Через пять этажей они остановились. Соня запыхалась:

– Надо, конечно, возвращаться на спорт. Привал. Дайте дух перевести.

Владик дал ей бутылочку воды:

– Мы такие же старые, как этот дом. Попей.

Соня отдышалась и вдруг азартно крикнула:

Изящная рука опустилась Йестину на плечо, и он услышал, как два больших перстня с бирюзой стукнулись друг о друга. Йестин весь сжался.

– Ну что, мальчики, кто со мной бегом наверх? Посмотрим, кто тут старый.

– Не беспокойся, мой дорогой, ничего ужасного. Нас интересуют всего-то твои навыки собирателя. Мы на следующие выходные запланировали небольшую вечеринку. Ты, конечно, приглашен. Может, мне все же удастся тебя уговорить выйти на минутку и поговорить на улице?

Соня полетела по этажам и неожиданно наткнулась на двух крепких парней, сидящих на ступеньках.

* * *

– О, смотри какая чика козырная, в шубе. Слышь, шалава, ты чего здесь делаешь? На работу приехала?

Прочитав письмо Олуэн, Йестин первым делом подумал: как можно было быть таким идиотом?! «Я на всю жизнь запомнила тот вечер в \"Глан Ллине\", когда вы рассказывали нам о полицейском, который пытался завербовать вас в качестве своего осведомителя». Ясное дело, он понятия не имел, о каком вечере она говорит. Он наверняка тогда ужрался в стельку. Он вообще не помнил, чтобы встречал когда-нибудь эту девицу, не говоря о том, чтобы с ней разговаривать и уж тем более разговаривать с ней об этом. Он оттолкнул от себя тарелку. Запах еды вдруг стал тошнотворным.

Соня дала знак поднимающимся Владу и его телохранителю, которые находились еще вне зоны видимости местных королей лестницы. Влад понял замысел и остановился. Соня кокетливо сказала:

– Пытался, – произнес он вслух.

– Вроде того, дашь пройти?

«О полицейском, который пытался завербовать вас в качестве своего осведомителя». Это самое «пытался» дарило ему надежду. Похоже, тому пьяному Йестину, по крайней мере, хватило ума наврать насчет того, что на самом деле произошло с Клайвом. С Эвионом и Ангарад. Ему отвратительно было даже мысленно произносить их имена, отвратительно было слышать их у себя в голове. Вот теперь руки у него на самом деле дрожали; теперь он на хрен прикончил бы Хав за то, что спрятала его пиво. Лезет куда не просят, старая дура. Он отодвинулся от стола так яростно, что вилка со звоном поскакала по полу, оставляя за собой след от жирного томатного соуса. Прежде чем выбежать из дома, он схватил письмо и скомкал в стиснутом кулаке.

– Дам пройти, если нам дашь.

Я была бы очень рада, если бы вы нашли возможность рассказать мне о вашем опыте поподробнее. Я приезжаю в начале лета – на самом деле я переезжаю обратно в Лланелган.


– Ну если деньги есть, почему нет.

Второй гопник вступил в разговор:

То есть дочь Марго Йейтс купила Ти Гвидр. Видимо, неплохо у нее идут дела, если так. Йестин подумал о Гете. Вот черт, ему-то каково это будет, бедняге, если его бывшая туда заселится. Бросившись к входной двери, он не стал заморачиваться с обувью. Он знал, что под сиденьем «Ленд-Ровера» есть бутылка The Famous Grouse, и побежал туда через двор прямо в носках. Всего-то надо – разочек глотнуть, чтобы немного прийти в себя и попытаться сообразить, что теперь со всем этим делать.

– У тебя сегодня плохой день, поработать придется бесплатно. Да и шуба на тебе лишняя.

Я провожу подготовительное исследование и уже связалась с несколькими людьми, принимавшими участие в политической борьбе.


На этой фразе он достал нож. Соня равнодушно на него посмотрела:

Ага, то есть она народ расспрашивает. Интересно, упоминает ли она его имя, чтобы втереться в доверие к «людям, принимавшим участие в политической борьбе». Твою мать, ну и херня, думал он, распахивая дверцу машины и роясь между педалями. Был соблазн открутить пробку прямо тут же, но все же у него было чувство собственного достоинства: он ведь не какой-нибудь гиблый алкаш. В кухню Йестин вернулся уже в таком взвинченном состоянии, что, увидев собаку, едва не зашвырнул бутылку в стену.

– Чего, прямо так из-за шубы порежешь?

– СУТАН! – проревел он.

– Почему только из-за шубы, у меня на тебя планы. Пошли в хату.

Соня кивнула Владику, тот мгновенно появился рядом и навел на обалдевшего молодчика пистолет с глушителем:

Видимо, она проскользнула в дом, когда он выходил, и теперь стояла на задних лапах, распластавшись передними по столу и окунув морду в его завтрак. Она тут же рванула прочь и оказалась за дверью прежде, чем он успел ей наподдать. Йестин таращился на стол, на жирные остатки почек, на деревянную столешницу, вымазанную масляными бобами и слюнями Сутан, и думал о Клайве. Он думал о том, сколько непростительных поступков совершил.

– На пол оба.

Стыд. От его запаха никогда не избавиться. Войдя в твою кровь, он остается там, как инфекция. Ужаснее всего были сны. Про Ceffyl Pren ему рассказала младшенькая, Сали. Узнала об этом в школе. Сам он раньше никогда про такое не слышал. Городские думают, что люди в деревне живут в каком-то затянувшемся живописном язычестве, пляшут вокруг майских столбов, слоняются по лугам и в томлении определяют разновидности цветов, но, когда рос Йестин – во второй половине XX века, – ничего такого уже не было. О птицах и полевых растениях он знал куда меньше, чем о телеведущих и поп-звездах. Особенно Сали впечатлило переодевание.

Парни вжались в бетон на площадке мусоропровода.

– Мужчины в платьях! – воскликнула она, вытаращив глаза от изумления.

– Ну что, как насчет работы?

Тогда Йестин не придал этому большого значения, но несколько ночей спустя оно вдруг выбралось откуда-то из подсознания и привиделось ему во сне. Снилось, что он чинит одну из оград у нижнего поля. Во сне был вечер, странное время для работы. Йестин был один, поле и небо над ним казались неестественно бескрайними. В серебристой голубизне пейзажа было что-то, напоминающее ядерную реакцию, что-то противоестественное и порочное. От колючей проволоки исходил металлический гул, деревья стояли неподвижно. По телу пробежал холодок – волосы на руках встали дыбом, и отчего-то он точно понял, что надо бежать, потому что сейчас случится что-то ужасное. В том самом месте, где проходила граница его земли, Йестин разглядел фигуру, которая медленно направлялась в его сторону. Фигура была ненормально высокой и худой, двигалась не спеша и до того ровно и монотонно, что казалось, будто она не идет, а плывет. Она подходила все ближе и ближе, и вот уже стало видно: несмотря на то, что это был явно мужчина, одет он был в платье. В длинное красное платье, клетчатый передник, кружевную шаль и черную шляпу, из-под которой пенилась белая оборка чепца. Это был традиционный костюм, в который наряжались маленькие девочки на День святого Давида, но Йестин уже знал, что жуткое существо, которое к нему приближается, – это Эвион Уин, и Эвион Уин знает, что Йестин сделал.

София взяла нож, вспорола ширинку болтливого нового знакомого, приложила лезвие к самому дорогому и стала понемногу надавливать.

Он проснулся весь липкий от пота, хватая ртом воздух: казалось, на грудь ему навалилось что-то тяжелое. Сны не всегда были одинаковыми. Иногда снилось что-то смутное и символичное, но часто – вполне буквальное: например, отряд мужиков врывался к нему в дом, и у каждого – женская одежда и вымазанные углем лица. Они вытаскивали его во двор, где толпа горожан с жадностью глазела, дожидаясь сцены запоздалого унижения, которому его наконец подвергнут.

– А если тебе член отрежу, ты чем со мной работать будешь?

Насколько было известно Йестину, обвинений ни Ангарад, ни Эвиону так и не предъявили, но в итоге дело ведь было не в последствиях его действий. Дело было в нем самом. Он чувствовал это каждый раз, когда был в пабе и люди начинали говорить об англичанах. Он чувствовал это, когда смотрел регби и слышал, как толпа вдруг приходила в движение и запевала «Mae hen wlad fy nhadau»[91]. Он чувствовал это каждый раз, когда в то далекое время – время его юности – сжигали очередной летний дом, и приятели его торжествовали, и он торжествовал вместе со всеми, но лишь снаружи, а внутри в нем поднималась тошнота и казалось, его сейчас вырвет. Он чувствовал это всякий раз, когда смотрел по телевизору сериал, в котором кто-то предавал того, кто любит. Ведь вот он был каким, вот. Змея. Червь. Никчемный кусок дерьма.

В ответ прозвучало дрожащее:

Конечно, потом, когда он стал постарше и опоздал на несколько десятилетий, до него дошло, что у Клайва на него ничего не было – что он его просто взял на понт. Йестин хорошо помнил, как им впервые провели интернет и он часами сидел в сети после того, как Хав уходила спать: его бледные призрачные руки медленно двигались по клавиатуре в синем свете экрана, набирая слова указательным пальцем, одну букву за другой. «Галлюциногенные грибы – это законно?» и «Полицейский шантаж». Но тогда-то все было по-другому. В 1980 году он не мог загуглить свои права. И, конечно, даже не мечтал обратиться к кому-нибудь за помощью: боялся, что все откроется. Он просто хотел, чтобы все закончилось. Лично для него важнее всего было то, что никто и никогда не узнает, что он натворил. Иногда, много лет спустя, он смотрел на своих девочек или на Данни и Гета и понимал, каким же юным он тогда был. Ну да, его провели. Провели, потому что он был гребаным тупым бревном.

– Извините, пожалуйста, не надо! Мы просто пошутили.

Соня вдруг отдернула руку, как будто наткнулась на паука:

Она написала: «Исследование». Вот уж не надо ему, чтобы кто-нибудь рылся в его прошлом и что-то там вынюхивал. Йестин чувствовал, как наполняется новой осмысленностью: у него появилась цель и в этом было даже что-то воодушевляющее. Он сделал шаг в направлении стола, чтобы убрать устроенный Сутан беспорядок, и ощутил под ногой что-то теплое и склизкое. Он выругался: остатки почек просочились сквозь носок и хлюпали между пальцами. И вот теперь он почувствовал, как откуда-то с самого дна желудка начинает подниматься, бурлить и просачиваться наружу какая-то горячая жижа. Это поднималась в нем ярость. Он устал постоянно терзаться чувством вины.

– Твою мать, он обоссался!

2017

Владик не сдержался:

– Ну что за парни пошли, а!

К северу от Аберайрона на трассе А487 есть такая точка, с которой в ясный день можно увидеть все побережье Уэльса. На юге спускается к размытому голубому горизонту Пембрукшир, а на севере полуостров Ллин простирается протянутой рукой в Ирландское море. Когда Гет ребенком впервые увидел это, он был поражен. Казалось, перед тобой развернули карту и она превратилась в реальность – в камень, небо и воду. Будто по волшебству. Магистральная трасса, стартующая в Долгеллау, у Аберистуита прижималась к самому берегу и огибала плавный изгиб залива Кардиган. Стоял август.

Соня почти визжала и трясла рукой:

В восемь утра он вышел из дома и забрался в кабину грузовика. У водительского сиденья стояло пять литров воды, замороженных в старых бутылках из-под тоника; этой хитрости он научился, работая летом в лесу: на ночь кладешь бутылки в морозилку – и в течение дня вода постепенно оттаивает. В багажнике лежали инструменты и палатка, ему нравилась эта деталь – ночлег в палатках, как в детстве. Первым делом он заехал в «Тексако» наполнить бак. В большом «Моррисонс» бензин дешевле, но ему в кои-то веки было плевать. Ему на все мелочи вроде этой было плевать. Он ликовал. В 8:30 задребезжал телефон. Звонил Данни. Дан ничего не знал: они никого не посвятили в свой план. Гет положил телефон экраном вниз на приборную панель, впрочем, в любом случае примерно в районе Балы сигнал терялся.

– Дай мне срочно воду!

Влад дал ей бутылку и сильно ударил ногой в лицо виновника Сониного дискомфорта. Раздался неприятный хруст, и на бетон потекла кровь.

У Бритдера застрял за сверкающей «бэхой»: новехонькая, пахнущая автомойкой, та ползла на скорости 20 миль, а потом примерно с милю нерешительно топталась за каким-то трактором. Туристы тут не справлялись: обогнать кого-нибудь им тут было не по силам. Впрочем, знал Гет места и похуже, где можно круто застрять. Изгибистые дороги, ведущие через лес и плотно стиснутые по обе стороны низкими стенами сухой каменной кладки. Старые дома из темного камня, почти без окон и с выкрашенными в черный подоконниками. Лиловый сланец, раскрашенный ядовито-зеленым мхом, будто краской из баллончика. В юности они носились по этим старым деревенским дорогам подобно пулям, отскакивающим от стали. Классно закалились. Впрочем, в то утро он был только рад тащиться позади какого-то придурка, который водить не умеет, – главное, что можно курить, свет отличный и ветерок задувает в окно аромат деревьев. По правде говоря, в то утро он был бы счастлив хоть всю дорогу ехать на скорости двадцать миль в час.

– Да что из тебя все течет-то, утырок, – разозлился Влад.

Ей захотелось отправиться в путешествие по Ирландии, потому что она умудрилась дожить до тридцати пяти лет и ни разу там не побывать. «Я хочу, чтобы все было новым», – сказала она ему по телефону, она всю неделю звонила ему каждую ночь, из сада, после того, как Джеймс ложился спать. Ради ощущения новизны она хотела даже стартовать не из Холихеда, а из Фишгарда. Смысла в этом ни хера не было, но он был рад ей уступить. Ее романтические идеи были жутко заразны, и, чего уж там, вся их затея была насквозь романтична, если вдуматься. Бронируя билеты на паром, он вдруг осознал, что они впервые в жизни поедут куда-то вместе, и, как бы старательно ни пытался заглушить это в себе, его распирало от подросткового восторга при мысли, что он едет на каникулы с Олуэн – своей девушкой. Девушкой? Возможно, ее правильнее было бы назвать «партнершей». В конце концов, ему скоро стукнет сорок. Но «партнерша» звучало как-то сухо и асексуально, как будто они вместе играют в теннис или что-то вроде того. Поймав себя за такими мыслями, он устыдился: ну прямо девочка-подросток выводит имя возлюбленного в блокноте.

В этот момент скрипнула дверь, и на лестнице появилась бабка с мусорным пакетом, она спустилась к мусоропроводу, переступила через ноги лежащих, выкинула отходы и поковыляла назад, как будто вообще ничего не случилось. Влад на всякий случай подстраховался:

– Бабуль, мы из полиции, наркоманов ловим.

Но с тех пор как они разработали план, с Гетом и в самом деле что-то произошло. Даже Мег заметила. Когда за два дня до этого они встретились выпить по пинте, она спросила:

Бабка, не поворачиваясь, буркнула:

– Гет, что ты задумал? Ты явно что-то скрываешь.

– А чего их ловить, их расстреливать надо, – и ушла в свой мир.

Он улыбнулся во весь рот. Убедить Мег будет труднее всего, но она обязательно одумается, как только поймет, насколько им хорошо вместе.

Владик согласился:

– Ты выглядишь слишком счастливым, – сказала она. – Я в это не верю.

– Слышали, уроды? Народ просит вас расстрелять, не вижу причин ему отказывать.

Его охватила невероятная легкость. В практическом смысле ничего не изменилось: он по-прежнему убивался на работе, по-прежнему не представлял, как будет справляться, ему было очень больно от того, что они потеряют дом, хотя ей он, конечно, об этом не говорил; но, когда он думал о будущем, впервые в жизни чувствовал себя в своей тарелке. Освобожденным.

– Пожалуйста, не надо!

Перед самым Махинлетом вдали нарисовался массивный грубоватый гребень Кадер-Идриса. Гет покачал головой, вспомнив поход, в который отправился, когда все стало совсем плохо и он решил, что больше никогда ее не услышит и не увидит. Это произошло примерно за неделю до телефонного звонка, в среду. Шел проливной дождь, но ему было плевать, он оделся как следует. И вообще ливень был ему только на руку: позволял никого вокруг не видеть. Гет даже не знал, не нарушит ли закон, если проведет ночь на вершине; люди в наше время стали такими дотошными, всем так много дела до того, как ты ведешь себя по отношению к собственному здоровью и безопасности. Проезжая теперь мимо той самой горы, он вспомнил живую зелень папоротника. Умиротворяющий бег ручья. Бо́льшую часть подъема облака были настолько плотными, что он не видел дальше десяти футов перед собой. Смотрел под ноги и упорно двигался вперед, слушая мерную барабанную дробь дождя по куртке с капюшоном и водоотталкивающим штанам. Он вспоминал теперь шафрановую яркость утесника на фоне всей этой зелени и серости. Голой земли. И насчет дождя он тогда угадал: на горе ему не встретилось ни одной живой души.

– Короче, бабка теперь на вас, тимуровцами будете, через неделю проверю. Узнаю, что не заботитесь, найду, отрежу твою писалку и шиншилле скормлю. Пошли вон отсюда.

Оба рванули вниз. Соня изумилась:

Когда Гет добрался до вершины, случилось чудо. Плотный кокон из тумана размотался, и через час-другой небо расчистилось настолько, что золотисто-зеленая земля раскинулась перед ним до самого пляжа в Бармуте, до самого моря. Ясность. Наутро он ушел вскоре после восхода. Писать стихи он пока не пробовал, а то, насколько безумным себя ощущал, отнес на счет обстоятельств.

– Ты чем ее кормишь?!

– Да не знают они, что такое шиншилла, а звучит пугающе. Кстати, тут небольшой подгончик от нас. Забыл тебе рассказать, а этот урод напомнил. Одноклассника Майи, который больше всех ее мочил и вообще заводным был, опустили при всех.

В Махинлете Гет снова поймал сеть: новые сообщения, один пропущенный звонок. Дан всегда бесился, если он не отвечал сразу. За последние несколько месяцев старший брат обращался с ним, как с каким-то хрупким предметом. Из-за этого Гет чувствовал себя полным отморозком. Данни будет просто на седьмом небе от радости, когда узнает про все это. Он постоянно волновался за Гета с тех пор, как они потеряли мать, и всегда хотел, чтобы тот остепенился. К югу от Аберистуита дорога снова пошла вдоль моря, и вскоре Гет оказался в точке мистического сближения, где суша и море становились лишь росчерками пера на карте, где его всякий раз охватывало странное, распирающее чувство причастности и hiraeth[92] при виде того, как родная земля приобретает такие осязаемые очертания. Волнорезы стояли облитые солнечными лучами, будто глазурью. Гет переключился на третью передачу. Обошел «мерс», который тащился перед ним. Прибавил газу. Было еще совсем рано, но в Аберайроне он остановился и зашел за чипсами, потому что не завтракал. Есть хотелось смертельно, к тому же ему нравился этот городок с его симпатичным рядом одинаковых домиков, протянутым вдоль гавани, и улицами, выкрашенными в солнечную пастель: лимон, фисташка, пыльная роза. Он час или два посидел на набережной под мягким солнцем. Выкурил сигарету, выпил крепкого чая из пластикового стаканчика. Понаблюдал за чайками, которые дрались, усаживались на мачты и носы яхт. В воздухе пахло солью, на душе был покой. Вдруг на мгновенье вспомнилось, как он впервые снова увидел ее – в пивном саду на заднем дворе «Кабана», в платье, которое открывало взглядам голую спину. Ему тогда показалось, что она чувствует себя нервно, неуютно. Черты ее лица изменились – как и вся она: стали резче, и золотистая кожа туже натянулась на скулах, лопастях ключицы, плечах. Нос больше не был усыпан веснушками. Все было гладким, однородным и глянцевым. Теперь он сидел, размышляя о ней, и вдруг поймал себя на том, что улыбается. Происходящее было слишком прекрасно, чтобы быть правдой. Ему было искренне жаль Джеймса; он в самом деле что надо – нормальный мужик. Впрочем, ничего: такому, как Джеймс, не понадобится много времени, чтобы снова встать на ноги.

– В каком смысле? – Соня остановилась.

Гет понимал, что будет непросто. Понимал, что нельзя быть таким счастливым.

– В прямом, считай. У меня отмороженный региональный молодняк стажируется, они его прямо у школы отхерачили и поссали на него при друзьях. Думаю, он сам из школы теперь уйдет. С таким не прожить.

Ее поезд прибывал в Фишгард за несколько минут до половины первого. Видимо, она делала пересадку в Абертаве[93]. Целая история – добраться сюда из Лондона, из дома, видимо, пришлось выйти ни свет ни заря. Гет оставил грузовик на парковке и пошел в здание вокзала – встречать ее. Подумал, не надо ли найти супермаркет и купить букет цветов, но решил, что лучше не перебарщивать. Судя по его часам, до прибытия поезда оставалось еще десять минут. Но ему было только в радость подождать. «Слишком счастливый», – сказала о нем Мег. Гет опустился на голубое пластиковое кресло и стал смотреть на платформу.

– Владик, зачем?! Я тебя не просила! Он же ребенок!

2017

– Ой, прости, не заметил, что он ребенок. Пусть привыкает. И потом, я не по твоей просьбе, я от себя. Поверь, сейчас у них в классе резко поубавится желающих косорезить, а может, и во всей школе. Все же догнали, что ему обраточка прилетела. Сонь, либо мы их, либо они нас. Ты разве на лестнице сейчас это не поняла?

Она решила, что так рано утром в метро никого не будет, но, когда вышла на «Ливерпуль-стрит», чтобы пересесть на линию Хаммерсмит-энд-Сити, на станции оказалась толпа народу. Ее всегда это удивляло – сам вот этот объем мужчин в костюмах фабричного производства и женщин в платьях и безупречно чистых кроссовках (туфли получше лежали у них за спиной в рюкзаках), которые двигались в едином направлении, подобно сотням клеток одного гигантского органа. Она стояла на платформе, смотрела на них и думала о том, что это будет отличная прощальная картинка, которую она заберет с собой, чтобы окончательно убедиться в том, что она поступает правильно и нет ничего постыдного в том, что она уезжает, в том, что выходит из игры.

Прибыл поезд, и ей удалось занять свободное место. Она отсчитала остановки до Паддингтона и заглянула в телефон, потому что на этой ветке часто получалось поймать связь. Ничего. В Брюсселе сейчас, видимо, полвосьмого – и Джеймс только просыпается. Они выбрали этот день, потому что она знала, что Джеймс будет в отъезде, а еще она знала, что, если бы ей пришлось уходить от него, спящего в постели, как в какой-нибудь пошлой кантри-песенке, она могла бы в последний момент испугаться и передумать. Узнав о записках, он занервничал. «Он тебя преследует», – сказал он тогда, продолжая думать, что записки от Гета. Он даже стал поговаривать о том, чтобы продать дом. Интересно, думала она, вспомнит ли он, когда узнает, что она ушла, как настойчиво Олуэн уговаривала его не отменять поездку.

Соня промолчала, потому что вдруг почувствовала себя мамой того мальчика. Как раз в этот момент они наконец дошли до нужной квартиры. Охранник открыл своим ключом, и они тихо вошли в крохотную, замызганную прихожую. Услышали, как мужской голос резко выговаривает:

На «Фаррингдоне» поезд встал. Из окна ей было видно по большей части только афишу балета «Баядерка» в «Садлерс Уэллс», и она чуть было не сделала фото на телефон, чтобы почитать в сети подробности, пока не сообразила, что она все равно будет далеко отсюда. Что-то шевельнулось внутри. Прогнала прочь. Двери поезда снова открылись, и мужчина, сидящий рядом с ней, нетерпеливо поцокал языком.

– Я тебе, сука, устрою! Просто суши поели вместе!

Владик резко открыл дверь, охранник навел пистолет на парня, который как раз замахнулся на сидящую на разваливающемся диване субтильную девушку лет двадцати пяти с каким-то то ли шрамом, то ли дефектом на щеке.

Утро было ясное, и платформа на вокзале Паддингтон сверкала; сверкало стекло, сверкала сталь – и солнечный свет казался цветом успеха. Олуэн раздумывала, которую из нескольких однотипных кофеен предпочесть, и купила лонг блэк у выбранного наугад победителя. Потом направилась к огромному табло отправлений и нашла, с какой платформы отправляется поезд на Суонси[94]. Кофе был хорош, она не ошиблась с выбором. Сфокусировала внимание на кофе, на людях, добирающихся на работу поездом, на объявлениях, звучащих из громкоговорителей: хотелось, чтобы в голове не осталось ни одной мысли. Смотрела, как поезда по мере отправления исчезают с верхней строчки табло и ее поезд продвигается все выше. Подумала, что надо бы, пожалуй, уже пойти на платформу, но мысль не претворилась в движение. Забавно: было ощущение, будто она существует отдельно от собственного тела. Ощущение, будто ее вообще больше нет. В руке вспыхнул экран телефона. Звонил Джеймс.

– Привет. Не помешали?

Июль 2017

Катя посмотрела на Соню, и стало все понятно.

Кассета А,

– Я вижу, ты меня узнала? – Соня стала искать, куда присесть, и облокотилась на стол.

– Вы кто? Катя, кто это? – переводя взгляд с пистолета на Соню, спросил потерявший немного уверенность в своих силах Катин бойфренд.

Интервью Гета 4

Владик начал доставать из небольшой сумки скальпель, шприц и какую-то колбочку с красной жидкостью.

На этот раз – внутренняя съемка. Гет лежит, опершись на локти, на провалившейся части пола в гостиной. Вечер. Фоном тихо играет музыка.

– Тебя как зовут?

– Ты знал, что я тебя видела? Когда ты приходил – я тогда еще только-только приехала?

– Степан.

Он удивлен.

– Разин?

– Это было не когда ты только приехала. Ты приехала еще до этого – в прошлом октябре.

– Чего?

– Ну хорошо, когда я основательно сюда заселилась. В начале лета.

– Да ничего, в школе надо было лучше учиться. Катя тут провинилась немного, мы ее накажем. Если это твоя телка – оставайся, впишешься за нее. А мы рассмотрим.

– Ну… Я, типа, не очень-то скрывался, а?

– То есть тебе было не важно, замечу я тебя или нет?

Владик разложил нехитрый набор на столе и предложил сделку:

Молчание.

– Ну а если не твоя и ты случайно зашел, то можешь идти.

– Если бы это был не ты, это было бы охренительно жутко.

Катя со страхом и надеждой посмотрела на Степана, который принял решение неожиданно быстро:

– Я скучал по этому месту, – вдруг говорит он. Конец фразы проглатывает.

– Я случайно зашел. Она мне никто.

Она какое-то время молчит.

– Вот молодец, Степан. Ну ее, красавицу, за борт, да? Хотя ты все равно не поймешь. Иди, только можно твою руку на секунду?

– Почему ты для начала не позвонил? Ведь наверняка было не так уж сложно выяснить, как со мной связаться?

Охранник сильно ударил в живот привставшего парня и вложил ему в руку пистолет. А Владик озвучил послание:

Он смотрит в камеру.

– Смотри, малой, слово кому скажешь, ствол с твоими пальцами у ментов будет, а на нем три трупа висят, и я уж постараюсь, чтобы тебя в камеру посадили, а там к тебе приду и по кускам язык отрежу. Ты мне веришь?

– Чтобы что? Спросить у тебя разрешения?

– Верю, – прокряхтел ловящий дыхание Степан.

– Я не это имею в виду.

– Ты ничего не видел. К Кате заходил – ее дома не было. Понял?

Он прищуривается.

– Понял.

– Мне казалось, это нормально – приезжать сюда. Я всегда сюда приезжал.

– И да: мы все про тебя знаем, мама – Зинаида Александровна, папа – Павел Викторович, побереги их здоровье тоже. Вали.

Она говорит:

Степа проковылял к двери, пока охранник уложил пистолет в полиэтиленовый пакет и достал из сумки колонку, а Владислав, улыбаясь, обратился к Кате, которая не ревела только потому, что ее парализовал страх:

– Что до меня, то этот дом всегда был и есть твой.

– Ну что, Катя, парня у тебя больше нет. Мама, я так понимаю, далеко, папы тоже нет, он же тебя бросил в детстве, да? Слила тебя подруга. За деньги, кстати. Как у тебя с настроением?

Стефан Анхем

– Что вы хотите? Я ни в чем не виновата, – практически прошептала Катя своими тонкими потрескавшимися губами.

Через несколько секунд он встает.

Последний гвоздь

Соня привстала:

– Ладно, выключай уже камеру. У меня такое чувство, будто ты воруешь мою душу. – Он натужно улыбается. – Ну давай, выключай.

© Stefan Ahnhem, 2021

– Лично я хочу тебя пристрелить как собаку, но мне нужна информация, кто тебе заказал Майю травить. Скажешь – жива останешься. Не скажешь: твой парень бывший станет Чикатило – мы такое тут с тобой сделаем…

* * *

© Шаболтас А., 2022

Опять наружная съемка. Ранний вечер. Он проходит перед ней, сворачивает за дом.

– В смысле кто Майю заказал?!

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022

– И вот тут, – машет рукой вправо, – вот этот участок я бы весь очистил, вырубил бы эти деревья, чтобы построить тут сарайчик. Мне ведь надо где-то хранить инструменты, правильно?

* * *

– Алик, заткни ей рот. И включи музыку, – приказал Влад своему бойцу.

– Да что ты говоришь?!

Бандит привычным уже жестом ткнул Катю в живот, засунул в рот кляп и связал скотчем руки, бросил на кровать, придавил коленом и начал искать музыку в телефоне. Неожиданно на всю квартирку заиграла песня «Маленькая страна» Наташи Королевой. Соня с вопросом посмотрела на гориллоподобного Алика, который, извиняясь, промычал:

Улыбается.

В память о Теодоре Риске * 25 марта 1996 года † 31 июля 2012
– А мне нравится.

– Ага.



Владик тем временем наполнил шприц красной жидкостью и поднес к глазу Кати.

– И когда же ты планируешь все это сделать?

– Смотри, Катечка, я сейчас тебе брызну в глаз, и он растворится, только очень больно будет. Очень. Может, ты вспомнишь, кто такая Майя и кто тебе ее травить заказал?

– Ну, как только ты возьмешься за ум и пригласишь меня сюда переселиться.

Пролог

Катя отчаянно закивала. Алик вынул кляп.

Она ничего не говорит, и выражение его лица медленно, в полной тишине, меняется. Он идет к ней. Видоискатель камеры рушится на пол.

3 августа 2012 года

– Майю травила я, просто так, мне ее никто не заказывал! Честное слово!

– Мне очень жаль, что все так сложилось, – произносит ее голос.

Эрика Андерссон всегда недолюбливала воду. С душем проблем не было. Как и с тем, чтобы час-другой провести в ванне с хорошей книгой. Напротив. А вот что она никогда не любила, так это купаться. То есть плескаться, плавать или чем еще люди занимаются в воде, когда не греются и не моются.

– Какая преданность. Не сдает начальство. Ты сутками на этом «Клеветнике» сидела! Просто так, что ли? Бесплатно?

Голос Гета звучит глухо, он зарылся лицом в ее волосы; этого не видно на экране, но он обнимает ее. Через секунду она вспомнит, что камера по-прежнему снимает, и нажмет на «Стоп».

Дело было не в том, что Эрика не умела плавать, хоть она и не хвасталась всем подряд своим умением. Когда кто-то говорит, что умеет плавать, то обычно предполагается, что человеку не составит труда проплыть двести метров, не сильно наглотавшись воды, а до такого ей было далеко. Тем более на холодной открытой воде, с волнами, медузами и мерзкими рыбами.

– Я знаю, – успеет отозваться он. – Мне тоже.

– Дааааа!

Все же она поддалась уговорам и запихнула все свои килограммы в маленький каяк, такой узкий и неустойчивый, что она чудом до сих пор оставалась на плаву. Она буквально сидела в воде. В холодной темной воде, которая бурными волнами будто подступала к ней со всех сторон, перехлестывая через борта.

– Не убедила!

Эпилог

Миккель утверждал, что на каяке почти невозможно промокнуть. Он на полном серьезе, глядя ей в глаза, уверял, что ей максимум немного забрызгает руки до локтя.

Владислав поднес шприц к глазу, который и так был готов уже выскочить из орбиты.

Ти Гвидр, 2017

В его словах не было, конечно, ни грамма правды – типично для Миккеля, особенно когда ему в голову приходила блестящая, по его мнению, идея. В последний месяц он только и нудел о том, как было бы прекрасно выбраться и встретить рассвет на каналах Копенгагена, слиться с водой.

Катя закричала:

Слиться с водой. Боже…

Всего несколько дней миновало после самого короткого дня в году, и стоит основательный молочно-белый холод, как перламутровая поверхность жемчужины. Холод расписывает под мрамор и лунный свет, и марево звезд, и луч фонарика, и каждое плотное облачко воздуха, который он выдыхает, шагая по дороге. Это особый холод – прозрачный и синий. Третий час ночи, и до рассвета еще далеко. Ночь «черная, как Библия», написал бы Дилан Томас[95]. Он дважды оступается – но это просто потому, что нервничает. Земля под ботинками твердая, студеная, в трещинах. Он не удивляется, когда в конце подъездной дороги видит знак AR WERTH. Он ожидал его увидеть.

– Я правду говорю!!

Но чего не сделаешь ради любви. Ведь за Эрикой не стоит очередь из желающих, да и, если честно, Миккель был совсем из другой лиги. Он не только хорош собой, но и успешен: программист с зарплатой, о которой большинство может лишь мечтать.

Соня взяла Влада за руку:

Единственная трудность заключалась в том, что он датчанин, и ей пришлось покинуть Хельсингборг. Хотя на самом деле это не проблема. По сравнению с ее попытками поставить каяк на ровный киль.

Как-то ночью, когда мысли не давали покоя, он погуглил ее, и в одном газетном интервью, где она говорила про фильм, она сказала так: «Когда мы осознали, что окончательно перебраться в Северный Уэльс для нас нереально, то поняли, что придется продавать. Ведь если бы этот дом был для нас просто загородной виллой, мы сами стали бы частью проблемы».

Казалось, он мог перевернуться от малейшей ряби, и у нее уже болели мышцы корпуса. О руках и плечах даже думать не хотелось. Вопрос в том, останутся ли они вообще на своих местах после гребли по сверхамбициозному маршруту Миккеля.

– Подожди, похоже, правду говорит. Катя, а за что ты ее травила?

– Ты что, не видишь, как здесь красиво? – прокричал он спереди.

«Частью проблемы, мать твою», – подумал он.

Катя, не отрывая глаз от шприца, стала быстро отвечать:

Она кивнула. И правда красиво. Она действительно увидела Копенгаген с совершенно другой стороны. Но наслаждаться видами ей все-таки было непросто. Особенно после того, как они оставили позади спокойный, идиллический канал Вилдерс и вышли в саму гавань, где было совсем другое движение и, соответственно, другие волны.

– Просто так, просто так, честное слово. У нее все есть… а у меня нет и не будет… я каждый день ее «Инстаграм» смотрю… и ваш тоже. Она спела, ну я и написала, знала же, что вам больно будет. Просто хотелось, чтобы вам было больно, понимаете! Хоть немного!

И вот из темноты возникает дом – глыба льда, под которой раскинулось озеро с водой цвета черного агата. Его немного мутит, он слишком отчетливо осознает контуры собственного тела, чувствует каждый свой палец, понимает, до чего морозен воздух. Живо представляет себе текстуру паркета и то, как серый зимний восход просачивается в дом сквозь стекло – медленнее и не так напористо, как летом, когда он был здесь в последний раз. Он сглатывает. В то время года у леса был особый аромат – сладкий, зеленый, земляной. В декабре асептический холод стерилизует запах воздуха. Зима создает вакуум. Стоит абсолютная тишина.

– Ненавидишь меня?

Она не понимала, зачем он тащит ее на открытую воду. Но, конечно, теперь он хочет воспользоваться случаем и показать ей все, раз им наконец удалось выбраться куда-то вместе. А может, на самом деле у него совсем другие планы?

Подойдя к озеру, он осознает, что глаза слезятся, и говорит себе, что это от мороза.

– Ненавижу. Всех вас! – В голосе Кати прозвучала даже какая-то вызывающая симпатию Влада отвага.

Стоя на причале, откручивает с канистры пластиковую пробку. Чиркает спичкой и трясет ею, чтобы погасить. Чиркает еще одной. Чувствует, как переносицы касается что-то холодное и влажное. По прогнозу обещали снег.

Такой ход мыслей ей не нравился, но она, очевидно, не могла его контролировать. Мысли жили своей жизнью и уже раскручивались в полную силу.

Соня присела на диван и сказала ему:

Примечание

В последнее время Миккель стал необычайно раздражительным, и они уже почти месяц не занимались сексом. Сначала она воспринимала это как временный кризис. Но все только усугублялось. Честно говоря, никогда еще их отношения не были настолько плохими как сейчас, в разгар отпуска.

– Развяжи ее. Не хочу в связанную стрелять. И дай ствол, а ты, Алик, музыку сделай потише, а то я точно застрелюсь.

Название первой части романа позаимствовано из стихотворения Дилана Томаса «Та мощь, что сквозь зеленый пласт цветок толкает вверх» (1934).

Что, если он от нее устал? Поэтому задумал это все? Поэтому вытащил ее на эту чертову прогулку? Чтобы ей стало до такой степени некомфортно, и она сама прервала отношения. Потому что ему не хватало решимости. Фу, как трусливо!

Владик разрезал скотч, передал Соне пистолет, та приставила его ко лбу Кати. Алик обиженно убавил звук. Соня вдруг ощутила зуд в руке, посмотрела на Владика и подумала, что теперь она знает о самой тяжелой зависимости, доступной человеку. Убрала от греха палец со спускового крючка:

Да и он к тому же слишком хорош, чтобы их отношения были правдой. Ей так казалось с самого начала. Как странно, что он выбрал именно ее.

Та мощь, что сквозь зеленый пласт цветок толкает вверх,Мой век зеленый мчит и древ ломает корни,Круша и мой побег.И тупо я твержу поникшей розе все упорней,Что тем же вихрем поражен мой юный век[96].

– Странная ты. Тебя отец бросил, парень предал и подруга продала, а ненавидишь ты меня и Майю, которых вообще не знаешь.

Она могла действовать на нервы. И прекрасно это осознавала. Особенно когда вбивала себе что-то в голову. И у нее не получалось переключиться, пока не становилось слишком поздно. Как в тот раз, когда она была твердо уверена, что он ей изменяет, и при первой возможности прошерстила его компьютер и мобильный, не найдя ничего подозрительного.

– Их я тоже ненавижу. Особенно Степу, сука трусливая.

– Разумно. А еще вот скажи, ты же половину своей жизни на этом гребаном «Клеветнике» проводила? Зачем?

– А где мне ее проводить? Вот в этом всем?

– Ладно, я тебе верю. Ты жить хочешь?

– Хочу.

– Записывай видео.

– Какое?

– Бери телефон и делай видео так, чтобы было видно твою квартиру и лицо твое. Я – Катя Рябкина, ник Melissa007, я травила Майю Истомину потому, что я ей завидовала. Простите меня, пожалуйста. Записывай и выкладывай на «Клеветник» прямо сейчас.

– Я не могу… вы что… я не могу… Меня же…

– Владик, сможешь убедить?

Владислав поднял шприц.

– Не надо, прошу вас! Хорошо, я все сделаю!!

Катя убрала слезу и записала видео. Соня дожала:

– Выкладывай.

– Пожалуйста, только не на «Клеветнике».

Соня отрицательно покачала головой. Катя нажала кнопку «разместить». Уже через пять минут посыпались комментарии: «Дура; сдохни, тварь; сука; уродина…» и все в таком духе.

Довольная Соня приобняла Катю:

– Ну что? Ты теперь там звезда, покруче Майи будешь, поймешь, каково это. Забавно, что тебя теперь травят те же, кто травил ее. Надеюсь, тебе сейчас хорошо. Не хочешь почитать?

Если бы только она смогла успокоиться, то все было бы нормально. Но нет, конечно, она посчитала блестящей идеей два дня спустя устроить за ним слежку, как в старом шпионском кино, чтобы убедиться, действительно ли он отправился на встречу с тем приятелем. И, естественно, она себя выдала, а он, естественно, ужасно обиделся. Нет, даже впал в ярость. Точно как тогда, когда она слишком много расспрашивала о его бывшей девушке, погибшей в автокатастрофе.

– А вот новое здание Оперы! – сказал он и указал в сторону массивного здания.

– Очень красиво, – прокричала она в ответ. – Слушай, может, повернем назад?