Глаз у папы не заживает и очень сильно болит. Бедный папа! Ему будут делать еще одну операцию. Мы ходили смотреть на дом, в котором жили бабуля, Пин и тетя Шейла. Поговорили с каноником Джайлзом. Он показал нам сад при доме священника и проводил на кладбище Уоллатона, к могиле Пин. Там еще нет могильного камня. Потом мы пошли в дом Пин, и мама нашла мне большую соломенную шляпу с лентой.

V

Папа выбросил несколько писем бабули, но два я подобрала. Они могут представлять собой немалую ценность – одно из них написано Робертом Браунингом[31].

Катцу – это осьминог. Еще не до конца проснувшись, Таниэль пытался вспомнить, откуда ему это известно и почему он об этом думает. После нескольких неудачных попыток в его памяти, наконец, возникли фигурка иностранца и дом средневековой постройки, наполненный механическими чудесами. Он лег на бок и свернулся калачиком, чувствуя, как царапает подушку отросшая за сутки щетина. Утренняя комната была залита золотом. Ему все еще казалось, что вчерашнее приключение – это только сон, но он видел неровный пол, а его кожа пахла лимонным мылом. Он услышал тихие шаги спускающегося вниз по лестнице часовщика. Перед этим иностранец стоял на маленькой площадке между спальнями и с кем-то разговаривал. Когда он ушел, исчезло и золотое сияние, погасло, уступив место обычному солнечному свету. Золото – это не английский цвет.

Уолли[32] перерезал всех кур. Сегодня должны вывезти вещи. Комнаты превратили в подобие склада. Мне досталось бюро, копенгагенский фарфор, шкатулка для бумаг и еще одна шкатулка – с птицами на крышке. И еще одна книга по искусству и ежегодник на будущий год, так и не понадобившийся бывшей владелице.

Где-то в доме часы пробили восемь. Уже восемь. Таниэль с трудом сел в кровати и натянул на себя одолженную ему вчера рубашку; повязка на руке при движении задела подсохшую кровь на ране, и он выругался. Он осторожно закатал рукав и размотал бинт. Рана выглядела не так уж и страшно – почти как разбитые коленки в детстве. Он подумал, что чувствует себя намного лучше, решил не обращать внимание на звон в ушах и потянулся за носками. Натягивая носок, он вдруг услышал первые аккорды фортепьяно. Это была утренняя песня. Заслушавшись, он не сразу заметил, как сам по себе открывается верхний ящик комода.



Понедельник

Из ящика выглянул механический осьминог. Щелкая металлическими сочленениями, он протянул в сторону Таниэля одно из щупалец с обмотанной вокруг него цепочкой и часами. Не без колебания, но Таниэль в конце концов взял у него свои часы. Цепочка скользнула по металлическим щупальцам с высоким тонким звуком, вроде того, что издает море во время прилива. Осьминог ведь, хоть и механический, – морское существо, так что совпадение было удивительным, и Таниэль стал раздумывать, нет ли в этом особого смысла, но в это время Катцу стащил другой его носок, шлепнулся на пол с металлическим стуком, после чего выкатился в открытую дверь и съехал вниз по перилам.

Клуб любителей кошек. Идеи. Первая встреча на летних каникулах.

Таниэль ахнул и пустился вдогонку за осьминогом, который, не обращая на него никакого внимания, юркнул в гостиную. Там Катцу начал карабкаться вверх по ножке стоящего возле пианино стула, но был пойман. Часовщик конфисковал у него носок и через плечо перебросил Таниэлю, поймавшему его кончиками пальцев. Осьминог уютно устроился у часовщика на коленях.

Присутствовали: Эндрю, Джейн, Линда.

Собирать на продажу полевые цветы.

– Спасибо, что нашли его, – сказал Мори. В это дождливое утро цвет его лежавших на клавишах рук казался необычно теплым. – Я искал его все утро. Он играет со мной в прятки.

Продавать грибы (если найдем).

– Может быть, вам легче будет найти постоянного жильца, если вы уговорите Катцу оставить эту привычку? – спросил Таниэль и, сощурившись, посмотрел на осьминога, разглядывавшего его из-за ноги часовщика.

Собирать ежевику и малину.

– Я пробовал… Нет, оставьте их у себя, – сказал он в ответ на попытку Таниэля вручить ему часы.

Мелкие подработки. Окончание встречи.

– Что? Нет, я не могу. Я могу их разбить… – запротестовал Таниэль.

Поскольку мы уже собрали 8 фунтов и 10 шиллингов на нужды PDSA[33], почетный член Дэвид Биркин предлагает объявить сбор средств для другой ассоциации.

– Вы не сможете этого сделать, это даже слону не под силу. Я их протестировал в зоопарке. Как ваша рука?

Конец.

– Спасибо, гораздо лучше. Простите, вы сказали «в зоопарке»?



– Да, – ответил часовщик.

Вторник

Таниэль ждал, но продолжения не последовало. В комнате не было никакой мебели, кроме фортепьяно и низенького столика подле камина. Таниэлю пришлось устроиться на полу, чтобы натянуть второй носок. Сидящий перед ним часовщик использовал всего одну педаль: когда он нажимал на нее, инструмент отзывался мягким толчком, и из-под пола лились звуки. На каблуках его коричневых ботинок стояло клеймо японского изготовителя – тесно расположенные пиктографические знаки.

Ездили смотреть дом, в котором родился папа. Медный купол, греческие окна, чудовищных размеров парк… Сейчас там школа.



Таниэль сдвинул брови. В Лондоне довольно много китайцев, да и кто его знает, что именно видел Джордж. Если он даст волю своей подозрительности, привидения начнут мерещиться ему повсюду. Ему совсем не улыбается до конца жизни разглядывать чужие туфли. В голове у него вновь раздался вчерашний пронзительный рев часов. Он закрыл глаза, и перед ним замелькали белые пятна.

Четверг

– Мистер… Морей, – я правильно произношу ваше имя? – спросил он несколько громче, чем требовалось.

Мы с Эндрю и Линдой играли в прятки в саду и побежали в теплицу, потому что там лучше всего прятаться. На чердаке мы играли в змеи и лестницы, но тут настоящая лестница подломилась, и Эндрю упал прямо на меня! Он мог убиться. Хорошо, что там валялись мешки, не то он сломал бы себе шею.

– Мори.



Таниэль кивнул.

Пятница

– Спасибо, что разрешили мне у вас переночевать. Вы были очень добры ко мне, но теперь мне нужно отправляться на работу.

Вечером, когда стемнело, мы возле мусоросжигателя подожгли «гая»[34], которого смастерили Эндрю и Линда. Папа принес огнетушитель, но он оказался порошковый и не сработал.

Часовщик повернул голову в сторону, как бы обозначив этим взгляд на собеседника, хотя и не делая при этом попыток посмотреть через плечо на Таниэля.



– Сегодня суббота.

Суббота

– Это не имеет значения. Я работаю в Уайтхолле. Все должны быть на месте и работать.

Мама и Эндрю первыми уехали на остров Уайт. Мы с Линдой ходили в церковь. Проповедь была какая-то туманная.

– Ерунда, вы чуть не погибли. Они ведь не знают: вдруг вы были сильно контужены.



– Я не был контужен.

Понедельник

– Но о вас и не скажешь, что вы в отличной форме, – он снял руки с клавиш, и в воздухе, постепенно тая, повис последний аккорд. – Я собираюсь выйти позавтракать. Составите мне компанию?

Мы с Линдой ходили по магазинам, а потом готовили. Миссис Кларк из зоомагазина сказала, что для перевозки попугая Полли нужна деревянная клетка. Дома папа подарил нам каски, которые он и бабуля носили во время последней войны, и патронташ времен Англо-бурской войны.

Таниэль слегка растерялся, сраженный его дружелюбием.



– У меня из жалованья вычтут дневной заработок.

Четверг пятница суббота воскресенье понедельник вторник среда – остров Уайт

– Ваше присутствие на службе обусловлено государственной необходимостью? – В его тоне не было ни малейшего следа иронии. Это был серьезный вопрос, и он требовал столь же серьезного ответа.

– Нет, я всего лишь клерк. Но мне нужны деньги, – вяло возразил он.

В среду мы ходили на пляж. На велосипедах доехали до Комптона. Собирали ракушки, водоросли и камешки и ловили крабов, потому что у меня возникла идея показать, что именно можно найти на морском побережье. Мы промочили ноги – я думала, что будет отлив, но ошиблась. Мы нашли огромный желтый пластмассовый мяч и принесли его домой. Он весил целую тонну. У меня сломался велосипед; я позвонила предупредить, что мы опоздаем. Эндрю с Линдой укатили на велосипедах, а я пошла пешком. Мама сказала, что этот желтый мяч – возможно, буй. После обеда мы опять пошли на пляж и по пути увидели кролика, явно больного миксоматозом; он был мокрый и весь покрыт личинками, но еще живой. Эндрю быстро его прикончил, шмякнув об забор. Мы опять опоздали, но на ужин у нас был кролик!

Часовщик встал.

Сейчас папа меня рисует. Вышло солнце.

– В таком случае лучший выход для вас – прийти попозже, а затем прямо на работе потерять сознание. Это будет воспринято как героическое усилие, они не станут урезать ваше жалованье, и вы проведете на службе не больше пяти минут. Но это только в том случае, если вы сумеете разыграть все правдоподобно, – добавил он все так же серьезно.

К нам должен приехать друг Эндрю. Мы с Линдой на пляже. На берегу было холодно, и мы поплавали. Сходили за молоком к Хуки и вернулись домой. Эндрю с другом пока не появились. После обеда мы спросили у Эндрю, не хочет ли он пойти поплавать, и плавали очень долго. Помню, я забеспокоилась, правильно ли у него идут часы. Если они отстают, это будет ужасно! Я вылезла из воды, Линда – за мной. Эндрю звал нас со скалы. Мы быстро оделись и сели на велосипеды.

– Э-э… хорошо, – сказал Таниэль и улыбнулся. Он начинал думать, что приключение стоит потери однодневного заработка. – Я попробую.

Часовщик протянул ему руку, и она оказалась неожиданно сильной.

Вдруг Линда сказала: «Твои часы отстают! На моих уже семь часов, а я их ставила по кухонным. Сейчас семь, а не шесть тридцать пять». Мы испугались и спросили у пожилого джентльмена, который проезжал мимо на машине, который час. «Семь с минутами», – ответил он. Я побежала в телефонную будку. «У тебя мелочь есть?» – спросила я Эндрю. «Нет. Звони за счет абонента». Так я и сделала. Папа велел нам возвращаться как можно скорей.





Понедельник

Мы с мамой и Линдой ездили осматривать римскую виллу. Забавно думать, что по этой земле когда-то ступала нога древнего римлянина. Мама с папой собираются снять небольшой фильм о наших ракушках.

Вчерашний дождь оставил на дороге большие лужи, и им пришлось прыгать по торчавшим из воды булыжникам. За ночь в воздухе сгустился плотный туман, почти поглотивший наклонившиеся друг к другу дома. Натянутые между соседними домами бельевые веревки, с которых сняли белье, провисли, и с них капала вода. В этот ранний час витрины лавок еще не были освещены, за исключением лавки часовщика. Спрятанные в витрине тут и там маленькие лампочки сияли и вспыхивали, освещая миниатюрную модель Лондона: среди церковных шпилей и знакомых правительственных зданий высились странные стеклянные башни. Он наблюдал их всего несколько секунд, после чего они разрушились, превратившись в руины. Часовщик поежился и пожаловался на холод. Теперь, когда они шагали рядом, он казался выше, чем вчера, хотя и ненамного.



Вторник

– Мистер Мори, вы, наверное, наполовину англичанин? – спросил Таниэль, когда они свернули с Филигранной улицы на Найтсбридж. Туман, рассекаемый кэбами, вновь сходился позади них; из него раздавались свистки – это невидимые велосипедисты подавали сигнал на поворотах. Он увидел впереди яркое сияние. Напрягая глаза, Таниэль с трудом смог разобрать название магазина «Харродс» – надпись, тянувшуюся сверху вниз по центру фасада. Электрифицированная вывеска. Это не Пимлико. Он был неожиданно рад тому, что поддался на уговоры остаться здесь на ночь. В течение долгих месяцев его однообразный маршрут пролегал между домом и службой. Если бы все произошедшее с ним за последние сутки стерлось из его памяти, он решил бы сейчас, что, наконец, приходит в себя после долгой-долгой болезни. Он снова мог думать.

Вечером мы готовились к пикнику, который состоится в полночь. Было здорово. Потом мы бросали в море горящие ветки.

– Нет. Почему вы так решили?

А вот сюжет будущего фильма.

– У вас светлые волосы.

Папа – бандит-контрабандист. Мы с Линдой обнаружили его убежище в заброшенной хижине. Мы влезли на крышу хижины, и тут из нее вдруг вышел папа. Мы спрятались, он вроде бы ушел, но вернулся и погнался за Линдой. Я стукнула его по голове и побежала за помощью. Чем там все кончится, я пока не знаю.

– Они крашеные. Мне нравится быть иностранцем, но так, чтобы это не бросалось в глаза с расстояния в сотню ярдов. В Англии ни у кого нет черных волос.

Кловер[35] очень больна. Мы пытались ее лечить, но в конце концов пришлось звонить ветеринару. Он был в кино, и тогда папа попросил сделать в кинозале объявление. Ветеринар приехал и сделал ей укол. Это было ужасно.



– Это не так, – запротестовал Таниэль.

Сегодня 6 октября

– Они коричневые, – твердо возразил Мори.

Надеюсь, что глаз у папы больше не болит. Как это несправедливо, что он всю жизнь мучается с этим глазом. Я молюсь, чтобы он поправился.

– Расскажите мне про Японию, – улыбнулся Таниэль.



Часовщик задумался.

Вторник

– Очень похоже на Англию, – сказал он наконец. – Те же заводы, политика и любовь к чаю. Но вы сами увидите.

Папу выписали из больницы! Вот радость!



Таниэль хотел спросить, как он сможет это сделать, но в этот момент они прошли через огромные красные ворота и оказались в самом сердце Токио.

Четверг, Аппер-Чайн

Кажется, папе лучше. Я забыла спросить у него про швы. Надо будет ему написать и спросить.

Сильвия и Сьюзен получили по замечанию за плохое поведение. Они пошли за яблоками и протопали прямо по газону.

Бумажные фонарики освещали их путь сквозь туман. Они свисали с деревянных рам над маленькими магазинчиками, уже открывшими для покупателей свои раздвижные двери. Стоя на коленях у входа в лавки, поближе к жаровням с горячими углями, трудились ремесленники. Один из них поздоровался с ними кивком и снова сосредоточился на тончайшей резьбе, которой он украшал деревянный предмет неизвестного назначения. Таниэль остановился рядом, чтобы посмотреть на его работу. Руки мастера были такого темного цвета, что было непонятно, грязь это или загар. Он каким-то нелепым образом держал в руках свои инструменты, но при этом работал столь виртуозно, что вскоре уже стало ясно, что из-под его рук выходит основа для зонтика.

Спокойной ночи.

– Три шиллинга, – сказал человек, заметив, что Таниэль наблюдает за ним. Его английское произношение было смазанным, но, тем не менее, можно было разобрать, что он говорит. Таниэль помотал головой, сожалея, что у него нет трех шиллингов. Аннабел бы понравился настоящий зонтик восточной работы, хотя трудно представить, какие обстоятельства заставили бы ее пользоваться таким зонтиком в Эдинбурге.



Воскресенье

За лавкой, торгующей зонтами, они увидели горшечника, накладывающего эмалевый узор на высокую вазу. Перед ним в черепках из грубой глины были расставлены краски, но сверкающая роспись на вазе была изысканно-прекрасной. Тут же поблизости портной разговаривал на ломаном английском с белой женщиной, по-видимому, гувернанткой, судя по непритязательному стилю ее одежды. Она и Таниэль были здесь, кажется, единственными европейцами. Таниэль подскочил, услышав удар, и звон в ушах вернулся, но это была всего лишь женщина, раздвигающая тяжелые двери чайного домика. Она ушла внутрь, мелькнув подолом зеленого платья. У нее за спиной был заткнутый за пояс сложенный веер.

– Но это… – начал он.

Меня отпустили на выходной, и мама сказала, что Кловер умерла. Скончалась тихо, после приступа. Утром папа ее гладил, и она еще дышала, но все реже и реже, а потом с ней случилось что-то вроде судороги, и она умерла. Они положили ее в корзинку. Трейси[36] украсила корзинку алыми розами и белыми гвоздиками и вообще вела себя безупречно. Мама с папой отвезли Кловер на остров Уайт и завернули в мамину белую шаль и папин свитер цвета меди, который она так хорошо знала. Мистер Барнс выкопал в саду глубокую могилу и опустил в нее корзинку. Он сказал: «Не буду слишком далеко разбрасывать землю».

– Все это прибыло сюда из Японии, – объяснил часовщик. – Это часть выставки. Она открылась на прошлой неделе. В чайном домике можно съесть английский завтрак.

– Это все на самом деле похоже на Японию? – спросил Таниэль, когда они проходили мимо часовни с раскрашенной статуей внутри – по-видимому, изваяния бога, а может быть, создания, пожирающего богов. Маленький мальчик, стоявший внутри, положил в миску рядом с божеством монету и зазвонил в колокольчик.

Папа сказал, что она была такая красивая, как никогда в жизни. Ушки назад, огромные глаза закрыты, влажный нос. Шерстка fiuffy[37], как будто она уснула. Мы заказали камень, на котором будет простая надпись: «Кловер. Покойся с миром». Все мы очень несчастны. Уж лучше бы она попала под машину или с ней случилось бы еще что-нибудь в том же роде. Больше всех горюют мама, папа и Эндрю. Бедный Эндрю, представляю, каково ему было услышать эту новость по телефону.



Часовщик кивнул.

Понедельник 11 декабря

– Довольно похоже. Погода в Японии лучше, и трудно будет найти английскую еду. Но, кажется, черный чай они здесь у себя все же не допускают.

Давно я ничего не писала. Когда я беру в руки перо, чтобы писать, чувствую себя какой-то старой. Слишком много всего случилось. Перечислю коротко.

Таниэль теперь почувствовал горьковатый запах зеленого чая.

День рождения папы. Купила кисть и два карандаша.

– А что не так с черным чаем?

Лондон. Вернулась домой и провела два чудесных дня. Нигде не могла найти свои брекеты и очень расстроилась. В конце концов нашла: они упали под стул.

– Не говорите глупости.

День рождения Сьюзен. Подарила ей коробку талька и пластинки. Все прямо ахнули!

Таниэль фыркнул и пропустил часовщика вперед.

День рождения Эндрю. Послала две открытки и письмо. Подарок вручу на каникулах.

На веранде чайного домика под бамбуковым навесом сидела компания мужчин. Они, ухмыляясь, передавали по кругу какой-то журнал. Подняв глаза от журнала и увидев Таниэля, они уставились на него в упор. Он замедлил шаг. Вид у мужчин был брутальный. Несмотря на утреннюю прохладу, они сидели с засученными рукавами, открывающими мощные мускулистые руки. Казалось, их наклоненные вперед торсы и скрещенные ноги заполняют собой все пространство вокруг.

Мой день рождения. Отметили замечательно. Пирожные с ягодами, пончики, сэндвичи с яйцом, фруктовый салат, мусс, bridgerolls[38], оранжад, лимонад, имбирное печенье.

– Доброе утро, – поприветствовал их часовщик тоном, каким он мог бы обратиться к человеку, одетому как шекспировский персонаж. Те из них, кто загораживал проход, с готовностью подвинулись, удивив Таниэля своим миролюбием.

Чайный домик стоял на возвышении. Как и в других лавках, здесь были раздвижные двери, а на пропитанных, для защиты от дождя, воском бумажных стенах чернилами были изображены две бредущие по реке цапли. Из домика доносилось позвякивание фарфоровых чашек. К ним плавной походкой подошла женщина в бледно-зеленом платье и слегка поклонилась, ее руки с плотно сдвинутыми пальцами были прижаты к бедрам. Таниэль обратил внимание на стоявшее у нее за спиной пианино – колченогое, с серебряными подсвечниками по сторонам от пюпитра и поднятой крышкой.

Готовиться было еще веселее. Линда мне помогала.

– Доброе утро, Мори-сама. Вы хотите сесть возле окна?

Каникулы!

– Да, пожалуйста.

Купила рождественские подарки. Маме – тапочки и конфеты, папе – два альбома для рисования, ластик и угольные карандаши. Линде – два кукольных платья. Эндрю – два комикса Джайлза.



Она улыбнулась и подвела их к столику. Необычные окна скорее напоминали раздвижные двери, но вместо традиционной бумаги в них были вставлены стекла. За окном короткая лестница вела к лужайке, частично затопленной водой, там стояли, выстроившись неровной линией, шесть маленьких цапель. Для живущего рядом с рекой Таниэля птицы-рыболовы и водяные курочки были привычным зрелищем, но часовщик придвинулся ближе к окну, чтобы разглядеть это чудо света. Девушка тоже засмотрелась на птиц, и, заинтригованный их интересом, Таниэль снова посмотрел на цапель. Птицы, может быть, и выглядели странно, но часовщик и девушка являли собой еще более странное зрелище. Ее черные волосы и весеннего цвета одежды, на первый взгляд, контрастировали с его обликом, но при ярком свете было видно, что у них одинаковые глаза, а хрупкое сложение делало их фигурки похожими на детские.

Рождество

– Миссис Накамура готовит завтрак, – сказала девушка, поймав взгляд Таниэля и ошибочно приняв его за знак нетерпения, – но у нее это не очень хорошо получается. Вы все же хотите попробовать?

Мамочка, какой роскошный ужин!

– Да, пожалуйста.

Мама с папой подарили мне то, о чем я давно мечтала: радиоприемник. Эндрю подарил мне диски «You’ve Got an Angel Face» и «How About That» и четыре плитки шоколада. Линда подарила мне карандаши и ручки с гравировкой – мое имя золотыми буквами.

– И чаю? Чай у нее хороший.

Рождественские елки: одну, серебряную, поставили на площадке; вторую – зеленую – в гостиной; третью – золотистую – в столовой.

Он кивнул и, глядя на ее удаляющуюся фигурку, заметил, что часовщик погружен в свои мысли.

Я надела юбку из шотландки и бархатный воротничок. Сразу испробовала карандаши Woodlanders и съела весь подаренный Эндрю шоколад.



Вторник

– В Японии вас, наверное, ждет миссис Мори? – спросил он.

Сыграли пьесу. Эндрю сделал отличные декорации. Мама загримировала папу, получилось здорово. Я боялась провала, потому что идея была моя, но все прошло хорошо. Эндрю помогал с постановкой, Найджел[39] – со светом, а Линда быстро выучила свою роль и не пропустила ни одной репетиции.

– Нет, – ответил часовщик. – Женщины считают, что у механика весь дом забит моделями поездов.

– Так оно, скорее всего, и есть, – отметил Таниэль.

Было очень забавно, когда я сказала: «Начинается снег», и мне на голову посыпались самодельные конфетти, а сверху была видна рука Эндрю, который раскидывал их горстями. «Это не индюшка, а кондор!» – сказал Эндрю и принялся размахивать руками, изображая крылья и корча рожи. От смеха я не могла вымолвить ни слова. «Индюшке» полагалась реплика: «Слабеющее дыхание юной девы несет смерть!» – но вместо нее стояла мертвая тишина!

– Ко мне это не относится. У меня на чердаке хранятся в основном механические груши. Хотя должен согласиться, что, по большому счету, это то же самое.

Мы ходили к тете Мэдж на чай, и она сунула нам пакетик с шестипенсовыми монетами. Мы стали отказываться, но она шепнула: «Я их стащила! Специально для вас стащила!» Тетя Мэдж чуть не задушила нас поцелуями. Когда мы вернулись домой, Эндрю набрал зеленых веток для декораций и спросил у мамы, можно ли взять ее плащ с капюшоном для костюма палача. На следующий вечер мы играли свою пьесу.

– Но почему груши?



Часовщик пожал плечами:

Остров Уайт

– Мой старый учитель увлекался ботаникой, поэтому много лет назад я сделал для него такую грушу в подарок на день рождения, а потом не мог остановиться. Это вроде как делать оригами в виде лебедей.

Таниэль перевел взгляд на солонку, немного обеспокоенный тем, что слово «оригами», по-видимому, должно быть ему известно.

Папа заказал себе летучих белок[40] и пообещал, что весной нам возьмут щенка. Но если маме с папой придется на некоторое время уехать за границу, с этим возникнут проблемы. Я уверена, что папе это необходимо, у него опять болит глаз. Бедный папа, у него шла носом кровь и вместе с ней вышел кусок пересаженной кожи.

– Каких лебедей? – спросил он наконец.

– Вы не?.. – часовщик сделал лебедя из бумажной салфетки и осторожно подвинул его к Таниэлю, чтобы тот разобрал фигурку и понял, как она делается. Принесли чай, но Таниэль был занят изготовлением своего лебедя. Правда, у него получилось нечто, больше напоминавшее утку. Часовщик рассмеялся, приоткрыл окно и пустил обеих бумажных птичек плавать в луже, чтобы те присоединились к насторожившимся цаплям.

Мне выделили прелестную комнатку на чердаке, и я каждый вечер смотрю в телескоп, который мне дал папа. Довольно долго наблюдала за тремя фазанами.

– О! – воскликнул часовщик и, наклонившись вперед, поймал скомканную газету, которая в противном случае попала бы в Таниэля. Он сделал это не торопясь, как будто подхватив в воздухе маленького паучка, и Таниэль не сразу понял, откуда она прилетела, пока не заметил стоящего в дверях мальчишку.



Паренек смотрел на Таниэля не отрываясь. Он был одет так же, как мужчины на крыльце, – в традиционное платье унылого цвета, с засученными рукавами, но выглядел при этом иначе. Взрослые мужчины имели угрюмый вид, у мальчика же взгляд казался застывшим, лишенным всякого выражения. По спине у Таниэля пробежали мурашки. Ему приходилось видеть такой мертвенный блеск в плоских глазах щуки, вывешенной перед входом в рыбную лавку. Мальчик медленно рвал пальцами следующую газету, у него выходили ровные, одинаковые по длине полосы.

Среда, возвращение в школу

– Ты промахнулся, – сказал часовщик.

Мне надо сделать огромное количество уроков. Я слушала выступление мистера Туми на староанглийском. Какой зычный голос! Надо выучить наизусть. И еще большой кусок из Шекспира. На самом деле мне даже нравится – про Оберона, который поссорился с королевой.

Мальчишка огрызнулся в ответ по-японски. Таниэль не понял, что он сказал, но видел, что слова сопровождались резким кивком в его сторону.

– Это Англия. Здесь живет множество иностранцев. Мне кажется, тебя искал твой отец, шел бы ты к нему, Юки-кун.

– Юки-сан.

1961

– Тебе всего пятнадцать. Лучше не торопись становиться взрослым – тебе ведь тогда не спустят и половины из того, что ты вытворяешь, – сказал часовщик. Таким тоном мог бы говорить школьный учитель: строгое внушение, высказанное нарочито спокойным голосом. Это заставило Таниэля взглянуть на Мори по-новому: он раньше полагал, что тот молод, но теперь понял, что японец гораздо старше.

Май, Аппер-Чайн

Парень швырнул в них еще один комок из рваной газетной бумаги, но промахнулся, попав в крышку старого фортепьяно; плохо закрепленная крышка с грохотом захлопнулась, струны инструмента отозвались окрашенным в красное гулом. В нем слышалась гармония, несмотря на мешавший сквозняк. Затем раздвижную дверь с резким стуком швырнуло к стене и обратно, и мальчишка исчез. Другие посетители, сидевшие за столиками, замолчали; в комнате надолго повисла тишина. Таниэль заметил, что все они были белые, этот район не имел ничего общего с китайским кварталом, вроде того, что в Лаймхаусе. Люди пришли сюда как на ярмарку, и в их молчании не было неловкости, скорее, раздражение, как если бы актеры посреди спектакля, забыв о своих ролях, перешли к перебранке между собой. Наконец, сидевшая через два столика от них женщина громко высказала пожелание, чтобы местные не выносили свои распри на публику.

Получила очень веселое письмо от Эндрю. Он пишет, что ваяет статую под названием «Изабелла на водопое». Вчера мне написали мама с папой, сообщили новости. Папа собирается купить лодку. Они на месяц уезжают в Венецию. Я огорчилась, но потом вспомнила, что у нас есть девочки-интерны, которые по два года не видят своих родителей.

– Это ведь так не похоже на наших, всегда спокойных и никогда не устраивающих взрывов, – пробормотал Таниэль, достаточно громко, чтобы она его услышала. Таниэль с удовольствием заметил, что часовщик перевел глаза на чашку с чаем.

– Из-за чего этот мальчик был так зол? – уже тише спросил он.

За карту по географии мне поставили А[41]. Я очень долго над ней сидела, но сейчас довольна.

– Он целился в меня, – объяснил часовщик. С этими словами он подошел к фортепьяно, снял с него бумажный комок и снова поднял крышку. – Эти люди снаружи, по-особому одетые, – националисты, они хотят, чтобы японцы выглядели и вели себя как японцы; мальчик принимает их идеи ближе к сердцу, чем остальные. Простите и не обращайте внимания.

Пора бежать. Возможно, все плохо потому, что сегодня тринадцатое число.

– Вчера меня чуть не взорвали, швыряние газетой я как-нибудь переживу.

Несколько клавиш в центре утратили накладки из слоновой кости, но остальные были так отполированы, что в них отражалась цепочка часов Мори. По-видимому, часовщик что-то заметил, так как откинул верхнюю крышку и заглянул внутрь инструмента. С легким скрипом он повернул один из болтов, натягивающих струны. Вместо гула теперь раздались странные резкие звуки. Таниэль обхватил руками чашку; манипуляции Мори были ему не вполне понятны, однако он чувствовал, что, если начать спрашивать об инструменте, вся его история с музыкой выплывет наружу. Часовщик вернулся на свое место.

– С вами все в порядке? – спросил он. – Вы побледнели.

– Я просто думал, что было бы, если бы я смог зарабатывать на жизнь каким-нибудь иным занятием, – ответил Таниэль, до боли сжимая пальцами горячую чашку.

– Почему вы этого не делаете?

– Нет денег.

– Простите. Кажется, такое случается довольно часто.

– Кажется? – повторил, снова посмотрев на него, Таниэль.

Часовщик неловко помотал головой.

– Я двоюродный брат лорда Мори, мое детство прошло в замке. Потом я стал помощником министра, так что… да, – сказал он и затем, после небольшой паузы, добавил: – Я закажу чай.

Таниэль поставил чашку на стол.

– Тогда объясните мне, бога ради, почему вам требуется квартирант; разве вы не в состоянии платить за дом самостоятельно?

– Дело не в этом. Мне просто одиноко, – сказал, Мори, отхлебнув из чашки.

Таниэль едва не сказал, что тоже чувствует себя одиноким, однако вовремя спохватился.

– А что случилось с министром?

Часовщик медленно сморгнул, казалось, что он слышит сразу двух человек, говорящих ему что-то одновременно, и ему трудно соотнести произносимые ими слова с каждым из них по отдельности; при этом люди вокруг них по-прежнему переговаривались очень тихо, еще не успев прийти в себя после выходки странного мальчика.

– Ничего. Он сейчас ведет переговоры в Китае. Я просто предпочитаю занятия механикой государственной службе. Вы говорили мне, чем вы сейчас занимаетесь? – спросил он после некоторого колебания.

– Я телеграфист в Хоум-офисе.

– Ну что ж, ставлю гинею на то, что скоро вы получите должность повыше.

– Почему вы так думаете?

– Сколько вам лет, я думаю, около двадцати пяти? Люди редко продолжают до конца жизни заниматься тем же, что они делали в двадцатипятилетнем возрасте.

– Идет, – пожал плечами Таниэль. – Гинея мне пригодится.

VI

Хаги, апрель 1871 года

Хотя Хаги, если судить по широте, расположен лишь слегка южнее Токио, климат здесь ощутимо теплее, чем в столице; тут выращивают растения, каких не встретишь на севере, и, когда коляска преодолела последний поворот горной дороги, Ито сквозь проем в стене, починкой которой были заняты рабочие, увидел желтые цветы, качающиеся на ветвях в замковом саду. Затем сад скрылся за старыми стенами, и они проехали еще несколько сот ярдов по улице, почтительно миновав ворота замка. Ито велел вознице остановиться рядом с воротами, но не удивился, что тот не подчинился. Вместо этого они остановились на обочине широкой дороги, прямо перед рынком. Здесь ничего не изменилось с тех пор, как он мальчиком покинул эти места.

Он вышел из коляски, радуясь возможности пройтись и расправить одеревеневшие от долгого сидения мышцы; нагретый воздух пах летом и пыльцой растений. Пятьсот миль дороги, которые ему пришлось проделать всего за четверо суток, доставили ему гораздо больше неудобств, нежели блаженная глупость возницы. Новые сотрудники Британской миссии вечно задавали один и тот же вопрос: где, черт возьми, железная дорога? Он убеждал их, что правительство прилагает все усилия, но на самом деле даже сообщение между Токио и Йокогамой откроется только в будущем году, хотя расстояние между ними просто смешное. Если же говорить о продолжении железной дороги до крайнего юга, то это дело весьма отдаленного будущего. Он вытянул руки вперед, как будто желая поторопить это будущее, или, по крайней мере, позаботиться о том, чтобы не заработать артрит в возрасте тридцати одного года.

Он посмотрел на свои руки, и его поразил их вялый, болезненный вид. Таким же был вид у троих его помощников. Местное солнце честно высвечивало все морщинки и складки кожи, которые вежливо маскировали токийские туманы.

– Господин Ито? – поинтересовался остановившийся рядом с ними мужчина. В отличие от Ито и его помощников он буквально светился здоровьем. У него была золотистая кожа и шелковистые волосы, забранные сзади в конский хвост, а строго традиционная одежда, если не считать прикрепленных к поясу карманных часов, казалась удобной и защищающей от жары.

– Меня послали за вами из замка. Меня зовут Кэйта Мори, – представился он.

Услышав имя Мори, Ито отвесил поклон. Человек поклонился в ответ, хоть в этом и не было необходимости. Отец Ито был книготорговцем, а члены семьи Мори – рыцари. Притом хорошо информированные рыцари.

Мартынов расхаживал по комнатам и диктовал Максюте:

– Но я ведь никого не предупреждал о своем прибытии, – озадаченно произнес Ито. – Мы собирались остановиться в гостинице на улице Камигокен.

— Три банковки медные, в них денег… семьдесят шесть рублей сорок копеек…

– Вы не можете останавливаться в гостинице, когда у нас пустует восемьдесят комнат, – улыбаясь, ответил Мори.

При этом главный сыщик сунул себе в карман взятую со стола пачку мелких купюр. Покосился на питерцев и сказал:

– Это очень любезно с вашей стороны, господин, – сказал Ито, задаваясь вопросом, кто из его окружения их выдал. По правде говоря, это мог быть любой из них. Не одни лишь возницы испытывают благоговение перед знатными домами.

— Должен же я из чего-то наградные выдать своим людям.

– Ну что вы. Пойдемте, я покажу вам дорогу.

Отвернулся и продолжил:

Ито пошел с ним рядом. Один из его помощников, шедший позади них, прошептал по-английски:

— Костяшек для банковки двадцать три штуки. Курительных лампочек… Тарногурский, сколько там лампочек?

– Их кто-то предупредил. В противном случае лорд Такахиро ни за что не проявил бы такую щедрость по отношению к государственным служащим.

— Девятнадцать, ваше высокоблагородие[31].

Мори оглянулся.

— Пиши: девятнадцать. И два фунта опиума-сырца. Хотя нет, исправь на один. А это что в бутылях? Попробую… О, ханшин, самый лучший, из чумизы. Раз, два… семь четвертей. Одну заберите в отделение, пригодится.

– Он проявил предусмотрительность, полагая, что, если министр внутренних дел является без уведомления, цель его визита, скорее всего, чрезвычайно важна и безотлагательна, – он говорил по-английски с британским акцентом.

Все, к кому он обращался, замерли, глядя на него в замешательстве.

Надзиратель усердно строчил в блокноте. Во всем обыске Лыкову чудилось что-то ненастоящее. Словно владивостокские сыщики разыгрывали перед приезжими спектакль. Окончательно статский советник понял, что происходит, когда китаец-десятник протянул Мартынову лист бумаги.

– Простите меня, господин, – промямлил оконфузившийся помощник. – Я не хотел вас оскорбить.

— Еще два? — спросил тот, глянув в записи, и китаец молча кивнул.

– Не волнуйтесь, я на вас не в обиде, – успокоил его Мори.

Тут Максюта ушел в соседнюю комнату. Лыков бесцеремонно отобрал бумагу у главного сыщика и помахал ей в воздухе:

Ито пристальнее всмотрелся в него. Сначала ему показалось, что Мори намного моложе, но теперь он понял, что они оба примерно одного возраста. В октябре Ито исполнится тридцать, и совсем недавно он предавался грусти, обнаружив в шевелюре первые седые волоски. У Мори не было седины в волосах.

— Агентура донесла? Или господин подполковник распорядился?

– Так, значит… в замке теперь говорят по-английски? – спросил он. – Когда я здесь жил, это было просто неслыханно.

По затравленному взгляду Мартынова он понял, что попал в точку, но решил убедиться в этом наверняка:

– Это и сейчас запрещено. Но мне нравится говорить по-английски.

— Это те, кто не платит дань?

— Ваше высокородие, прошу вас обратить этот вопрос к господину полицмейстеру.

Дорога, ведущая к воротам замка, была запружена людьми, и Ито забеспокоился, что его и без того пыльный костюм помнется в толпе, однако возчики, дворники, рыночные торговки и прочий люд расступались, расчищая перед ними дорогу. Продавец яблок не замечал их, пока они не оказались всего в нескольких футах от него, и, внезапно поняв, рядом с кем он находится, в ужасе бросился на колени и прижался лбом к пыльной мостовой. Этот жест явно был обращен к Мори и не имел никакого отношения к Ито и его компаньонам.

Алексей Николаевич махнул рукой Азвестопуло и молча вышел на улицу. Там воздух был ненамного чище, чем в притоне…

– Встань, – ласково обратился к нему Мори, и тот, еще раз униженно попросив прощения, поспешил прочь, сжавшись и стараясь стать незаметным.

— Фу… Как они тут дышат?



Грек выглядел расстроенным:

К замку Хаги вел короткий мост. Пока Ито рос, замок всегда был у него перед глазами, но с годами память о нем затуманилась. Теперь замок вновь предстал перед ним во всем своем великолепии. На фоне ярко-голубого неба резко вырисовывалась его черно-белая громада. Замок стоял на поднимавшемся от реки двадцатифутовом основании, и его стены нависали над городом. Сам замок представлял собой нагромождение из построек, возводившихся на протяжении многих десятилетий и сросшихся в единое целое. Мори провел их через черные ворота. Ито замедлил шаг. Ему никогда раньше не приходилось бывать в замке: люди незнатные, не имеющие отношения к семейству Мори и не состоящие у них на службе, сюда не допускались.

— Я правильно вас понял?

С огромного вишневого дерева опадали белые лепестки, ветер подхватывал их и вихрем кружил по вымощенной каменными плитами мостовой. Листья были с коричневатой кромкой, уже привядшие, чего никак нельзя было сказать о свеженьких, с яблочным румянцем на щеках, снующих во все стороны девушках-служанках, которые, сложив ладони, не поднимали скромно потупленных глаз, даже если навстречу им попадалась группа восторженно кланяющихся молодых людей. Если бы Кэйта Мори сказал им сейчас, что в ворота вставлены сделанные искусным мастером линзы, через которые посетители могут увидеть прошлое, Ито бы ему поверил. Люди и здания вокруг него выглядели так же, как, наверное, выглядели сотни лет тому назад.

– Лорд Такахиро сейчас занят, – сказал Мори, ушедший немного вперед и теперь ожидавший их у входа в главное здание. – Но если вы изволите последовать за мной, я покажу вам, где можно подождать аудиенции.

— Правильно. Все это была театральная постановка для приезжих. Банковки, опиум — настоящие. Только облава липовая. Потому как в соседнем доме все то же самое. И по всей улице так. И по другим не лучше. Но они платят ясак подполковнику Ледингу, и к ним полиция не ходит. А к тем, кто жмотится, посылают Мартынова. И нас, дураков, в придачу.

– Благодарю вас, – ответил Ито. Он сомневался, что лорд Такахиро и в самом деле занят. Аристократы, имея дело с государственными служащими, часто изображали занятость. Ито полжизни провел в ожидании в приемных и прихожих, терпение было тут залогом успеха. И время ожидания следовало всегда учитывать, планируя встречу со знатным человеком.

Не прощаясь и не объясняясь, питерцы отправились к себе в гостиницу. На душе у обоих было тошно. Однако вскоре Азвестопуло начал хорохориться:

Мори пошел впереди, показывая дорогу. Деревянные полы тихо заскрипели у них под ногами. Ито поморщился. Он терпеть не мог соловьиные полы. Название намекало на то, что они будут петь и чирикать, но в реальности издаваемые ими звуки были ужасны. Мори шел бесшумно, и Ито старался ступать след в след, но тщетно. Над их головами высились два яруса галерей, развешанные на них шелковые полотнища трепетали на сквозняке. Сам зал поражал пустотой, в нем гуляло эхо.

— Ну и чего тут нового? Будто в других городах не так.

— У Блажкова в Ростове иначе. И в Иркутске, и в Семипалатинске.

Пройдя через раздвижные двери, они двинулись по длинному коридору. Вдоль его стен были выставлены рыцарские доспехи. Ито насчитал десять. Последний, десятый панцирь хранил на себе следы пуль.

— Да? А в Киеве как? В Одессе? В Могилеве?

– Это осталось после войны? – спросил он.

Коллежский асессор назвал города с самыми продажными полицейскими. Его начальнику нечего было ответить, и он со зла выругался.

– Да, – ответил Мори, не глядя. – Большинство рыцарей из нашей семьи сражались за императора. Это их доспехи.

На следующее утро, позавтракав, командированные отправились все на ту же Комаровскую. Курившие у входа надзиратели, завидев их, почему-то тут же скрылись внутри. Питерцы почувствовали недоброе. Они прошли в кабинет Мартынова. Навстречу им поднялся бледный Сергей Исаевич. Он зачем-то вытянул руки по швам и доложил, запинаясь:

Они прошли в комнату, где для них был приготовлен чай; из окна открывался великолепный вид на сады. Отсюда было видно, как сильно обветшала старая стена. Она уже давно нуждалась в ремонте, не случайно при въезде в город они заметили возившихся возле стен рабочих. Мори лично прислуживал им и подавал чай.

— Ваше высокородие! Арестованный вчера Малясов час назад убит при попытке к бегству.

— Что?

Лыков поискал стул, нашел его и сел, борясь с душившим его гневом. Досчитал до десяти и поднял глаза на коллежского регистратора:

– Я уверен, служанки справятся с этим сами, – сказал Ито, чувствуя неловкость.

— Как это случилось? И кто стрелял?

— Сию минуту их допрашивает господин подполковник…

Мори приподнял голову от чайника.

— Допрашивает или инструктирует, что отвечать мне?

Мартынов побелел еще больше и начал заикаться: