– Ордер? Но почему?

Полицейский вздохнул:

– Миссис Уильямс, ваш сын арестован по подозрению в совершении нескольких серьезных преступлений. Поиски улик в доме арестованного – стандартная практика. Не будете ли вы так любезны проводить нас к нему в комнату?

Делит едва дышала:

– Подождите, я позвоню мужу на работу.

Она чувствовала, что щеки у нее мокрые: видимо, она плакала.

– С мужем вы поговорите потом, миссис Уильямс. А у нас дело срочное. Пойдемте.

Двое из вошедших молодых людей в форме лихорадочно выдвигали кухонные ящики миссис Уильямс. Она слышала, как дверцы кухонного шкафа с грохотом едва не вылетают из петель: так яростно их распахивали, чтобы выгрести оттуда все содержимое. Ботинки. Она все думала о том, что они истопчут своими ботинками ее прекрасный чистый ковер.

– Да что же вы творите?!

Они работали в паре. Один подставлял раскрытый черный мешок для мусора, а другой сгребал туда имущество миссис Уильямс: батарейки, рулон скотча, зажигалку. Гладкие длинные свечи, которые она хранила на случай отключения электричества и на Рождество. Макетный нож, моток бечевки. Ей хотелось пойти и остановить их, но ноги будто приросли к полу. Делит ухватилась за лестничный столбик.

– Да что же…

– Миссис Уильямс. Его комнату покажите, пожалуйста.

Она смутно догадывалась, что больше не стоит на ногах. Она сидела на полу у лестницы. Смотрела, как полицейские сгребают в новый мусорный мешок военно-топографическую карту.

Впоследствии Делит всякий раз будет охватывать ужас при мысли о том, что она позволила им это делать. Что просто сидела и смотрела, как они разносят в щепки ее дом. Она слышала, как наверху топают ботинки, как с громким треском рвется ткань. Она подтянулась, ухватившись за столбик лестницы, и бросилась наверх. Увидев, во что они превращают комнату сына, потеряла дар речи.

В каком состоянии они оставили дом! Тут будто побывала шайка домушников. Когда Гвенно вернулась с работы и увидела это, первым ее порывом было звонить в полицию. В комнате Эвиона матрас был сброшен на пол и разодран снизу доверху. Повсюду валялись его книги и одежда. Прямо в постельное белье опрокинули содержимое пепельницы. Пол был усеян пеплом и окурками, причем не только окурками сигарет Эвиона: Гвенно представила себе, как полицейские просто швыряют бычки на ковер, переворачивают мир ее брата вверх дном.

* * *

– Пятьдесят два часа. Они продержали его там пятьдесят два часа. – Ангарад приподнялась, опираясь на локти. – Какое они имели право?! Это просто безобразие.

Йестин сфокусировался на двух белых пятнышках вдали. Теперь в Порт Мадоге у многих английских туристов были яхты. Зимой парочку из них подожгли. Он закрыл глаза и представил себе, как паруса, вспыхнув, взмывают в воздух, как мечутся туда-сюда раскаленные докрасна порывы ветра. Он представил себе, как бы это выглядело, если бы произошло там, далеко, в бесконечной синеве залива Кардиган. Как разорвали бы гладкий, с аметистовыми прожилками, горизонт вулканические языки пламени. Будто что-то из Библии. Вот было бы зрелище.

– А отцу его они в участке все время говорили, что «не имеют права обсуждать обстоятельства дела» и не могут сказать ему, где Эвиона держат. Ты представляешь? Его бедная мама чуть с ума не сошла.

Клайв не говорил, что дело дойдет до ареста. И не рассказал, что Эвиона арестовали, когда звонил на ферму накануне вечером, чтобы убедиться, что Йестин по-прежнему действует по плану. Тот уже недели две обрабатывал Ангарад, создавал почву, собирал «факты». И теперь он подумал с надеждой, что, может, арест Эвиона означает, что теперь Клайв все отменит?

– Ты с ним говорила?

– Очень недолго. Вчера. Он завтра едет в Пенарт, в гости к друзьям. Я их не знаю.

– Он часто уезжает, да?

Она неопределенно повела плечами и поджала губы. Уставилась куда-то вдаль на горизонт и стала рыться в кармане куртки в поисках сигареты.

– У тебя зажигалка есть? – спросила она, сжав сигарету губами. – Я Zippo свою посеяла, балда. Такая классная была зажигалочка.

Йестин протянул ей свою и снова сосредоточился на двух белых парусах, покачивавшихся на линии горизонта. Похоже было на детский рисунок моря, и при взгляде на эту невинную картину ему стало не по себе. Он откинулся на капот машины. Почувствовал, как горячий металл греет спину. Небо над головой было неприлично синим.

* * *

На следующий вечер он как раз собирался уходить, когда мать окликнула его из кухни.

– Тебя к телефону. Вроде кто-то из друзей.

Она сунула ему трубку. Йестин подождал, пока она выйдет, и только тогда начал разговор.

– Это я, – сказал Клайв.

– Я так и думал, – произнес он со вздохом. – Чего вам?

– Тебя вежливости, что ли, не учили?

Йестин проигнорировал замечание и продолжал нервно теребить телефонный провод.

– Ну?

– С девчонкой все отменяется.

Йестин выдохнул. Почувствовал невероятную легкость. В плечах что-то отпустило, расслабилось, и стиснутая челюсть разжалась впервые за долгие месяцы. Не давая себе отчета, он рассмеялся.

– Отменяется?

По рукам и ногам дурманом разлилось облегчение. Он закрыл глаза.

Услышал, как на том конце провода Клайв зажег сигарету. Услышал шипение первой затяжки. Раньше он никогда не видел, чтобы тот курил, но сегодня вечер пятницы.

– К сожалению, мы больше не можем пользоваться твоими услугами. Когда допрашивали подозреваемого, по некоторым его словам было… В общем, скорее всего, он что-то подозревает.

Йестин опустился на табурет рядом с телефоном. Сжал переносицу большим и указательным пальцами. Скачок из одной эмоциональной крайности в другую оказался таким резким, что у него закружилась голова. Показалось, что сейчас его стошнит.

Клайв на том конце прервался, чтобы сделать еще одну затяжку.

– Так что, если коротко, мы тебя отпускаем, чувак. Мои поздравления. Отлично поработал.

Йестин ухватился за край табурета. Комната кружилась, и он испугался, что сейчас соскользнет на пол. Впечатление было такое, будто трубка в руках сама по себе потеет.

– Они знают, что это был я? – прошептал он.

– Говори громче! Связь херовая.

Он попытался повторить собственную фразу, но слова выходили только в виде бессмысленного сипения. Голос рассыпался в труху.

– Короче, ты не переживай, я уверен, что они толком ничего не знают. Ты вне подозрений. Но просто, знаешь, держи ухо востро. А, и вот еще: мистер Томас, благодарим вас за оказанную услугу. Если бы не предоставленная вами информация, нам бы никогда не подступиться к Эвиону Уильямсу, – и я уверен, что до девчонки мы тоже скоро доберемся. Так что спасибо, что хотя бы попытались.

– Я не хотел пытаться, – проговорил Йестин. Трубка отозвалась гудками.

2017

Поэтесса жила в старом каменном доме недалеко от Бедгелерта. Олуэн в этих местах уже бывала – давно, с Гетом, – и опять почувствовала на себе гипнотическое действие ностальгии: в голове загудело, как у пьяной. Вначале нужно было идти через вересковую пустошь, где дорога ослепительно чернела в лучах солнца и складывалось впечатление, будто отсюда рукой подать до горизонта. Земля здесь была плоской и открытой всем ветрам: длинная перистая трава, из-за частых туманов ржавая; тотемные телеграфные столбы, выбеленные солнцем; колоссальные башни новых ветряных турбин, что зловеще вырастали то тут, то там и размахивали лопастями с низким потусторонним гулом.

Поэтесса недавно вышла на пенсию, а до этого преподавала историю в Бангорском университете. Стихи она писала и на валлийском, и на английском. Олуэн вышла на нее в процессе поисков, и, прежде чем договориться о личной встрече, они обменялись несколькими электронными письмами. Из всех политических активистов, с которыми Олуэн пыталась связаться, откликнулась лишь она одна. Олуэн не представляла себе, что задача окажется настолько трудной. Валлийцы всегда представлялись ей страстными рассказчиками, приверженцами древней традиции сторителлинга, которая проявлялась тут буквально в каждом – от великих поэтов до веселых городских сплетников. И все же на ее электронные письма не отвечали. Казалось, даже Гетин, по просьбе и поручению своего дяди, закрылся.

У маленькой речушки примостились еще три дома – все выстроенные из одного и того же серого камня, и у всех – одинаковые крыши из темного шифера. Олуэн припарковалась у воды, за старинным «Дефендером» с наклейкой ЗаУэльс на запасном колесе. Она вышла из машины и сразу услышала шум реки, а еще здесь оказалось прохладнее, чем было в долине Клуйд, когда она выезжала сегодня утром. Отыскала дом, который назывался Тидин-Ллан и был наполовину укрыт пышным кустом гортензии. Толкнула калитку, и, едва она это сделала, как утреннюю тишину разорвал яростный собачий лай. Голос, предположительно принадлежащий поэтессе, прикрикнул: «Тануэн! Цыц!» – и собака тут же успокоилась и притихла, будто ее и не было. Поэтесса, возникшая в открытой верхней половине двери, выглядела точь-в-точь как Олуэн себе и представляла. Густые седые волосы, для удобства собранные на затылке, флисовая кофта на молнии и по несколько крошечных серебряных колечек в каждом ухе, на одном из колечек – египетский крест, еще на одном – капелька янтаря.

– Ангарад? – спросила Олуэн.

– Bore da[65], – произнесла хозяйка теплым и певучим голосом. – Может быть, вы сразу пройдете за дом – в сад?

Олуэн начала было гадать, нет ли какого-то особого значения в этой наполовину закрытой двери и в просьбе пройти прямиком в сад. Но ведь Ангарад сама ее сюда пригласила. И погода замечательная. Предложение выпить чашку чая в саду было, конечно же, совершенно безобидным, и если под ним что и подразумевалось, то лишь желание насладиться солнечным днем. За домом обнаружился небольшой деревянный стол с двумя скамейками, Олуэн села и стала ждать, пока Ангарад вынесет чай. Сад был наполнен шумом воды, бегущей по камням, – звук такой мирный и убаюкивающий, что Олуэн немного успокоилась. Первой прибежала Тануэн – прыгучая и неожиданно приветливая.

– Ty\'d yma[66], Тануэн, – крикнула Ангарад, выходя из дома с чайным подносом.

Безупречно послушная собака немедленно бросилась через сад и тут же потрусила обратно – рядом с хозяйкой. Ангарад поставила чай и тарелку с печеньем на одну из сырых зеленоватых досок, из которых был сколочен стол.

– Дорогу нашли без проблем? – спросила она.

– Да, все в порядке. Я здесь в детстве часто бывала, – сказала Олуэн, чтобы напомнить, что, несмотря на произношение, она – из местных.

– Вы родом из Клуйда, кажется?

– Да, правильно.

– Замечательно. Там очень красиво. Холмы… А теперь, значит, перебрались в Лондон?

– Да, уже давно, – ответила Олуэн, опуская факт наличия Ти Гвидра.

Ангарад потянулась за печеньем со сливочной начинкой и начала рассказывать про свою младшую дочь, которая недавно переехала в «сомнительную съемную квартиру в Камберуэлле[67]». Завершив рассказ, она вздохнула:

– Вот уж не думала, что они способны стать еще хуже.

Под «ними» она подразумевала домовладельцев, власть имущих – незримые, призрачные силы, которые готовы на все, лишь бы загубить жизнь молодым и бедным. Олуэн сделала сочувствующее лицо и изящно извлекла из кружки чайный пакетик. Они еще какое-то время вели подготовительную светскую беседу, пока наконец, выдержав положенное по этикету время, не перешли к делу. Олуэн даже достала тетрадь – для солидности.

– Так вы, значит, в восьмидесятые занимались политикой, да?

– Не только в восьмидесятые. Всю жизнь, с колыбели. Мои родители оба состояли в Партии Уэльса и «Обществе валлийского языка» – с самых первых дней. Я помню, как они участвовали в демонстрациях против затопления Триверина, когда я была еще маленькой, и как выступали против инвеституры принца Чарльза. Во времена моего детства велась серьезная борьба за то, чтобы валлийский язык не уступал по статусу английскому, но дело было не только в этом: мои родители были еще и социалистами.

Ангарад в общих чертах обрисовала Олуэн свою политическую историю.

– Когда начались поджоги, мне было двадцать с небольшим. Ведь вам для фильма именно этот период интересен, да?

– Да… Ну, среди прочего. Фильм не о поджогах как таковых, они мне нужны для фона. Пока идут поджоги, главный герой… – она помедлила: – Ну, он как бы разбирается с собственными проблемами. Поджоги – это часть сюжетного ландшафта. Или, не знаю, правильнее сказать… – одна из линий?

Ангарад скептически кивнула, и Олуэн пожалела, что свела к эстетическому приему то, что очевидно составляло огромную часть прошлого этой женщины.

– Вообще нельзя сказать, что этот фильм о чем-то. Это экспериментальное кино. Просто мне захотелось, знаете, подойти к делу ответственно и поговорить с людьми, которые действительно принимали в этом участие.

Ангарад не понравилась формулировка Олуэн, и она неодобрительно щелкнула языком.

– Я домов не поджигала – если вы сделали такое заключение из моего рассказа.

Олуэн почувствовала, что краснеет.

– Нет-нет, конечно, я не это имела в виду. Не беспокойтесь, такое я не стала бы… ну, я о таком даже спрашивать не стала бы.

– Но меня, как это ни смешно, все равно арестовали. Уже позднее, когда я вернулась домой после университета.

– Арестовали?

– За то, что я написала стихотворение, – представляете? Сразу после того, как рядом с Лланбедрогом сожгли летний домик. Я написала стихотворение, в котором, ну, недостаточно критически отзывалась о llosgi tai haf. А в те времена за что только не сажали. Они были в отчаянии, потому что никак не могли поймать ребят, которые на самом деле этим занимались. А мы все их поддерживали. Полицейским никто из местных, понятно, не помогал.

Она потрепала мех у Тануэн на макушке и сказала ей что-то на валлийском.

– Полицейские вели себя не лучшим образом, судя по тому, что я успела об этом прочитать, – сказала Олуэн.

– О да, они вели себя отвратительно. Подло. Подбрасывали улики, держали людей за решеткой дольше, чем это разрешено, устраивали слежки… За моим бывшим парнем очень долго следили – чтобы просто его запугать. А потом все-таки арестовали его по какому-то абсолютно идиотскому обвинению. Это был настоящий позор. Ужас.

– Могу себе представить.

– Активисты были готовы к тому, что их могут арестовать. В этом заключалась суть нашей деятельности. Те, кто состоял в «Обществе валлийского языка», даже старались, чтобы их арестовали, – ведь это давало возможность заявить о себе. Но здесь дело обстояло иначе, полицейские действовали агрессивно и исподтишка. – Она наморщила нос. – Бедняга Эвион… Знаете, ведь он после этого так толком и не оправился. Когда за тобой ведется слежка, развивается паранойя. Я часто думаю, как он там, что с ним стало после того, как он отсюда уехал…

Олуэн отхлебнула чая.

– Кстати, один из моих вопросов был как раз об этом. Ну, о нечестной работе полиции.

– А разве бывает такая вещь, как честная работа полиции?

Олуэн опять покраснела.

– Очень давно, когда я еще была подростком, родственник одного моего друга нам рассказывал, что его как-то в юности полицейские пытались завербовать в качестве осведомителя.

Ангарад смахнула крошки со стола в подставленную ладонь.

– Весьма вероятно, что так оно и было.

– Правда?

– О, тогда каких только стукачей не встречалось. Ведь в политике всегда так. У нас был один парень, приходил несколько раз к нам на собрания – и мы все понимали, что с ним дело нечисто. Забавный тип. Им ведь платили, прямо в полиции. Одному из наших двадцать фунтов в неделю предлагали. И агенты под прикрытием у них тоже были, – с улыбкой добавила она. – Видимо, поэтому с вами никто не хочет разговаривать. Слишком все это живо в памяти.

Ангарад свистнула собаке, которая исчезла где-то на другом конце сада.

– Чертова псина, наверняка валяется в лисьем дерьме. Ych a fi[68], Тануэн!

Примерно через час, перед самым уходом Олуэн, Ангарад скрылась в доме и вернулась с фотографией в рамке.

– Вот, смотрите, это замечательная иллюстрация к моему рассказу.

Фотография была черно-белой, и, судя по одежде и прическам, снимок сделали в конце шестидесятых. На фоне дома, облепленного серой галькой, стояли два ребенка, а в окне дома был натянут плакат с надписью CARLO CER ADRE. Олуэн прочитала себе под нос валлийские слова. Cer adre. Она представила их себе, написанные мелкими буквами черной ручкой. Перед глазами возникла открытка с Вестминстерским мостом.

– Что это значит? – спросила она.

Ангарад улыбнулась, глядя на фото.

– Это перед самой инвеститурой Чарльза. Вот это я, а это мой брат. Карло – так мы в Уэльсе называли принца Чарльза. Как в песне Дэфидда Ивана, знаете?

Олуэн притворилась, будто знает.

– А cer adre?

Ангарад снова щелкнула языком, и Олуэн легко представила ее в роли беспощадной университетской преподавательницы, наводящей ужас на студентов.

– Вам, моя дорогая, надо бы освежить в памяти валлийский. Cer adre – это, конечно же, «Убирайся домой». Так что вся надпись целиком означает: «Чарльз, убирайся домой».

Слова хлестнули Олуэн будто звонкая пощечина. Она сглотнула.

– Убирайся домой?

– \'Ynde, именно так.

* * *

В Ти Гвидр Олуэн вернулась только к вечеру. Она вела машину и размышляла; доехала до самого Блайная, где пейзаж казался инопланетным из-за грандиозных грубых шрамов, оставленных сланцевым промыслом: нутро земли вывернули наружу – да так и оставили. Потом двинулась на запад в сторону побережья и покатила по А497 в направлении Лланбедрога, в честь стихотворения Ангарад. Никакой особой цели у ее поездки не было – просто хотелось куда-нибудь ехать. Cer adre. Пивные бутылки на веранде. Гетин выбирается из озера, потягивается, капли воды на коже остывают на ветру. Cer adre. Не может быть, чтобы это написал Гетин. Она ведь знает Гетина. Раньше знала Гетина. Олуэн вела и вела машину, потому что не хотела ехать домой, потому что с домом было что-то не так. Она вела и вела машину, а когда взглянула себе на руки, увидела, что костяшки пальцев побелели от того, как сильно она вцепилась в руль, каждая костяшка – выражение ее напряженности и тревоги.

Cer adre.

К возвращению в Ти Гвидр Олуэн удалось убедить себя в том, что на такое вообще никто не способен. Она сказала вслух, сама себе:

– Никому нет такого уж дела до тебя. – Искусственно рассмеялась: – Это безумие. Ты сошла с ума. Съехала на хрен с катушек.

Она громко захлопнула дверь машины – точь-в-точь как в детстве громко кричала, когда пугалась темноты: чтобы придать себе осязаемости и избавиться от ощущения небезопасности. Звук эхом отозвался в лесу, и она заставила себя вернуть на лицо улыбку и решительно, пружинящей походкой подняться по ступенькам веранды. Она начала присвистывать, чтобы лес услышал и поверил: она весела и энергична. Это – ее дом.

Пепельница на низком столике, которую Олуэн совершенно точно утром вытряхнула, была полна окурков. Она остановилась за метр до нее – как будто та могла спонтанно вспыхнуть. Посмотрела на пепельницу сквозь пальцы, прикрыв ладонью глаза. Cer adre, cer adre, cer adre.

2017

Гет не выходил на связь до середины следующей недели; впрочем, и она тоже не предпринимала попыток с ним пообщаться, но с учетом того, что она замужем, Гета ее молчание едва ли могло сильно удивить. Конечно, он и понятия не имел, что перестал быть для нее лишь воплощением вины в отношении супружеской верности; он не знал, что за несколько дней, пролетевших с тех пор, как он видел ее в последний раз (она стояла босиком у него в гостиной и натягивала несвежую, ставшую неуместно нарядной одежду), мысль о нем приобрела новый, весьма зловещий оттенок. Впрочем, Олуэн успела подуспокоиться с тех пор, как вернулась домой из Бедгелерта, с тех пор, как в ярости вытряхнула, уничтожила и зашвырнула в мусорный бак пепельницу – предмет, который был теперь необратимо инфицирован паранойей. Разобравшись с пепельницей, она решительно направилась в кухню с намерением точно так же избавиться и от открытки. Однако, взяв ее в руки и приготовившись разорвать пополам, Олуэн передумала. Она закрыла глаза, выдохнула и повесила открытку обратно, закрепив веселым магнитиком, присланным местным советом, который призывал жителей участвовать в AILGYLCHU, или ПЕРЕРАБОТКЕ, – смотря на каком языке вы предпочитаете говорить. Олуэн открыла дверцу холодильника, достала банку пива и повелела самой себе (опять вслух, чтобы убедиться в собственном существовании) дышать. Выйдя на веранду, она выкурила сигарету и наконец, когда нервы вполне улеглись, позвонила Миранде, которая тут же подтвердила, что Олуэн «реально съехала с катушек».

– Хорошая пепельница была?

– Просто раковина, я ее нашла на пляже. Разве сейчас у людей вообще бывают пепельницы?

– Раковина? Господи, как же ты ее смогла разбить-то?

– С использованием тупого инструмента.

– Слушай, ну ты совсем.

– Я в курсе.

Миранда помолчала.

– А тебе не кажется, что ты там немного, как бы… чересчур отрезана от мира? Джек без отдыха трудился – и во что он превратился?

– Да у меня бывает отдых. Отдохнула вот уже. Видишь, что получается, когда я, блин, начинаю отдыхать. Черт, Миранда. Меня прямо тошнит. А что, если это правда он?

Миранда ничего не сказала.

– Я здесь постоянно чувствую, что все меня осуждают, – сказала Олуэн.

– Слушай, я вот что думаю: если ты не сходишь с ума – ну, если все это происходит на самом деле, – может, тебе сейчас лучше не оставаться там одной?

Тревога Миранды и похоронная мрачность ее голоса произвели на Олуэн прямо противоположный эффект.

– Миранда, ну, в конце концов, если это Гет, то я по крайней мере точно знаю, что он мне ничего не сделает.

Миранда произвела звук, который как будто состоял из нескольких согласных и давал понять, что Олуэн ее не убедила.

– Да я же знаю Гетина, – настаивала Олуэн. – Он хороший парень. Это просто у меня с головой беда. Знаешь, что все это такое? Это чувство вины по поводу того, что на днях произошло, и оно проявляется в виде паранойи, чтобы я могла почувствовать себя жертвой и очиститься ото всех грехов.

– Олуэн, я знаю, что ты упрямая стерва, но, если все это правда, пожалуйста, не подвергай себя опасности из одного только упрямства, иначе я своими руками наберу номер, позвоню в полицию и заявлю на этого ублюдка.

– В полицию! – воскликнула Олуэн, вспомнив про Ангарад. – Полиция здесь просто ужасная.

– О Господи. Подружка, сейчас не время корябать маркером на двери в туалетной кабинке, что все копы – мудаки. Пожалуйста, будь цела и невредима, ладно?

– Я всегда цела и невредима, – сказала Олуэн.

Она явственно представила себе, как лицо Гетина публикуют в интернете или, того хуже, полицейские являются к нему на порог, – вот только в ее воображении это был старый порог квартиры его матери в муниципальном жилье, из-за чего смотреть на это было еще больнее.

– И я тебя прошу, ради Бога, – добавила Миранда, – расскажи про это Джеймсу! Ясное дело, не про ночь любовной страсти, но про открытку, пивные бутылки, про всю эту стремную жуть. В конце концов, это ведь и его дом тоже.

Олуэн приняла решение не только больше ничего не рассказывать Миранде, но еще и сочинить что-нибудь – придумать какое-то благополучное и безмятежное разрешение ситуации, чтобы пустить подругу по ложному следу. В ту ночь она заперла замок на два оборота и задвинула засов и того первобытного ужаса больше не испытывала.

Когда наконец пришло сообщение, в нем не было вообще никаких литературных излишеств, – почти телеграмма.

В пятницу работаю у Данни, похоже, будет солнечно. Ты там?


Олуэн попалась на крючок и пригласила его.

* * *

Она ждала его в начале шестого, но, когда без четверти пять вышла на веранду с чашкой чая, обнаружила, что он сидит к ней спиной и смотрит на озеро. У нее потемнело в глазах.

– Черт, твою мать, – выдохнула она, облив руки горячим чаем.

Гет медленно обернулся.

– Извини. Я тебя напугал?

Она прижала свободную ладонь к груди – стук сердца постепенно выравнивался.

– Господи Боже, как ты незаметно подкрадываешься. Где твой грузовик?

– Оставил на ферме. Захотелось прогуляться. Мы с Даном с забором рано управились, а Нию я долго не выдерживаю – мозг выносит. Как начнет говорить, не остановишь.

Олуэн опять чертыхнулась и посмеялась над собой.

– Извини, я просто в последнее время вся на нервах.

Она хотела посмотреть, как Гет отреагирует на эту информацию, но он и бровью не повел:

– Тут, наверное, бывает жутко, если все время в одиночестве.

Олуэн продолжала вглядываться в его лицо, но оно оставалось бесстрастным.

– Так что ж, – сказал он.

– Так что ж, – отозвалась она.

– Нальешь мне тоже? – он кивнул на ее чашку.

Она сходила в дом и вернулась с заварочным чайником. Какое-то время они сидели в некомфортной тишине, которую в любой другой ситуации Олуэн считала бы своим долгом чем-нибудь заполнить. Но на этот раз она решила этого не делать – хотелось вынудить его сделать первый ход.

– Я много думал про субботу, – сказал он наконец.

– Ага. Я тоже.

Теперь, когда Гет был рядом, подозрения, которые Олуэн вынашивала последние несколько дней, представлялись ей все более и более абсурдными. Она смотрела, как он сидит, глядя на озеро: ноги – широко раскинуты, руки – на бедрах, на лице – солнце, и думала о том, что он всегда был простым и понятным. Город, как и любой другой маленький городок, вечно бурлил интригами и сплетнями, но у Гетина просто не было необходимого для этого заговорщического гена. Олуэн попыталась представить себе, как он сидит в кабине своего грузовика и пишет анонимные письма. Ну это полный бред.

– Что ты думаешь о принце Чарльзе? – спросила она.

– О принце Чарльзе?

– Ну, знаешь, сын королевы.

Он засмеялся:

– Ага. Я типа в теме, кто он такой.

– И что же ты о нем думаешь?

– Пф-ф-ф. Да ничего особенного, если честно.

– Ты знаешь песню Дэфидда Ивана о нем? «Карло»?

Гетин расхохотался.

– Iesu mawr, ну ты, я смотрю, реально решила интегрироваться! Слушаешь Дэфидда Ивана. Твоя шестнадцатилетняя версия этого не одобрила бы.

– Люди взрослеют. А подростки считают себя слишком умными, знаешь?

Он улыбнулся.

– Я в понедельник встречалась с одной женщиной, она мне рассказала, что, когда в шестидесятых проходила церемония инвеституры, тут было много протестов.

– Ну да. Наверняка.

– А ты как относишься к тому, что он стал принцем Уэльским?

Гет уставился на нее в изумлении:

– Честно говоря, мне насрать, стал он им или не стал. В моей жизни это ничего не меняет.

– Она показала мне фотографии, где они с братом маленькие, и там в окнах плакаты с надписью «УБИРАЙСЯ»… – Олуэн искоса следила за его лицом. – Как там это будет? На валлийском?

Он зевнул.

– Cer adre, – сказал как ни в чем не бывало.

– Cer adre? – переспросила она.

– Ага. Da iawn, ti[69].

Он закрыл глаза. Запрокинул голову, чтобы в полной мере насладиться ласковым сиянием солнца.

– Ты завела разговор про принца Чарльза, потому что не хочешь говорить про то, что произошло в субботу?

Она открыла рот. Снова закрыла.

– Ну а что, неплохая стратегия. А принц – ну, не могу сказать, что у меня на него стоит. – Гет опустил спинку кресла так низко, что уже почти лежал. – Черт, как же здорово опять здесь оказаться, – со вздохом произнес он. – Но ты, типа, не переживай и все такое. Я в курсе, что ты замужем. Ну, выпили лишнего, а после такого чего не бывает, правильно? Но я не хочу, чтобы ты по этому поводу нервничала. Ты же это понимаешь?

Он приподнял правое бедро, чтобы забраться в задний карман. Папиросная бумага, табак, фильтры. Олуэн бессмысленно смотрела на пачку фильтров, из которой Гет вытряхнул один белый цилиндрик на ладонь, и перед глазами снова возникла пепельница – до того, как она вытряхнула ее содержимое в мусор. Ржавые, кирпично-красные концы. Она чуть не расхохоталась над тем, насколько это было очевидно. Гетин никогда не курил сигарет без фильтра.

Теперь он выпрямился в кресле и смотрел прямо на ее лицо.

– Так, ну, я смотрю, тебя все равно что-то беспокоит. Ты же не думаешь, что я поступлю с тобой, как Шэрон Стоун в том фильме?

– Ты про фильм с Майклом Дугласом? Тогда ты имеешь в виду не Шэрон Стоун, а Гленн Клоуз[70].

Гет ухмыльнулся.

– Ну ты всегда была самой умной. – Он лизнул край бумажного листка, чтобы заклеить сигарету. – Может быть, госпожа хозяйка дома позволит мне искупаться? Или как?

В этом было что-то сверхъестественное – притворяться, будто не смотришь, как Гет раздевается, а потом видеть, как он готовится к прыжку: осанка все та же, да и вообще все совершенно такое же – от костяшек пальцев до связок ахилловых сухожилий, напрягающихся, когда он перекатывается с пяток на подушечки стоп. Видеть, как его тело разрывает бархатную поверхность воды, а звук такой, будто разбивается стекло, и вот в самом деле они – осколки жидкости – переливаются на солнце. Слышать, как его голос взмывает воем от холодного шока, видеть, как он полностью исчезает под водой, а потом возникает снова, восторженный, с волосами, сияющими, точно нефть, с зубами и глазами – такими белыми на фоне смуглого лица. Казалось, годы съеживаются, складываются гармошкой. Но еще сверхъестественнее было самой принимать участие в этом путешествии во времени, а не просто за ним наблюдать: раздеться до белья (в конце концов, чего он там не видел) и броситься в воду вслед за Гетом. Олуэн подплыла к тому месту, где он плескался, где серо-голубой цвет озера и темное золото его кожи казались перенасыщенными, слишком яркими – будто цвета пленки Kodachrome. Неприкрытая сила предвечернего солнца создавала ощущение передержки экспозиции, отчего Олуэн отчетливее прежнего казалось, будто она вплывает в фотографию, в снимок, сделанный в прошлом.

* * *

– Обожаю эту песню.

Настал вечер, еще не стемнело, но похолодало. Они выпили уже по паре бутылок пива, Олуэн чистила в кухонной раковине мидий.

– Я знаю. Помню.

В первый раз он вошел в дом неохотно, ей пришлось настоять. Когда переступал порог кухни, выглядел каким-то взъерошенным. Не поднимал глаз от пола и производил то же впечатление, какое производят все высокие мужчины в тесных помещениях: как будто одного их присутствия здесь довольно, чтобы что-нибудь опрокинуть. Его дискомфорт бросался в глаза и был почти физически ощутим. А во взгляде читалась печаль.

– Ну что, гранд-тур по дому хочешь? – спросила она, чтобы немного разрядить атмосферу.

– Давай, – голос его прозвучал хрипло. – Почему бы и нет?

Он шел за ней по комнатам, внимательно осматривался. Приговаривал:

– Ага, выглядит круто. Очень хорошо. Супер. Классно получилось.

Они шли по коридору в направлении спальни Олуэн, и она сказала:

– Ну ведь скажи, здорово увидеть дом наконец-то с мебелью и всем таким, правда?

Он нахмурился, и она не очень поняла почему, но ей вспомнилось, как они увиделись впервые после расставания, тогда, в юности. Встретились случайно на вечеринке в лесу недалеко от Конуи. Гет тогда замутил с ее лучшей подружкой, и Олуэн была абсолютно раздавлена этой новостью, но до сих пор помнила, какой ощутила триумф отмщения, когда соврала Гету и небрежно даровала им свое благословение, и как это ранило Гета: она успела это заметить прежде, чем он сумел взять себя в руки. Ее мать на следующий день сказала: «Гетин – ранимый мальчик. Он не умеет выразить того, что у него на душе, но он крайне чувствительная натура». Вот и теперь Гет тоже взял себя в руки. Улыбнулся и сказал:

– Ага. Давно пора.

Олуэн указала на дверь ванной по другую сторону коридора.

– Душ там. Мы установили душ, – добавила она, будто извиняясь.

– А от розовой ванны избавились?

– Ты что?! Это ведь почти как экспонат из «Барбикана»[71] – ни в коем случае! Полотенца на полке. Можешь пойти первым. Думаю, разберешься.

Теперь они оба были чистыми, низкое солнце за окном висело ярким фоном для синих силуэтов деревьев, небо над озером накачивалось сумеречной прозрачностью, вода была словно гладкое олово. Играла «(Don\'t Fear) The Reaper»[72], и Олуэн готовила мидии – которые Гет еще никогда не ел и на которые смотрел с недоверием. Он немного расслабился, да они оба расслабились, и она убеждала себя, что это – хорошо. Это – дружба. На его месте могла бы быть Миранда, или Тони, или Аша. Даже тот факт, что ее к нему влекло, можно было не принимать во внимание. Ее часто влекло к людям. Она – живой человек.

Гет провел указательным пальцем по тачпаду ее ноутбука.

– Что это – самодельная подборка софт-рока?

– Специально для тебя, детка.

Гет прищурившись посмотрел на экран.

– А неплохой набор, некоторые просто огонь. – Он допил вторую Stella.

– В холодильнике есть еще.

– За рулем.

– И что? Давай решать проблемы по мере поступления.

Они ели на веранде. К тому моменту, как linguine alle cozze[73] были готовы, настал час, который фотографы называют синим: все вокруг переливалось разными цветами. Показались летучие мыши. Они. Они напились. Они дружили. Они здорово умели дружить. Они были из тех друзей, которые нет-нет да и перекинутся случайно сорвавшимся наэлектризованным словом; нет-нет да и уловят в сказанном дополнительный смысл, обменяются долгим неблагоразумным взглядом, и воздух между ними затрещит и сделается сладостно плотен, и она почувствует, как напряглось и насторожилось тело, – пока одному из них не хватит сознательности отвести глаза, – но даже после этого еще секунду-другую сохранится в теле боевая готовность, а в глазах – отпечаток его взгляда, но они – дружили. И после ужина, после того как были отставлены в сторону глубокие тарелки и большая кастрюля Le Creuset (кастрюля еще ее бабушки, сама Олуэн никогда не была достаточно практичной, чтобы купить себе новую) наполнилась пустыми ракушками, липкими от вязких остатков чили, чеснока, петрушки и мутного вина, Гет свернул самокрутку, а она достала блок из двадцати пачек Camel, и они закурили, притихнув и наслаждаясь мягким шипением сигарет и тем, как вспыхивает серебром в лунном свете дым. Вдруг – шорох, и что-то хрустнуло в лесу. Какое-то движение преобразовалось в звук.

– А, – сказал Гет. – Опять Йестин.

Олуэн села выпрямившись.

– Йестин?

Он выдохнул тонкую лиловую струйку и прищурился, как актер из вестерна.

– Ты не помнишь? Йестин? Тогда – на Рождество?

– А, – она выдохнула с облегчением, сообразив, что он шутит. – Ну да. Тогда.

Он затушил окурок о пивную крышечку.

– Когда – тогда?

– Знаешь, я думаю, это та самая лиса. Ты ее когда-нибудь видел?

– Прикольно, что ты говоришь «та самая лиса», как будто она тут только одна. Их тут, может, стая. Целая семейка маленьких пушистых садистов.

– Мне ужасно хочется ее увидеть. Хочу ее снять для фильма. Я даже думала купить себе такую, знаешь, инфракрасную камеру, как в «Сельских делах», но постеснялась. Ну и вообще, в этом есть что-то нездоровое, да? Как будто у меня тут система видеонаблюдения.

– Ну, без этой штуковины тебе ее ни за что не увидеть. Это тебе не Лондон. За городом диких животных теперь не встретишь. Разве что в расплющенном виде на обочине. Хочешь, я ее для тебя собью?

– Гетин!

Он снисходительно улыбнулся:

– Да я шучу, а ты что, поверила, cariad? Считаешь меня окончательным дикарем? Ведь этих ублюдков даже есть нельзя.

Олуэн поморщилась и, переведя дух, сказала:

– Ты всегда произносишь «Лондон» так, как будто это что-то нелепое.

– В смысле?

– Ну, с той же интонацией, с какой в редакции Daily Mail наверняка произносят слово «политкорректный».

Гет пожал плечами.

– А ты считаешь, что я способен для смеха убить животное.

– Нет. Ты это сам придумал.

– Так что ты имела в виду под «тогда»?

– Гет, ты же сам знаешь, что я имела в виду.

Он ничего не ответил и спустя минуту, которая по ощущениям длилась дольше, чем на самом деле, отодвинул стул и начал убирать со стола.

Он вытряхивал ракушки из-под мидий в мусорное ведро на кухне. На контрасте с лунным сиянием на веранде здесь все казалось неестественно ярким и четким. Теплый, желтый свет ламп был почти невыносим.

– Может, я их сразу вынесу? Они же, наверное, протухнут.

– Я сама вынесу. Перестань наводить порядок.

– Нет, я должен помочь. Я вообще ни хрена не сделал. Кстати, паста была просто супер. Спасибо. – Он поставил кастрюлю обратно на одну из конфорок. Повернулся к плите спиной, привалился к ней и убрал волосы со лба тыльной стороной ладони. – Хотел попросить у тебя прощения, знаешь. Ну, по поводу того. Того, как тогда получилось.

– Гет…

– Нет, серьезно. Я повел себя как мудак. Просто… – Он посмотрел мимо нее в открытое окно над мойкой. – Просто не смог, понимаешь?

– Слушай, столько лет прошло. Я уже и забыла, – соврала она.

– А я не забыл.

Пока они были на веранде, музыкальная подборка, всеми забытая, продолжала играть сама по себе. Теперь началась новая песня: печальный синтезатор, стук перекрестной палочки по ободу малого барабана, гитарный рифф, который всегда напоминал ей звук поезда, а точнее товарняка, который мчится вперед по бескрайнему американскому простору, под бескрайним американским небом.

– Знаешь, я всегда слушал эту вещь по дороге из города в деревню. Мне казалось, что она про нас с тобой.

Олуэн улыбнулась.

– А-а-а, какая пошлость!

Она не стала ему говорить, но эта песня, пусть и ужасно избитая, ее тоже всякий раз волновала до глубины души.

– Ну, это сексуальная песня.

– Это очень сексуальная песня, – согласилась она.

Гет впервые с тех пор, как извинился, посмотрел ей прямо в глаза, и она почувствовала, как резко вошел в нее воздух на вдохе, как он распространился по всему телу. Гет отделился от плиты. Направил Олуэн спиной вперед к кухонной столешнице, и куда опаснее, чем его вновь обретенная физическая доступность (левая ладонь на бедре у Олуэн, движения в такт медленному биту песни, жесткий шов джинсов врезался ей в кожу, когда он, легко толкнувшись коленом, раздвинул ей ноги), был его взгляд – прямой, неподвижный, ясный и понятный. Он обхватил ее лицо ладонью.

– Как думаешь, еще раз что-то изменит?

Он вдавил подушечку большого пальца ей в щеку.

Она подумала: а ведь как это верно – грех уже совершен. С точки зрения морали это будет совершенно нейтральный поступок.