживать за супругой, и она соглашается. В какой-то момент их отношения выходят за рамки деловых и между ними начинается роман. Стрельчикова все устраивает, но Инга хочет большего, и она угрожает тем, что расскажет об их связи супруге актера. Тогда, опасаясь разоблачения, Стрельчиков избавляется от Инги. И тут в дело вступает фотограф. В причастность актера Савин не слишком верил, но, прежде чем отмести эту версию, ему предстояло проверить алиби актера на момент убийства Манюхова. Слова Стрельчикова о том, что он все рассказал супруге, ничем не подтверждены, так что версия вполне имеет право на жизнь.

По той же причине Савин включил в список подозреваемых еще одного кандидата, предложенного старлеем Якубенко. Администратор Малого театра Константин Ануфриев привлек внимание не только тем, что принадлежал к театральной среде, куда стремилась попасть Инга, но и тем, что во время опроса вел себя более чем странно. Когда старлей протянул ему фотоснимки девушки и фотографа, Ануфриев решительно отказался смотреть на них. Он заявил, что рассматривать покойников означает навлекать на себя гнев духа мертвых. Несмотря на настойчивость старлея, ему так и не удалось заставить Ануфриева взглянуть на фото. При этом он сильно нервничал и на вопросы отвечал невпопад. Якубенко же считал, что Ануфриев намеренно изображал из себя придурковатого, чтобы запутать следствие. И хоть на пленках Манюхова гражданина Ануфриева они не обнаружили, да и приметам подозреваемого он отвечал только частично, решено было проверить его алиби и на момент убийства Инги, и на момент убийства Ильи.

А вот гражданина Плотникова из общей массы Савин выделил, потому что в первый момент он заявил, что Илья Манюхов ему знаком, но потом вдруг пошел на попятный. Обознался, так он объяснил причину, по которой изменил показания. Савин ему не поверил ни на грош и решил непременно проверить его алиби.

Пятым в список был внесен реставратор из Третьяковской галереи Майков. Он идеально подходил под приметы, даже строгий классический костюм присутствовал, и у него, на взгляд Савина, были серьезные причины избавиться от фотографа Манюхова. Во время беседы он вел себя вызывающе, и Роман сделал вывод, что такой человек легко мог выйти из себя. Главной проблемой капитан видел то, что его предпочтения никак не вязались с личностью Инги Ярыгиной. И все же проверить его алиби было не лишним.

Пробежавшись по списку, Савин недовольно поморщился. Столько трудов, а чувства удовлетворения так и не было. Видимо, метод старого сыщика на этот раз дал промашку.

– Нет, результат мне совершенно не нравится. Что-то я упускаю, что-то важное, что сдвинет расследование с мертвой точки. А пока все подозреваемые в списке выглядят ненатурально. Слишком они инертные, слишком изнеженные жизнью, чтобы решиться на преступление. Кроме, пожалуй, реставратора.

Савин смотрел на исписанный лист бумаги: к прямоугольнику с именем «Инга» шли всего две линии. С ним соединялись фамилии театралов Стрельчикова и Ануфриева. Подумав, Савин провел еще одну линию, от фамилии Арутюняна. При жизни Инга выглядела привлекательно – блондинка со стройной фигурой и наивным взглядом. Почему бы распутнику Арутюняну не заинтересоваться ею? Надо только понять, каким образом они могли встретиться, и версия обретет новое направление. Чуть помедлив, Савин написал над стрелкой: подходящий типаж. И поставил жирный вопросительный знак.

Снова пробежал список глазами. Лист под именем Инги выглядел до безобразия пустым. Там значилось «Александра Ивановна» и больше ничего. «Должно быть еще что-то, – размышлял Савин. – Что-то, что я видел или слышал. Только вот что? Возможно, следует еще раз пообщаться с Александрой Ивановной. Порасспросить ее, с кем из поселка она водит дружбу. Быть может, тогда найдутся люди, которые могли встретиться с Ингой у Александры Ивановны».

Он понимал, что надежды на это мало: Александра Ивановна не входила в число состоятельных людей. В среде дачников поселка «Красный бор» она оказалась по чистой случайности. Стечение обстоятельств, как сама она выразилась. Участок вместе с домом принадлежал не ей, а ее двоюродной сестре, которая вот уже десять лет как кочевала с мужем-военным по гарнизонам. В Москву они наведывались очень редко, но продавать дачу не хотели. Для общего удобства сестры договорились, что Александра Ивановна будет поддерживать дом и участок в достойном виде до тех пор, пока не вернется сестра с мужем. Ну или пока ей самой не надоест.

– И все же десять лет – срок немалый, – вслух произнес Савин. – За это время хотя бы с ближайшими соседями должен был наладиться контакт.

Он перевернул лист бумаги и написал: определить круг соседей, выяснить насчет знакомства с лицами из списка, встретиться с женщиной, которая направила Ингу в поселок. Отложив ручку, он прочитал последнюю фразу и остался ею доволен. В этот момент дверь в кабинет приоткрылась и показалась голова дежурного. В эту ночь дежурил старший лейтенант Тришкин, с которым Савин был почти незнаком.

– Товарищ капитан, вы домой собираетесь? Мне журнал заполнять, а вашего ключа на месте нет. – Слова из Тришкина вылетали быстро, как из пулемета. – Товарищ начальник, подполковник Шибайло, очень строго за журналом следит, все записи проверяет. Так вот я хотел узнать, пойдете вы сегодня домой? Ставить мне отметку о том, что ключ сдан, или оставить графу пустой?

– Да, да, Тришкин, ухожу.

– Так мне ключ забрать или сами принесете?

– Иди, Тришкин, я скоро.

– Лучше я здесь подожду, а то вы опять заработаетесь. – Тришкин открыл дверь чуть шире, собираясь войти.

– Подожди в коридоре, я быстро.

Он отложил лист на край стола, убрал папки с текущими делами в сейф, закрыл его на ключ и, поднявшись, направился к выходу. Он дошел до двери и вдруг резко развернулся, подошел к столу, развернул лист, на котором составлял схему, и быстро вписал несколько фраз. Посмотрев на результаты, он удовлетворенно кивнул, прошел к двери, щелкнул выключателем и вышел из кабинета. Закрыв кабинет на ключ, подмигнул дежурному.

– Пойдем, Тришкин, будем вносить запись в журнал, которым так сильно интересуется подполковник Шибайло, – шутливым тоном произнес он.

– Давно пора, товарищ капитан, – чуть фамильярно проговорил Тришкин. – Без четверти одиннадцать. Вам хоть на метро? Если на автобус, то вряд ли вы теперь его дождетесь.

– За меня не переживай, Тришкин. Мне недалеко.

Савин расписался в журнале, сдал ключи и вышел на улицу. Погода стояла тихая, воздух остывал после дневного жара, небо усеяно звездами. Савин с наслаждением втянул воздух в легкие, с шумом выдохнул и двинулся в сторону Красногвардейского бульвара. Вдруг он услышал позади себя шаги, кто-то спешил за ним следом. Савин оглянулся, уличный фонарь едва светил, оставляя бо́льшую часть двора в темноте.

– Товарищ капитан! – услышал он знакомый голос. – Подождите.

– Нырков, ты что здесь делаешь? – Роман сделал пару шагов назад и увидел, как старшина выходит из тени.

– Здравия желаю, – Нырков поравнялся с капитаном.

– Из дома выгнали или бессонница одолела? – пошутил Савин.

– Я вас ждал, – сообщил Нырков. – Не думал, что вы так задержитесь.

– Нырков, я тебя домой в половине шестого отправил, а сейчас одиннадцать! Ты что, все это время сидел и ждал?

– Так точно, товарищ капитан. – Нырков смущенно улыбнулся. – Вы домой? Разрешите я вас провожу.

– Я не барышня, Нырков, чтобы меня до дома провожать. – Савин посмотрел на старшину и понял, что тот настроен решительно. – Ты зачем ждал-то?

– Разговор есть, – осмелел Нырков, поняв, что капитан не сердится.

– Почему в отдел не зашел? Могли бы в спокойной обстановке поговорить.

– Не хотел вас отвлекать. Вы ведь тоже не от скуки допоздна сидели, верно?

– Верно, Нырков, не от скуки, – согласился Савин. – Ладно, пойдем, куда от тебя денешься.

Какое-то время они шли молча, наслаждаясь тихим вечером. Савин незаметно наблюдал за старшиной, тот шел, сосредоточенно глядя на дорогу, и беззвучно шевелил губами, словно репетировал речь.

– Ну, хватит молчать, – прервал тишину Савин. – Выкладывай, что у тебя на уме.

– Не знаю, важно ли это, – начал Нырков. – Просто посчитал, что стоит поделиться соображениями.

– Посчитал – значит, делись.

– Когда мы были в доме Александры Ивановны, я видел у нее в спальне целую кучу фотографий. – Нырков бросил взгляд на капитана, но тот молчал, и он продолжил: – Ведь мы же искали тех, кто знаком с фотографом, вот я и подумал, что, если это он делал фотографии для Александры Ивановны?

– Ты что же, не предъявил ей фото Манюхова? – Савин нахмурился.

– Не предъявил. Об этом я и хотел сообщить. – Нырков сконфузился и принялся оправдываться: – Когда она сказала, что знает девушку, я про остальное забыл. Так обрадовался, что Манюхов у меня из головы вылетел. А потом прокручивал в голове события, вспомнил про все эти снимки, и меня как кипятком обдало: фото Манюхова я ей не предъявил!

– И ради этого ты прождал пять часов? Напрасная трата времени, Нырков. То, что не показал снимок Манюхова, не критично. Завтра с утра поедешь и исправишь оплошность. А вот что вместо отдыха сидел столько времени в засаде – поступок глупый и незрелый.

– Я понимаю, товарищ капитан. – Нырков приуныл. – Надо было вызвать вас и рассказать. Глядишь, и сегодня бы успел все исправить. Электрички до «Красного бора» допоздна ходят.

– Незачем по ночам людей беспокоить. Нам все равно снова туда возвращаться, так что Александра Ивановна от нас не убежит. – Савин взглянул на часы. – Ты как до дома собираешься добираться? Время позднее.

– У меня друг недалеко живет, к нему напрошусь. – Нырков немного помолчал, потом осторожно спросил: – Товарищ капитан, вы позволите мне продолжить расследование вместе с вами? Обещаю впредь быть внимательнее.

– Приходи завтра к восьми утра в РУВД. Уверен, работа для тебя найдется.

– Спасибо, товарищ капитан! Я не подведу, не сомневайтесь. – Глаза Ныркова радостно заблестели. – Тогда я пошел?

– Иди, Нырков, и смотри не опаздывай. Я этого не люблю.

– Доброй ночи, товарищ капитан! – Нырков махнул рукой и бегом припустил в обратную сторону. – До завтра!

Роман улыбнулся, проводил старшину взглядом и зашагал прочь.

* * *

На следующее утро в отдел капитан Савин пришел в восемь двадцать. Просидев накануне допоздна, он не услышал будильник и проспал. Проснулся от лая соседской собаки, посмотрел на часы и чертыхнулся. Собравшись в считаные минуты, он выскочил из дома, даже не позавтракав. «Вот ведь незадача. Вчера предупреждал Ныркова, как не люблю опоздания, а сегодня сам отличился», – досадовал он. Выбрав кратчайший путь, он почти бежал и все равно пришел самым последним. Даже старлей Якубенко, любитель понежиться в постели, и тот, несмотря на субботний день, уже восседал за рабочим столом.

– Прошу прощения за опоздание, – поспешно извинился Савин, входя в кабинет. – Будильник не прозвенел.

– Видимо, потому что ты забыл его завести. – Якубенко откинулся на спинку стула и широко улыбнулся: – А вообще полезно иногда побыть в моей шкуре. По крайней мере, теперь ты понимаешь, как я себя чувствую, когда прихожу последним.

– Ныркова еще не было? Он собирался присоединиться к нам сегодня, – окинув взглядом кабинет, спросил Савин. Втайне он надеялся, что парнишка тоже опоздает.

– Как же не было? Он здесь с семи утра, если верить словам дежурного, – улыбка на лице Якубенко расползлась еще шире. – Надеялся, хоть перед ним извиняться не придется? Напрасные надежды. Товарищ старшина еще и завтрак нам приготовил!

– Какой завтрак? – Савин удивленно округлил глаза. – И с какой стати?

– Просто парню нравится облегчать людям жизнь. – Якубенко указал на тумбочку, заставленную свертками. – Сказал: мать его друга, у которого он провел прошедшую ночь, работает в кондитерской и кое-что дала ему с собой. Не хочешь взглянуть?

– Сам-то он где? – Савин проигнорировал вопрос напарника.

– Пошел добывать кипяток. Наш кипятильник приказал долго жить, – объяснил Якубенко. – А ты, я смотрю, времени даром не терял?

Он помахал в воздухе листком бумаги, на котором Савин составлял схему.

– И кто только тебя научил хватать документы с чужого стола? – беззлобно проворчал Савин, забирая листок бумаги у товарища.

– Так любопытно же! Я пришел, никого нет, а он есть, – зубоскалил Якубенко. – Что мне оставалось? Надо же мне было как-то время скоротать. Между прочим, хорошая работа. Кстати, насчет Арутюняна я с тобой согласен. Вызвать на допрос его, может, и стоит, чтобы спесь немного сбить, но вряд ли он наш человек. Будь собеседник Инги армянин, Манюхов обязательно упомянул бы об этом.

– Продолжай. – Савин расположился за столом и внимательно слушал товарища.

– О Стрельчикове мне сложно судить, я с ним не общался. Из того, что рассказывал ты, мне также трудно представить его убийцей. Хотя к нему ведет больше всего ниточек, тут не поспоришь. А вот почему ты внес в список гражданина Пуляевского, совсем непонятно. – Якубенко ткнул пальцем в надпись в нижней части листа.

– Я и сам не до конца понимаю. Вписал его в последнюю минуту, обдумать толком и то не успел. – Савин наморщил лоб, пытаясь освежить в памяти ощущение, которое заставило его вчера вернуться к столу и написать имя Пуляевского на листке. – Понимаешь, я ведь самого Пуляевского даже не видел, разговаривал только с женой. Но что-то в этом разговоре не дает мне покоя. Вчера я сидел здесь и пытался воссоздать разговор целиком, чтобы заново прочувствовать впечатления. Пытался ухватить то, что меня насторожило, но, кроме реакции женщины на фотоснимок девушки, ничего вспомнить не сумел.

– А что не так с реакцией? – поинтересовался Якубенко.

– Да не то чтобы что-то было не так. Не знаю. Кроме ощущений у меня ничего нет, – признался Савин.

– Попробуем разобраться вместе? Ты опишешь реакцию женщины, а я послушаю, – предложил Якубенко.

– Хорошо, давай попробуем. Все равно старшину ждем. – Савин чуть прикрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться и начал рассказывать: – Эмма, так зовут жену Пуляевского, провела меня в дом, сославшись на недомогание. У нее анемия, и из-за этого она постоянно мерзнет. Мы сидели в большой комнате, она лицом к окну, я спиной. Когда я протянул ей фотографию, она резко встала и подошла к окну. С одной стороны, реакция вполне естественная: женщина просто подошла ближе к свету. Но у меня создалось впечатление, что она не хотела, чтобы я видел ее реакцию. Понимаешь?

– Вполне логичное предположение, – заметил Якубенко. – Но ведь это не все, верно?

– Не все. Она молчала добрых пять минут, а потом заговорила. Тон звучал резко, и сам характер слов выдавал то, что тему разговора она принимает слишком близко к сердцу.

– Поясни, что это значит, – попросил Якубенко.

– Она сказала, что девушка ей не знакома, но если она и попала в беду, то сама в этом виновата. Сказала, что знает подобный тип женщин, охочих до чужого счастья. – Савин покачал головой. – Это ее слова, не мои. Но слышать их мне было неприятно. В ее голосе слышалось столько горечи и, пожалуй, гнева. Как думаешь, есть в этом что-то странное?

– Не думаю. Ты говорил, что она не отличается крепким здоровьем, так?

– Да, все верно, – подтвердил Савин.

– Возможно, она просто завидует всем молодым и здоровым женщинам. Более привлекательным, более свободным в своих действиях и поступках. Легких и уверенных в себе, полных жизни и надежд на будущее, – выдвинул предположение Якубенко.

– Не знаю, – с сомнением протянул Савин. – Хотя все может быть. Мне показалось, что она слишком утрированно радуется своему замужеству и положению в обществе. Все то время, пока я был в ее доме, она нахваливала своего мужа, то, как он о ней заботится, как старается во всем угодить и побаловать. Но в словах мне послышалась фальшь. Как будто она сама себя пыталась в этом убедить или, что более вероятно, убедить меня в том, чего нет на самом деле. Словно она боится, чтобы люди узнали о том, что ее брак не идеален.

– Боится оказаться не на высоте? И ты думаешь, что совершить преступление могла сама Эмма?

– Не знаю. – Савин помолчал, прежде чем добавить: – Скорее нет, чем да. И все же мне хочется встретиться с Эммой еще раз, а заодно побеседовать с ее мужем.

– Собираешься снова ехать в «Красный бор»?

– Придется, Саня. Мы там еще однозначно не закончили. Вчера Нырков на радостях не показал Александре Ивановне фотографию Манюхова. Мелочь, но эта мелочь может смазать всю картину расследования. Да и у меня к ней есть пара вопросов.

Договорить Савин не успел: дверь кабинета открылась, и вошел старшина Нырков. Он нес алюминиевый электрочайник, из носика шел пар, возвещая о том, что с поставленной задачей Нырков справился. Увидев Савина, он просиял.

– Товарищ капитан, доброе утро! А мы тут с Саней решили чайку сварганить. Вы не возражаете? – Он поставил чайник на тумбочку, рядом со стаканами.

– Не возражаю, Нырков. – Савин отметил, что старлея Якубенко старшина назвал по имени, но не стал акцентировать на этом внимание. – С удовольствием к вам присоединюсь, я сегодня без завтрака.

– Вот и хорошо. Сейчас я все организую, – засуетился Нырков.

Пока старшина разливал кипяток по стаканам и раскладывал на вощеной бумаге угощения, Савин успел освежить в памяти вчерашние записи. Подкрепившись сдобными булочками с начинкой, оперативники вернулись к работе.

– Нужно определиться, как лучше выстроить работу, чтобы дело двигалось быстрее. – Савин взял листок бумаги со схемой. – Думаю, начать лучше с Ануфриева и Плотникова. Они меньше всего вызывают подозрения, и все, что нам от них нужно, это выяснить, где они находились в воскресенье, и по возможности узнать, что они делали в сентябре прошлого года. Для начала соберем сведения, потом будем проверять.

– Согласен, так будет продуктивнее, – сказал Якубенко. – Только давай поменяемся. С Ануфриевым поговорю я, а ты возьмешь на себя Плотникова. Тогда у нас обоих будет более четкое представление о том, чем дышат эти ребята.

– Отлично. Арутюняна, как и говорили, оставим напоследок. А вот с Майковым лучше побеседовать сегодня. Саня, возьмешь его на себя? Быть может, с тобой он будет более откровенным, – предложил Савин.

– Легко, – согласился Якубенко.

– Тогда так и поступим. В первую очередь Плотников и Ануфриев. Затем ты идешь к Майкову, а я прогуляюсь до Александры Ивановны. Затем встречаемся и идем к Пуляевскому. Хочу, чтобы ты взглянул на Эмму.

– А что должен делать я? – растерянно спросил Нырков.

– Ты будешь со мной, – ответил Савин. – Посмотришь, из чего состоит работа оперативника.

Больше вопросов для обсуждения не осталось, и оперативники покинули кабинет. На улице их ждал жигуленок Митрича, Савин еще с вечера предупредил водителя, что намечается сверхурочная работа, поэтому водитель прибыл в отдел к восьми и уже успел подготовить машину. Работа в выходные Митрича не напрягала и даже поднимала настроение, рождая осознание собственной важности, но только не сегодня. Утром он проснулся с зубной болью, попытки избавиться от боли таблетками не помогли, и теперь он сидел на водительском месте и то и дело прикладывал руку к челюсти.

– Проблемы, Митрич? – вместо приветствия произнес Савин.

– Зуб, будь он неладен. – Митрич жалобно застонал. – Три таблетки проглотил, и все без толку.

– Может, к зубному сходишь? Здесь недалеко стоматология, дежурный кабинет работает круглосуточно, – предложил Савин.

– Ну уж нет! К этим мясникам я не пойду! Им бы только людей кромсать. Повыдерут последние зубы, чем я жевать буду? Надо мной и так внучка смеется, говорит: деда Митич шамкает. Ей от роду три года, сама половину букв не выговаривает, а туда же! Нет, Роман, я лучше с вами покатаюсь, авось отвлекусь и пройдет боль.

– Как скажешь. – Савин не стал настаивать. – Тогда грузимся, и в «Красный бор».

Якубенко занял место возле водителя, Савин и Нырков устроились сзади, Митрич завел двигатель, и автомобиль покатил по дороге. Приехав в «Красный бор», условились, что Митрич, как и в прошлый раз, будет ждать возвращения оперативников у продуктового магазина, и разошлись каждый по своему адресу.

С Плотниковым старлей Якубенко разобрался быстро. В этот день Плотников ждал гостей, поэтому появление представителя правоохранительных органов его не обрадовало. Его супруга хлопотала на кухне, а сам Плотников занимался расстановкой мебели под старой, давно не плодоносящей яблоней. Поначалу он, как и прежде, сказал, что не знаком с фотографом Манюховым, но, когда Якубенко заявил, что готов провести у него во дворе весь день, лишь бы получить нужную информацию, сдался. Он заявил, что несколько лет назад приглашал фотографа для съемки семейных фото. Снимки тот сделал безупречно, но слишком назойливо лез в семейные дела. В частности, он пытался выведать, чем Плотников зарабатывает на жизнь, и это ему, начальнику инкассаторской службы московского банка, показалось совершенно неуместным, поэтому он свел отношения с фотографом к минимуму и больше в свой дом его не приглашал. В сентябре прошлого года, когда погибла Инга Ярыгина, Плотников со всей семьей находился на даче, подтвердить это могли лишь родственники. А вот на воскресенье у него было железное алиби. На прошлой неделе он с женой и дочерью ездил к теще в Казань, вернулись они только в понедельник в полдень и всю ночь провели в поезде. Проверить алиби не составляло труда, поэтому Якубенко со спокойной совестью от Плотникова ушел.

К реставратору Майкову Якубенко пришел в десять тридцать. Оказалось, что в это время служитель богемной профессии еще спит. Якубенко с трудом удалось разбудить Майкова и убедить впустить в дом. Бумага, требующая от Майкова явиться в Краснопресненский РУВД в качестве свидетеля, реставратора только разозлила.

– Вы в своем уме, товарищ? С какого бока я свидетель? Чему я свидетель? – не успев толком проснуться, принялся возмущаться Майков. – Это форменное безобразие!

– Давайте не будем развлекать соседей, – миролюбивым тоном произнес Якубенко. – Наверняка про вас и так ходит много сплетен, так что давайте пройдем в дом, выпьем по чашечке крепкого чая и спокойно поговорим.

– А вы куда любезнее того хлыща, что приходил вчера, – изумленно произнес Майков. – Проходите в дом, только не обращайте внимания на беспорядок. Вчера у меня были гости.

– Нам ли, холостякам, заботиться о порядке? – Якубенко мысленно усмехнулся и вошел в дом следом за хозяином.

– Кофе или все-таки чай? – спросил Майков.

– Лучше чай, – ответил Якубенко. – Привычнее.

– Да, с привычками не поспоришь. Я вот жизни не представляю без утренней чашки кофе. Правда, сейчас достать приличный напиток не так-то просто.

Он налил в электрический чайник воду из эмалированного ведра, включил штепсель в розетку и взялся за чашки. Тонкий фарфор, расписанный под гжель, выглядел элегантно. Майков всыпал пару чайных ложек чая в заварной чайник от того же сервиза, рядом поставил сахарницу. Из холодильника достал молоко в стеклянной бутылке и блюдечко с нарезанным ломтиками лимоном.

– Завтрак не предлагаю, вчерашние гости смели все под чистую, – блаженно улыбаясь, произнес Майков. – Ваш товарищ успел рассказать вам о моих гостях?

– О гостьях? – поправил Якубенко. – Рассказал. Нам без этого нельзя, иначе работа встанет.

– Без чего нельзя? Сплетни не разносить? – съязвил Майков.

– Кому сплетни, а кому оперативные данные, – снова поправил Якубенко. – Ну да шут с ними, с гостьями. Как мужчина мужчину я вас прекрасно понимаю. Вы вольная птица, ни детей, ни жены, так почему бы не развлечься так, как вам нравится? Общественный порядок вы не нарушаете, а тем, кто заглядывает в чужие окна, должно быть стыдно.

– Вот-вот, я так ему и сказал. – Слова Якубенко обрадовали реставратора. – Нечего, говорю, по чужим окнам шариться, тогда и этические чувства ничто не заденет! А мусор собирать большого ума не надо.

– Ну зачем же так? Товарищ капитан всего лишь выполнял свою работу, а не «собирал мусор», как вы выразились. – Якубенко осуждающе покачал головой.

– Какой капитан? – Майков удивленно воззрился на старлея.

– Так вы не о нем?

– Нет, конечно! О фотографе. Он раза три ко мне приходил со своими картинками. Все грозил, что вывесит их на центральных дверях Третьяковки. Каков наглец! Но я ему не поддался. Знаете, в моей жизни мало чего стоящего есть, но работа – это святое. Я не боялся, что он осуществит свою угрозу, никто ему такого не позволит, но сам факт, что этот недочеловек осмелился даже подумать о том, чтобы осквернить храм искусства! Такого я стерпеть не мог.

– Согласен с вами полностью, – поддакнул Якубенко, желая подогреть откровенность реставратора.

– Когда он пришел в третий раз, я ему так наподдал, что он кубарем летел с крыльца.

Вода в чайнике закипела, и Майков отвлекся от рассказа. Он налил кипяток сначала в заварной чайник, затем в чашку с растворимым кофе и, поставив его на место, присел и сделал первый глоток. С наслаждением втянув носом аромат кофе, он прикрыл глаза и блаженно улыбнулся.

– Обожаю этот запах. Жаль, нет возможности приобрести зерновой, от него аромат еще насыщеннее.

– Я как-то больше по чаю, – поддержал разговор Якубенко, хотя ему ужасно хотелось поскорее услышать продолжение рассказа.

– Через пару минут можно будет наливать, – открыв глаза, заявил Майков. – Чай у меня обычный, грузинский. Держу для гостей, сам же не употребляю.

– Вы не будете возражать, если мы вернемся к прерванному разговору? – вежливо осведомился Якубенко.

– Раз уж начали, почему не продолжить? На чем мы остановились?

– На том, как Манюхов кубарем летел с вашего крыльца, – напомнил Якубенко. – Когда это произошло?

– В прошлом году, – не задумываясь, ответил Майков. – Как раз в тот день, когда девушку нашли.

– Ту девушку, убитую?

– Ну да. Он пришел как всегда, как будто предыдущих отказов ему было мало. Принес свежие снимки. Более откровенные, если можно так сказать. Смотреть их не доставляло мне удовольствия, но пришлось. Раньше он угрожал тем, что отправит снимки администратору музея, но в этот раз сказал, что украсит ими двери Третьяковки. Я так разозлился, что не смог себя сдержать. Столкнул его с крыльца, разорвал снимки и бросил следом. Он поднялся и заковылял прочь. Я пригрозил, что, если он явится снова, натравлю на него милицию и плевать на то, что будет с моей репутацией. Поверьте, если бы он пришел снова, я так бы и поступил. Я считаю, что мужчина многое может стерпеть, но унижать духовные ценности целого народа? Нет, такого терпеть нельзя!

– Как думаете, в тот день Манюхов мог узнать о найденном теле?

– Однозначно да. Телефон в поселке только в почтовом отделении, а дорога к железнодорожной станции идет как раз мимо почты и через пляж. Пляж в тот день закрыли из-за обнаруженного трупа, а у почты с восьми утра и до позднего вечера толпился народ. Все обсуждали случившееся, торопились обзвонить знакомых, чтобы поделиться новостью.

– Значит, Манюхов не мог пройти мимо? – уточнил Якубенко.

– Конечно, нет. Он небось еще и снимал своим мерзким фотоаппаратом. – Майков брезгливо поморщился. – Так и вижу, как он на пляж выходит и умоляет милиционеров, чтобы они позволили сделать пару-тройку снимков!

– Вполне возможно, – задумчиво протянул Якубенко. – Вполне!

Он пробыл в доме реставратора еще минут десять. Допил чай, выяснил, где тот находился во время убийства Манюхова и Ярыгиной, и, несмотря на то что алиби у Майкова ни на тот, ни на другой случай не было, мысленно вычеркнул его из числа подозреваемых. Простились они чуть ли не лучшими друзьями. Майков пригласил старлея посетить Третьяковку, а Якубенко обещал воспользоваться приглашением. Закончив опрос, Якубенко направился к продуктовому магазину на встречу с капитаном Савиным и участковым Нырковым.

Глава 8

С администратором Малого театра Константином Ануфриевым оперативникам пообщаться не удалось. В принадлежащем ему дачном доме никого не оказалось. Соседи сообщили, что рано утром Ануфриев вместе с женой уехал в город. Пришлось беседу отложить до возвращения в Москву и идти сразу на Речную улицу к Александре Ивановне.

Когда Савин и Нырков подошли к дому Александры Ивановны, женщина занималась кустарником у южной стороны забора. Повязав головной платок, она срезала секатором сухие ветки и складывала их в двухколесную тачку. Она так увлеклась, что не сразу заметила посетителей. Савину пришлось трижды окликнуть женщину, прежде чем она обратила на него внимание.

– Это снова вы? – удивленно протянула Александра Ивановна. – Я вас не ждала. Вот, решила привести в порядок забор, уж больно чубушник разросся. Вы знаете, что его еще называют садовым жасмином? Когда он цветет – запах стоит на всю округу. С виду неказистый, а гляди ты, какой аромат.

– Александра Ивановна, нам бы поговорить. – Савин положил руку на ограду. – Впустите нас?

– Поговорить? Так я вроде все уже рассказала. Право, мне больше нечего добавить.

– И все же позвольте задать вам несколько вопросов, – настаивал Савин.

– Ну хорошо, проходите, – уступила женщина. – Я вчера компот яблочный варила, хотите продегустировать?

– С удовольствием, – согласился Савин.

– Тогда пойдемте в дом. – Александра Ивановна положила секатор в тачку, сняла перчатки и бросила их к секатору.

Они прошли в дом, и, пока Александра Ивановна разливала по стаканам компот, Нырков, указав на одну из комнат, вполголоса произнес:

– Фотографии здесь. Попросим взглянуть?

– Чуть позже, – остановил его Савин. – Сначала нужно дать свидетелю время расслабиться. Как показывает практика, визит милиционера смущает людей, даже тех, кто ни в чем не виноват.

– А вот и напитки, – возвестила Александра Ивановна, входя с подносом в руках в комнату. – Цвет не слишком привлекательный, зато вкус отменный.

Савин взял с подноса стакан и отпил сразу половину.

– Вкус изумительный, – похвалил он, причмокивая языком. – Нечасто мне доводится полакомиться домашним компотом.

– Отчего так? Ваша супруга не варит компот? – изумилась Александра Ивановна. – Рецепт проще некуда, хотите, я напишу для нее?

– Увы, супруги не имею, – улыбнулся Савин. – Холост.

– Жаль, вы многое упускаете, – печально произнесла Александра Ивановна и сама перешла к делу: – Так о чем вы хотели поговорить?

– Бережете время? – Савин снова улыбнулся. – Понимаю. Лето к концу подходит, нужно успеть насладиться теплыми днями. Что ж, тогда приступим. Прошу вас внимательно посмотреть фото и сказать, знаком ли вам этот человек.

Савин достал фотографию Манюхова и протянул женщине. Та взяла снимок, внимательно рассмотрела и вернула оперативнику.

– Нет, не думаю, что он мне знаком, – с сожалением ответила она.

– Вы в этом уверены? Разве не он сделал все те фото, что я видел в прошлый раз? – вклинился в разговор старшина Нырков.

– Фотографии? Не помню, чтобы я вам их показывала, – растерялась Александра Ивановна.

– Вы и не показывали, старшина Нырков случайно их обнаружил, пока мы с вами вели беседу. – Савин бросил на Ныркова укоризненный взгляд. – Если вам неприятно, мы не будем говорить о них. Хотя, признаюсь, Нырков так расхваливал вашу фотогалерею, что мне жутко хочется на нее взглянуть.

– Вы о снимках в спальне? Отчего же неприятно, разумеется, я вам их покажу. – Александра Ивановна прошла мимо Ныркова и открыла дверь в соседнюю комнату. – Проходите, все фотографии здесь.

Савин прошел следом за Александрой Ивановной и остановился у стены, сверху донизу завешанной фотоснимками.

– Ого, внушительная коллекция, – уважительно произнес Савин. – Видно, что фотограф вложил в нее душу.

– Наверное, – не слишком эмоционально отреагировала Александра Ивановна.

Какое-то время Савин изучал фотоснимки, затем развернулся, собираясь вернуться в гостиную, и тут его внимание привлек один снимок. Шесть девушек стояли под березами у кирпичного здания. Вглядевшись, он замер и долго смотрел на снимок.

– Которая здесь вы? – Савин дотронулся до снимка. – Никак не могу определить.

– И не сможете, – со смехом произнесла Александра Ивановна. – Меня здесь нет, потому что это фотографии моей сестры. Дом-то ее, вот и снимки ее.

– Тогда понятно, почему я вас не узнал. – Савин тоже улыбнулся. – Хотя вот эта девушка кажется мне смутно знакомой. Вы, случайно, не знаете, кто это?

– Эта? Вполне возможно, что вы видели ее в поселке. Это Эмма Розеншталь, одноклассница моей сестры. Сейчас у нее другая фамилия, но она ее не слишком любит.

– Пуляевская? – Савин не сдержал эмоций. – Это Эмма Пуляевская?

– Да, а почему вас это так удивляет?

– Не удивляет, – спохватился Савин. – Просто я говорил с ней только вчера. Поразительно, как она похожа на снимке, а ведь прошло уже довольно много времени, верно?

– О да, времени прошло немало, – согласилась Александра Ивановна. – Но Эмма ведь особо не утруждается. Придумала себе болезнь и нянчится с ней, да еще и мужа заставляет потакать всем своим прихотям. Сколько лет они вместе, а Эмма все та же: боится его потерять, и не придумала ничего лучше, как сказаться больной.

– Вот как? Значит, заболевание Эммы всего лишь плод ее воображения? Честно говоря, я ей тоже поверил. У нее такая бледная кожа и очень хрупкое тело.

– Кожа бледная, потому что она всегда кутается и сидит дома. Не дает солнцу ни одного шанса подрумянить хотя бы щеки. – Александра Ивановна недовольно поморщилась. – Никогда ее не понимала.

– Так вы с ней дружны?

– Дружбой это не назовешь, скорее мы просто знакомые. Вот с Клавдией, моей сестрой, они крепко дружили. Когда сестра позволила мне здесь жить, Эмма стала приходить ко мне. Друзьями в поселке она не обзавелась, видно, не слишком хотела. А я ей вроде как в наследство досталась, – и Александра Ивановна громко, от души рассмеялась.

– Не думаю, что все так печально. – Савин попытался свести слова Александры Ивановны к шутке. – Быть может, это она досталась вам в наследство.

– О нет! От такого наследства я бы держалась подальше, – продолжая смеяться, заметила Александра Ивановна. – Эмма очень тяжелый человек. Зациклена на себе и своем муже. На мой взгляд, он неплохой человек, но и у святого нервы сдадут, если ему придется каждый день слушать жалобы этой «хрупкой» женщины.

Савин уловил, как Александра Ивановна сделала акцент на слове «хрупкой», и решил уточнить.

– Так вы не считаете Эмму хрупкой женщиной?

– Ни в коей мере! – решительно заявила Александра Ивановна. – Эмма может быть какой угодно: чванливой, заносчивой, хитрой, мстительной, но только не хрупкой. Знаете, я думаю, по-настоящему счастливой ее делает только музыка.

– Музыка? Так она музицирует? На каком инструменте? – заинтересовался Савин. – Если честно, мне трудно представить ее в этой роли.

– Сама нет, но чрезвычайно любит слушать классическую музыку. Особенно ее увлекает скрипка. Помню, как она была очарована, когда услышала, как играет Инга. Вы знали, что Инга прекрасно музицировала? Она не смогла расстаться со скрипкой и привезла ее с собой из Хабаровска. Концерт для скрипки с оркестром Петра Ильича Чайковского был ее любимым произведением. Она регулярно играла, чтобы не потерять навыка. Очень талантливая девочка, так печально, что ее жизнь прервалась.

– Эмма была знакома с Ингой Ярыгиной? – в один голос выдохнули Савин и Нырков.

– Не то чтобы знакома. – Взгляд Александры Ивановны сделался подозрительным. – Они виделись пару раз, только и всего.

– Не сможете вспомнить, как давно Эмма приходила к вам в последний раз? – спросил Савин и уточнил: – Я имею в виду то время, когда здесь жила Инга.

– Трудно сказать, ведь Инга прожила у меня всего неделю.

– Это после того, как Эмма Пуляевская услышала ее игру, Инга от вас съехала? – Вопрос задал старшина Нырков. Савин нахмурился, недовольный его вмешательством, но вынужден был промолчать.

– Честно говоря, да. Утром следующего дня Инга уехала в город, а когда вернулась, сообщила, что съезжает.

– Все сходится, товарищ капитан, – оживленно произнес Нырков, обращаясь к Савину. – И болезнь, и знакомство. Инга не призналась, что переезжает к Эмме?

– Хотите сказать, это Эмма переманила к себе Ингу? Нет, это невозможно. – Александра Ивановна нахмурилась. – Эмма не терпит в доме посторонних, тем более молодых особ. Она слишком ревнива для этого. Ее муж, кстати, никогда не давал ей повода для ревности, но вы сами знаете, ревность такая штука, от которой трудно избавиться.

– И все же это возможно, как думаете? – мягко спросил Савин. – Быть может, Эмма упоминала о том, что собирается взять в дом помощницу?

– К сожалению, об этом мне неизвестно. Эмма никогда со мной не откровенничала. – Было видно, что Александра Ивановна потеряла интерес к беседе. – Простите, но мне пора возвращаться в палисадник. Кусты сами себя не постригут.

– Но ведь это очень важно, – начал Нырков. – Если мы докажем…

– Спасибо за помощь, Александра Ивановна, – с нажимом произнес Савин, перебив Ныркова. – Если вдруг вспомните еще что-то, позвоните нам в отдел.

Он достал из кармана блокнот, написал номер телефона и, вырвав лист, протянул женщине. Та с неохотой взяла его и спрятала в карман фартука. Савин подтолкнул Ныркова к выходу и сам зашагал следом. Александра Ивановна проводила их до калитки. Уже закрывая засов, она произнесла:

– Вы ошибаетесь, Эмма не тот человек, который стал бы делать что-то противозаконное. Она слишком себя любит, чтобы так рисковать. И муж ее тоже не стал бы марать руки. Скорее они сделали бы вид, что ничего не произошло, если вы понимаете, о чем я.

– Мы это учтем, Александра Ивановна, – заверил Савин.

Какое-то время Александра Ивановна стояла у калитки, провожая взглядом оперативников, затем вернулась к прерванному занятию. Как только дом Александры Ивановны скрылся за поворотом, Савин остановился и сердито посмотрел на Ныркова.

– Говорю один раз и повторяться не буду, – начал он. – Когда мы опрашиваем свидетелей, говорю только я! Ты стоишь и слушаешь. Никаких вопросов, никаких возгласов, даже дыши через раз! Тебе понятно?

– Что я сделал не так? – растерялся Нырков.

– Ты дважды направил беседу не в то русло. – Савин продолжал злиться. – Кто тебя просил высовываться насчет фотографий? Или думал, я не сумею подвести беседу к тому, чтобы женщина сама нам их показала? Ну, отвечай!

– Нет, так я не думал. Только в чем разница? Она ведь все равно их показала.

– Нам просто повезло. На этот раз повезло, но что бы ты стал делать, если бы твое неуместное любопытство настроило свидетельницу против нас? Что стал бы делать, если бы она передумала с нами откровенничать и выставила из дома? Такое право у нее есть, и ты об этом знаешь не хуже меня. Ты повел себя грубо и непрофессионально. Ты должен уяснить раз и навсегда: подобное самовольство недопустимо, – в голосе Савина зазвучали стальные нотки. – Все, закончим на этом. Сейчас у меня нет времени преподавать тебе азы ведения опроса.

– Простите, я не хотел вам помешать. – Нырков искренне расстроился, и Савин немного сбавил тон.

– Проехали, – негромко произнес он. – Пока будем идти до магазина, подумай: что важного мы извлекли из беседы с Александрой Ивановной. Когда придем, будешь докладывать.

– Понял, товарищ капитан, – чуть повеселев, козырнул Нырков.

Но, придя к магазину, они застали там только Митрича. Тот сообщил, что старший лейтенант Якубенко еще не приходил. Прождав минут десять, Савин заявил:

– Больше ждать нельзя. Неизвестно, как поступит Александра Ивановна. Возможно, она уже сидит на кухне у Эммы и выкладывает ей все о нашей беседе.

– Думаете, она к ней пойдет? Мне показалось, Александра Ивановна Эмму недолюбливает.

– Одно другому не мешает. Мы для нее чужаки, люди, вторгшиеся в жизнь поселка. Эмма же, пусть и не слишком любезный человек, входит в круг соседей, а добрососедские отношения подразумевают и своевременное предупреждение о нависшей угрозе. К тому же сама Александра Ивановна не верит в то, что Эмма или ее муж замешаны в чем-то криминальном.

– Значит, Пуляевские и есть наша цель? Тогда мы должны их задержать. – Нырков от нетерпения чуть ли не подпрыгивал на месте. – Мы можем пойти туда вдвоем. Обещаю, я буду выполнять все ваши требования.

– Похоже, так и придется поступить, – подумав, ответил Савин и повернулся к Митричу: – Как только Якубенко появится, гоните к дому Пуляевских. – Он продиктовал адрес водителю. – И будьте готовы к любым неожиданностям.

– Сделаем, Роман, можешь быть спокоен, – заверил Митрич.

По дороге к дому Пуляевских Савин молчал. Ему необходимо было обдумать, как лучше вести разговор с супругами. «Было бы хорошо застать их по отдельности. Для предъявления каких бы то ни было обвинений не хватает фактов, а раскрыв карты, я рискую дать в руки преступникам важные сведения. Более того, узнав о наших подозрениях сейчас, к следующей встрече они будут уже подготовлены, а может, и вовсе попытаются скрыться. Ни Эмма, ни ее муж ранее не судимы, но вряд ли станут дожидаться, пока им вынесут приговор», – размышлял он на ходу. Вести в дом неопытного старшину Савину тоже не хотелось, но и явиться туда одному казалось не слишком удачной идеей. Поразмыслив, он обратился к Ныркову:

– Поступим так: я войду в дом, а ты останешься во дворе. Понаблюдаешь издалека, подстрахуешь нас от непредвиденных действий подозреваемых.

– На случай, если они пустятся в бега? – Нырков внимательно слушал наставника.

– Надеюсь, до этого не дойдет, но лучше перестраховаться, – подтвердил Савин.

Они подошли к дому, и Савин подергал калитку. Как и в прошлый раз, она оказалась заперта. Посмотрев в просвет между калиткой и забором, Савин заметил во дворе мужчину. Он сидел в кресле-качалке, подставив лицо солнцу. «Русые волосы, короткая стрижка, крепкое телосложение, накачанные бицепсы, – машинально отметил Савин. – Судить о росте сложно, но явно не великан». Савин постучал кулаком в калитку и громко произнес: