Бани упоминаются уже в самых древних русских памятниках. Тот самый Вещий Олег в 907 году требовал, чтобы в Царьграде русским послам и купцам предоставили «творять… мовь, елико хотять»[169], и «мовь» здесь означает как раз мытье в бане[170]. Сама же баня называлась «мыльня» – чаще всего она упоминается в житиях. Например, в «Повести о Петре и Февронии» (XVI в.) раненого князя моют в бане. При этом после мытья люди обязательно надевали чистое белье, ибо, как сказано в «Вертограде» (XVII в.), «чистое мытие и частое переменяние платия вшам множитися не дает»[171].

В Средние века Русь уже была государством православным, что накладывало отпечаток на представления ее народа о чистоте. Банный день проводили в субботу: все обязательно мылись в бане, чтобы воскресным утром отправиться в церковь чистыми. Конечно, мылись люди не только по субботам, но и в другие дни – отсюда, например, Чистый четверг в последнюю неделю перед Пасхой. Еще топили баню для тех, кто вернулся с дороги или заболел.

Для мытья русские не только придумали отдельное помещение – баню, но и приспособили совсем неожиданную вещь – обычную печь! Да, в ней не только готовили: когда она немного остывала, хозяйки чистили ее от золы, сажи и угля, устилали соломой, заваривали веники, готовили «шампуни» из яичных растворов, ну а потом залезали внутрь. В печь легко помещались два взрослых человека – с кадушками, вениками, заваренными травами и всем прочим. Затопить баню – дело гораздо более сложное, чем подготовить к такому же занятию печь, так что мылись наши предки часто, а не только по субботам и некоторым четвергам.

Кроме того, в средневековой Руси во всех избах были еще и рукомойники: археологи очень часто находят от них керамические (или металлические, если дом богатый) фрагменты. Вода из таких рукомойников лилась прямо на руки – и в этом кроется еще одно большое различие в гигиенических привычках славян и европейцев (оно к тому же сохранилось по сей день!). Европейцы один раз наполняли лохань и мылись в ней всей семьей, а русские использовали проточную воду, выливая грязную после каждого человека.



Крестьянские дети зимой в избе, литография Шерер, Набгольц и Ko. в Москве, 1884.

Покровский, Егор. Физическое воспитание детей у разных народов, преимущественно России: Материалы для медико-антропологического исследования Е. А. Покровского, 1884. / Wikimedia Commons



Такая любовь русских к гигиене объясняется очень древними воззрениями на тело. Для них оно не было чем-то греховным – скорее божественным. Мать Сыра Земля воспринималась как тело женщины, а тело женщины, в свою очередь, как нечто божественное – прообраз Вселенной; через него осуществлялась связь с высшими силами.

Но вернемся к баням.

Русские бани – это то, что в первую очередь удивляло и возмущало иностранных путешественников. Вот что писал в 1661 году барон Августин Мейерберг (1612–1688), посол римского императора Леопольда к царю Алексею Михайловичу:

В общественных банях бывают в большом числе и женщины простого звания; но хотя моются там отдельно от мужчин за перегородкой, однако ж совсем нагие входят в одну дверь с ними, а если которой-нибудь придет такая охота, она остановится на ее пороге, да и не стыдится разговаривать при посторонних с мужем, который моется, с самою вздорною болтовнею. Да даже и сами они, вызвавши кровь таким же, как и мужья их, сеченьем и хлестаньем к самой коже, тоже бегут к ближней реке, смешавшись с мужчинами и нисколько не считая за важность выставлять их нахальным взглядам свою наготу, возбуждающую любострастие[172].


Банная нагота русских возмущала и чеха Бернгарда Таннера, побывавшего в Москве в 1678 году:

В Москве я видел две бани – одну отдельную на р. Москве, другую в Белом городе на р. Неглинной. Как везде, так точно и здесь они ведут себя неблагородно, даже еще хуже. Ради любопытства некоторые из нас захотели посмотреть на нее и по принятому у нас обыкновению пришли покрытыми, думая, что здесь моются так же, как и в наших краях, но с первого же шага заметили разницу: дверь, увидели мы, отворена, окна не заперты, но в бане было все-таки очень жарко. Как завидели москвитяне нас покрытыми, – сами они безо всякого стыда были голы совершенно – так и разразились хохотом.


То есть русские люди захохотали, увидев, что иностранцы пришли в парилку одетыми. Европейцы даже ванны принимали в рубахах, причем такая привычка бытовала и в XIX веке!

Прислуги тут нет, банщика и цирюльника тоже; кому надо воды, тот должен был сам спускаться к реке. Мы побыли там немного и ушли сухими, как пришли, поглядев на их способ мыться, как они вместо того, чтобы тереться, начали хлестать себя прутьями, орать, окачиваться холодной водой да, сверх того, при детях выделывать непристойные телодвижения. Нам стало противно, мы со смехом и вышли. Так же моются, видели мы, и женщины и тоже голыми бегают взад и вперед, не стесняясь[173].


Ту же картину в 1669 году рисовал в своих заметках и голландец Ян Стрюйс (1630–1694):

Общественными банями пользуются мужчины и женщины, молодые и старые, без различия. Раздевшись догола, все входят в одну дверь, прикрывая иногда свой срам не чем иным, как пучками высушенных березовых веток, которыми растирают тело, предварительно побрызгав на него водой, что происходит, когда они парятся на скамейках. ‹…› Итак, мужчины и женщины, молодые и старые, выбегают без стыда и страха из бани, так что их каждый может увидеть[174].


Церковь и власти, конечно же, такого поведения не одобряли. Уже в 1551 году постановлением «Стоглава» было запрещено совместное мытье мужчин и женщин – якобы потому, что Ивана Грозного крайне возмущала столь неприличная традиция. Тогда в городских банях стали организовывать по две раздевальни, но сами бани оставались общими. Привычку к совместному мытью в бане было не так просто искоренить.

Немецкий историк Адам Олеарий (1599–1671), путешествуя по России, специально отправился подглядеть за «варварским» мытьем русских:

В Астрахани я, чтобы видеть лично, как они моются, незамеченным образом отправился в их баню. Баня была разгорожена бревнами, чтобы мужчины и женщины могли сидеть отдельно. Однако входили и выходили они через одну и ту же дверь, притом без передников; только некоторые держали спереди березовый веник до тех пор, пока не усаживались на место. Иные не делали и этого. Женщины иногда выходили без стеснения голые – поговорить со своими мужьями[175].


Спустя 200 лет искоренить совместное мытье в общественных банях взялась уже Екатерина II – но, судя по всему, эта привычка продержалась вплоть до начала XIX века.

По словам Стрюйса, иностранцы, слишком смущенные русскими банными традициями, «выпросили» для себя отдельные бани, чтобы там могли мыться только они сами:

Эти бани совершенно иные во всех отношениях, потому что чисты, опрятны и хорошо пахнут, так как каждый приносит с собою трав, которыми, купаясь, окуривает себя и наполняет приятным запахом весь дом. По выходе из ванны вступаешь в комнатки, где с большим удобством вытираешься и обсыхаешь. Затем приносят вам или меду, или другого какого-нибудь напитка[176].


Впрочем, при взгляде на европейские средневековые литографии становится удивительно, что же так возмущало иностранных путешественников. На этих изображениях мужчины и женщины в европейских банях моются точно так же – все вместе!

Вот только царит в них подлинный разврат: играет музыка, вино льется рекой, обнаженные красавицы не только моют посетителей, но и приносят еду и напитки прямо в деревянные купели… То есть, в отличие от Руси, в Европе XV века горожане ходили в баню вовсе не мыться, а приятно провести время с девушками. Причем, похоже, с такой целью они посещали общественные бани столь же часто, как современные горожане посещают обычные рестораны[177]. То есть иностранные путешественники часто видели в совместном мытье русских привычный им «банный разврат», русским баням не свойственный!

Возможно, именно совместное мытье с раннего возраста привело к тому, что на Руси не было порнографии как таковой. Мужчины и женщины регулярно видели друг друга обнаженными и не воспринимали это как что-то неприличное.

Такая традиция сохранялась еще очень долго. Вот что писал Шарль Масcон де Бламон (1761–1807), служивший в России уже в XVIII веке:



Сцена в бане, средневековая миниатюра, XV век.

Wikimedia Commons



«Немытая» ЕвропаТо, что средневековые европейцы пренебрегали гигиеной, – популярный миф: мыться они перестали уже в Новое время. В конце XVI века в Европе общественные бани действительно резко вышли из моды: в Вене, где на начало столетия была 21 баня, их осталось лишь 7[178]. Этому способствовало два обстоятельства, и сложно сказать, какое ударило по баням сильнее. Во-первых, по региону стремительно распространялся завезенный конкистадорами сифилис, который в ту эпоху был неизлечим; причем считалось, что он передается через воду. Во-вторых, из-за того, что в Европе почти не осталось лесов, в конце XVI века цены на дрова подскочили до небес, так что владельцы бань уже не могли позволить себе дровяное отопление. На Руси исторически в банях просто мылись – сифилису тут было негде разгуляться, да и дров тут хватало.


…В Петербурге бани и купальни разделены для обоих полов перегородкой, но многие старые женщины всегда предпочитают вмешиваться в толпу мужчин; да, кроме того, вымывшись в бане, и мужчины и женщины выбегают голышом и вместе бегут окунуться в протекающей сзади бани реке. ‹…› В деревне устройство бань старинное, то есть там все полы и возрасты моются вместе, и семья, состоящая из сорокалетнего отца, тридцатипятилетней матери, двадцатилетнего сына и пятнадцатилетней дочери, ходит в баню, и члены ее взаимно моют и парят друг друга в состоянии невинности первых человеков.


Француз очень точно подметил:

…Вовсе не эти бани доводят народ до распутства, наоборот, они, несомненно, очень полезны для него. Сердце русского юноши не трепещет и кровь не кипит при мысли о формирующейся груди. Ему нечего вздыхать о тайных, неведомых прелестях – он уже с детства все видел и все знает. Никогда молодая русская девушка не краснеет от любопытства или от нескромной мысли, от мужа она не узнает ничего для себя нового…
И надо сказать правду, насколько непристойно держатся женщины, настолько же девушки сдержанны и скромны. В них от природы заложены задатки глубоких и нежных чувств[179].


Де Бламон подметил и другую важную деталь: русские банщицы просто мыли мужчин «тщательно и с полным равнодушием»[180], тогда как в той же Европе банщицы оказывали и услуги другого рода. Там «банщица» была синонимом дамы легкого поведения, а «сын банщицы» – оскорблением[181].

Гигиена и санитария

В XIX веке некоторые историки считали, что на Руси в быту царила вопиющая антисанитария. Однако в то же время доктор медицины Николай Богоявленский (1844–1890) провел собственное исследование, где опроверг такую точку зрения. Он изучил множество памятников древнерусского изобразительного искусства и письменности: просмотрел огромное количество летописных сводов, несколько десятков житий синодиков и проанализировал в итоге около 10 тысяч миниатюр.

Исследователь пришел к выводу, что наши предки еще с давних времен интуитивно следовали верным практикам в области гигиены и санитарии. Некоторые санитарно-гигиенические новшества они и вовсе внедрили в жизнь раньше соседей, например: употребление пищи за столом с помощью приборов; мощение улиц; использование водопровода и канализации.

«Черная смерть»К XIV веку численность населения в Европе резко возросла[182]. Демографический взрыв привел к дикому перенаселению и в результате – к нехватке продовольствия, так что весь континент погрузился в голод. Недоедание открыло дорогу инфекциям, в том числе и знаменитой пандемии чумы 1346–1350 годов. Из-за перенаселенности, огромной плотности городского населения и ужасной гигиены «черная смерть» в Европе спровоцировала настоящую катастрофу. По некоторым подсчетам, от эпидемии там погибла примерно треть населения: 20–25 миллионов человек[183].


Четыре всадника Апокалипсиса, гравюра, ок. 1498. Слева направо: Смерть, Голод, Война и Чума.

The Metropolitan Museum of Art



В 1357 году чума проникла и на Русь, но катастрофой не стала – даже в самые тяжелые для страны моры XVII века. Петр Петрей де Ерлезунда писал, что «моровая язва» чаще появлялась на границах, чем во внутренних областях[184], – как раз из-за меньшей плотности населения и лучших традиций гигиены.


По словам Богоявленского, санитарное благоустройство городов было на высоком уровне уже в средневековом Новгороде: «“Торговище” регулярно очищалось от мусора и “коневьего кала”. Мощение улиц и площадей там проводилось уже в XII веке»[185]. Для сравнения: Лондон начали мостить лишь в первой четверти XV века.



Рынок в Нижнем Новгороде, картина П. Верещагина, 1872.

© Нижегородский государственный художественный музей, изображение 2024



Водопровод и канализацию русский народ освоил в ранний период Киевской Руси, а в Средние века эти системы «с деревянными и гончарными трубами» работали в городах Новгородской земли. Во второй четверти XVII века свинцовый водопровод появился в Московском Кремле, а на миниатюрах конца XVII века изображена труба, подающая воду в монастырскую кухню[186].

Первая сливная труба в Москве датируется 1367 годом, она вела из центра Кремля до Москвы-реки. Париж в то время был зловонным рассадником болезней: функции канализации там выполняли канавы, по которым и стекали отходы жизнедеятельности.

Искусство дистилляции русские освоили еще в XII веке, поскольку знали, что мутную речную воду пить нельзя: она причиняет «болесть и пакость во чреве»[187]. На высоком уровне была и личная гигиена. Представители привилегированных слоев общества в XVI–XVII веках полоскали рот ароматической водой, а зубы протирали влажным или сухим «платом». Соблюдали чистоту и простые люди:

В деревнях в зимнее время крестьяне держат вместе с собою разную мелкую скотину ‹…› оттого у них и дурной запах. Но для русских это благовонный бизам, что привозят из Индии и Китая; однако ж свое платье держат они очень чисто: от него совсем нет дурного запаха[188].


Стирку русские летописи упоминают с XI века: белье очищали золой, глиной, специальными растениями. По словам Богоявленского, лечебники XVI века особо отмечали некую травку, от которой «пена… исходит аки от мыла»[189]. Само же мыло было в употреблении у более зажиточных людей, и лучшее, по словам Петра Петрея де Ерлезунды, варили в Костроме[190]. Костромское «духовитое» мыло продавали даже за границу. Богатым, помимо русского, было доступно и импортное мыло: «грецкое», «гишпанское», «индейское»[191].

И конечно же, указания по поводу гигиены и санитарии давал «Домострой», притом с излишне дотошными подробностями. В книге описывалось, как надо чистить, проветривать и хранить белье, одежду, меха, обувь, как мыть, скрести, полоскать и сушить посуду и многое другое.

Менструация

Согласитесь, это странно, что совершенно естественное состояние, которое регулярно переживает половина человечества, до сих пор вызывает такую неловкость, что о нем даже неприлично говорить прямо. Тема менструации табуирована и сегодня, причем не только в русской, но и в большинстве других культур. В России ее принято называть «критические дни», «эти дни», «гости из Краснодара», в Финляндии – «брусничные дни» или «дни варенья», в Англии – «акулья неделя», в Германии – «красная армия», в Испании – «твои дьяволы». Всего около 5000 выражений в разных языках позволяют иносказательно, то есть не нарушая табу, сообщить о том, что у женщины началась менструация.

На Руси же менструацию считали временем расцвета женской силы и магии. Славяне называли ее «цвет», «женский цвет», «краски», «красный король», а о девушке или женщине говорили, что она «цветет»[192]. Некоторые филологи считают, что выражение «красны девки» тоже связано с менструацией, а вовсе не с красотой, и означает половозрелых девушек, у которых уже наступили месячные – иными словами, которые готовы к браку.

При первой менструации – например, в селе Тырново Рязанской губернии, где сохранялся обычай женского сватовства, – девушку сажали на сани и возили с криками: «Поспела, поспела!»[193] В ряде губерний в гости к ней приходили женщины и плясали на ее рубашке, расстеленной на полу. Также был распространен обряд впрыгивания в поневу:

Обряд же надевания поневы совершается в день имянин девки, в присутствии всей родни ее. В это время имянинница становится обыкновенно на лавку и начинает ходить из одного угла в другой. Мать ее, держа в руках открытую поневу, следует за нею подле лавки и приговаривает: «Вскоци дитетко, вскоци милое»; а дочь каждый раз на такое приветствие сурово отвечает: «Хоцу вскоцу, хоцу не вскоцу». Но как вскочить в поневу – значит объявить себя невестою и дать право женихам за себя свататься; то никакая девка не заставляет долго за собою ухаживать, да и никакая не делает промаху в прыжке, влекущего за собою отсрочку в сватовстве до следующего году[194].


Кстати, понева предназначена в том числе и для того, чтобы скрывать следы «цветения». Только после начала менструаций девушка считалась невестой и могла посещать посиделки, причем в первый раз на входе она должна была показать парням свою юбку с кровавыми пятнами. Сегодня в такой ситуации ей бы захотелось сквозь землю провалиться, а на Руси народ ничего нечистого в женском «цветении» не видел!

Стоит, однако, заметить, что в исторических источниках женщина во время месячных описывается так: «погана стала», «грязная», «нечиста баба»[195]. Вот только источники эти были написаны монахами. С их точки зрения, месячные – это действительно нечто грязное, их ставили в вину в принципе всем женщинам. Во время этнографических экспедиций мы записали рассказ одного старого священника из села Санского; согласно ему, «месячным кровотечением, мол, Бог наказал Еву за первородный грех»[196]. Священники запрещали женщинам в «нечистые» дни посещать церковь, ходить на кладбище, мыть домашние иконы. Даже крестик требовали снимать![197]

В этой традиции запретов прячутся корни выражения «праздники», которым иногда обозначают менструацию. «Нечистой» женщине нельзя было делать очень много всего: квасить капусту, солить сало (все сгниет); ткать одежду, стирать ее (кто наденет ее, заболеет). Запрещалось участвовать и в значительной части сельскохозяйственных работ (урожай пропадет). Вот и получались незапланированные праздники!



Чарка меду (Боярыня), картина К. Е. Маковского, ок. 1890.

Донецкий республиканский художественный музей



Еще во время менструации женщина обязана была уступать дорогу любому встречному; не имела права стоять с кем-либо на одной половице, переходить одновременно с кем-то мост.

В селе Сасыкино (Рязанская область) рассказывали:

Одна женщина (дело было перед Рождеством), несмотря на месячные, испекла пироги. Семья у нее была большая – человек девять, и все сыновья. Вот ей говорили, что не ставь, а она поставила и испекла. И что же – у всех сынов и у мужа месячные пошли[198].


Что самое интересное, «нечистой» считалась любая женщина, в принципе имеющая месячные и способная родить. Только маленькие девочки и пожилые женщины считались «чистыми».

При менструации строго запрещалось ходить в баню: якобы в этот период женская природная сила настолько возрастала, что женщина могла невольно «испортить», «сглазить» тех, с кем будет мыться. Кроме того, ей запрещалось смотреть на обнаженных, и, даже переодевая собственного ребенка, ей следовало отворачиваться, чтоб не «испортить». По этой же причине она не могла и купаться с другими женщинами в реке.

Мыться женщине следовало тайком дома, в небольшом количестве воды, которую она набрала ложкой, принадлежащей одному из мужчин семьи. В этом заключался магический смысл: так делали, чтобы месячные не были тяжелыми и поскорее закончились. А чтобы они приходили регулярно, без задержек, женщины тщательно скрывали от посторонних свою одежду со следами крови. Ведь и сами они в эти дни уязвимы к колдовству!

Вместо прокладок женщины использовали подол рубахи или исподницы (нижней юбки): его продевали сзади между ног и закрепляли спереди на поясе. Благодаря поневе следов было не видно. Хотя иногда использовали и поглощающие материалы: мох, солому.

Женская силаЕсли в средневековой Европе женщина – это Ева, из-за греха которой люди были изгнаны из рая, то на Руси женщина – это в первую очередь мать, святая для каждого человека. Бытовало поверье, что у каждого человека три матери: мать, что родила, Мать Сыра Земля и Божья Мать – Богородица. В некоторых селах Рязанской губернии менструация воспринималась как явление, связанное со способностью женщины давать жизнь, а значит, тоже священное, божественное:
Бабка говорила, что это соки, в которых младенчик растет. Вот семечку-то посади – без воды не вырастет, так и младенчик без соков…[199]
Менструальная кровь считалась необычайно сильным магическим средством – средоточием женского естества и жизненной энергии. Чтобы увеличить урожай, растения поливали водой с «цветом», передавая им способность «цвести»[200]. Женской рубахой со следами месячных боролись с гусеницами – обмахивали ей капусту и лен. Использовали ее и в более страшных ситуациях:
Если пожар и женшчына имее на рубашке, обыдэ ў круг етот пожар, и он больше никуда нэ распространица[201].
В Славонии (восточная область современной Хорватии) муж, отправляясь на ярмарку, перешагивал через юбку жены со следами женского «цвета» – для удачи. Там же записан и другой интересный обычай: муж сам собирал первые после свадьбы месячные жены в чашу, а потом выливал под куст роз со словами: «Да здравствую я, жена, и да здравствуешь ты! Сколько капель, столько нам лет жить в согласии. Счастья нам и процветания!»[202]
Ну и, конечно, менструальная кровь была важнейшим, эффективнейшим магическим ингредиентом в любовной магии. Ее подмешивали в еду или питье, желая приворожить парня. Мать собирала и хранила кровь от первых месячных дочери, чтобы, выйдя замуж, она могла добиться власти над мужем и его любви. Если же потенциальный жених никак не проникался чувствами, заботливые матери могли пойти на запредельную хитрость: звали его в гости и угощали мясом, вымоченным в месячной крови дочери.
Иногда менструальная кровь служила и оружием: с помощью воды, где стирали белье со следами месячных, наводили порчу на хозяйство врага или соседа.


Глава 5. Кому на Руси жить было хорошо?



Русь была удивительно хорошим местом для жизни. Вплоть до набегов татаро-монголов здесь царил куда более мягкий и теплый климат, чем сейчас, а даров природы: грибов, ягод, зверья в лесах и рыбы в местных водах – хватало на всех. На русских землях, в отличие от западноевропейских, охота не была привилегией высших классов: ей предавались и самые простые люди. Ну а количество зверья в здешних лесах поражало иностранцев и в куда более позднюю эпоху: в XVII веке приехавший в Россию Яков Рейтенфельс с восхищением назвал эту страну «громадным зверинцем»[203]. Хотя, конечно, и на Руси жизнь была не вполне сказкой – по крайней мере, для некоторых слоев населения.



Отдых великого князя Владимира Мономаха после охоты, картина В. Васнецова, ок. 1896–1911.

Российская государственная библиотека



От холопа до князя: социальная лестница

Все население Руси делилось на зависимых, полузависимых и свободных, однако внутри каждой из этих категорий было и свое деление.



Рабы и холопы

Конечно, самая бесправная часть зависимого населения – рабы. По мнению некоторых историков, у славян рабства как такового не было. Историк Сергей Соловьев (1820–1879), например, писал:

Желание иметь рабов… бывает сильно, во-первых, у народов, у которых хозяйственные и общественные отправления сложны, роскошь развита; во-вторых, рабы нужны народам, хотя и диким, но воинственным, которые считают занятие войною и ее подобием, охотою за зверями единственно приличными для свободного человека, а все хлопоты домашние слагают на женщин и рабов; наконец, как ко всякому явлению, так и к явлению рабства посреди себя народ должен привыкнуть, для этого народ должен быть или образован и приобретать рабов посредством купли, или воинственен и приобретать их как добычу, или должен быть завоевателем в стране, которой прежние жители обратились в рабов[204].


Славяне же, по его мнению, были людьми мирными и трудолюбивыми, и оттого рабство у них оставалось в зачаточной – патриархальной – форме. Такие выводы подтверждают и письменные источники. В VI веке византийский император Флавий Маврикий Тиберий Август (539–602) в своем «Стратегиконе» писал о славянах и антах:

Пребывающих у них в плену они не держат в рабстве неопределенное время, как остальные племена, но, определив для них точный срок, предоставляют на их усмотрение: либо они пожелают вернуться домой за некий выкуп, либо останутся там как свободные люди и друзья[205].


Согласно другим источникам, славяне в V–VI веках вели беспощадные грабительские войны, в том числе ради захвата пленных. Византийский историк Прокопий Кесарийский (500–565) описывал один из подобных набегов:

Огромное полчище склавинов, напавшее на Иллирик, сотворило там неописуемые беды. ‹…› Проведя в таком разбое значительное время, они заполнили все дороги трупами и, поработив бессчетное множество [людей] и разграбив все, со всей добычей вернулись домой, причем никто им не препятствовал[206].


Если «Книга путей и государств» (IX в.) Ибн Хордадбеха отмечает, что русские купцы ввозили в страны Арабского халифата «меха бобра, меха черных лисиц и мечи»[207], то другой источник, известный среди востоковедов как «Анонимная записка о народах Восточной Европы» (IX в.), указывает на работорговлю как одну из основных статей доходов русов и называет основные места продажи рабов: Булгария и Хазария[208]. Ибн Фадлан отмечает:

А если прибудут (в Булгарию) русы или какие-нибудь другие [люди] из прочих племен с рабами, то царь (булгарский), право же, выбирает для себя из каждого десятка голов одну голову[209].


Невольников обменивали исключительно на серебро – арабские дирхемы, притом доля мужчин среди рабов, которых продавали на Восток, была в целом очень невелика[210].

Также рабов русы сбывали в Византии. В 948–952 годах Константин Багрянородный подробно описал путь, по которому их везли из Руси в Царьград. В конце XI века в Константинополе был специальный рынок, где русские торговали невольниками[211].

Раффельштеттенский таможенный устав (903–906), собрание таможенных правил Баварской восточной марки, упоминает русских купцов, которые платили подати: с продажи рабыни – тремисс, а с продажи раба – по сайге[212]. Таким образом, налог с рабыни превышал в два раза налог с раба: женщины стоили больше, поскольку могли рожать новых рабов[213]. Девушки как товар представляли для русов особую ценность, и именно поэтому термин «роба» (раба-женщина) появился раньше аналогичного термина для раба-мужчины[214]. Древнейшее же название невольника – челядин – обозначало раба-иноземца, военную добычу.



В X веке Русь переживала глубокий кризис, охвативший все стороны жизни общества: экономическую, социальную, военную и религиозную. А главными результатами кризиса стали принятие христианства как государственной религии в 988 году и изменение обычного права: был снят запрет на обращение в рабство соплеменников. Так появились холопы[215].

Холопов не защищали те законы, что распространялись на свободных людей. За убийство холопа назначался самый низкий штраф – 5 гривен (а за убийство «робы» (рабыни-иноземки) – 6 гривен; как видите, женщины и здесь «ценились» выше).

Свободный человек становился холопом в нескольких случаях:

• если в присутствии свидетеля продавал себя кому-то – хотя бы и за полгривны[216];

• если вступал в брак с кем-то из челяди;

• если поступал на службу тиуном (управляющим княжеским или боярским хозяйством) или ключником.



Торг в стране восточных славян, картина С. Иванова, 1909.

Севастопольский художественный музей им. М. П. Крошицкого



Пополнялись ряды холопов и за счет закупов. Впрочем, в исторической науке до сих пор нет однозначного определения термина «закуп». Некоторые считают, что это бедняк, который взял у землевладельца ссуду – хлебом ли, деньгами – и в результате стал от него зависим; теперь он обязан отработать долг либо погасить его[217]. Другие определяют закупа как свободного человека, нанявшегося выполнить конкретную работу за конкретные деньги, выплачиваемые авансом или по окончании договора. Таких людей еще называли рядовичами, от слова «ряд» – договор.

Закупа нельзя было продать, и он мог подать иск на хозяина. Если в результате его деятельности хозяину наносился ущерб (например, из-за небрежности закупа хозяйский скот оказался погублен), закуп оплачивал убытки. Если недовольный условиями закуп возвращал плату или заем, то он считался освобожденным от найма или долга[218].

Однако закуп мог легко стать полным («обельным») холопом, если совершал воровство или тайно убегал от хозяина.

С рабовладением на Руси домонгольского времени связан еще один малопонятный термин – «вдач». Большинство исследователей считают, что это разновидность закупа. Однако вот что любопытно: в письменных источниках «вдач» встречается только один раз, в документе XV века. Есть предположение, никакого вдача в XII веке не существовало: просто историки XIX века неверно истолковали текст[219].

В XII веке рабовладение стало доступным самым широким слоям населения. Свободный муж уже не мыслился без одного или нескольких рабов. А с XIV века положение рабов и рабынь ухудшилось: теперь хозяин волен был убить раба безо всяких последствий. И если раньше девушка, выйдя замуж за холопа, вместе с рожденными от него детьми сохраняла свободу, то теперь брак с холопом превращал ее в рабыню.

В XIV–XV веках Великий Новгород превратился в центр работорговли Северо-Восточной Руси: рыцарь из Фландрии Гильбер де Ланноа (1386–1462), побывавший там в 1413 году, сообщил об активной торговле женщинами в городе[220].

Рынок рабов активно пополняли ушкуйники – подобие викингских команд. Эти банды совершали набеги на быстроходных ладьях, грабили шведские, мордовские, татарские земли и даже русские поселения. Главной их добычей были рабы.

После образования Московского государства ситуация с рабовладением не изменилась. В середине XVII века Московию посетил Сирийский патриарх Макарий, и в свите его был православный священник Павел Алеппский, который оставил интересные описания России того времени. Среди бытовых зарисовок есть и описание того, как русские захватывали рабов:

При приближении… татар, они [московиты] тотчас хватают их караван, будут ли это мужчины, женщины, девочки или мальчики, уводят в свою страну и продают на рынке уничижения за десять, пятнадцать или двадцать пиастров. Поэтому у каждой богатой женщины бывает пятьдесят, шестьдесят (рабынь) и у каждого важного человека семьдесят, восемьдесят (рабов)[221].


В Московской Руси существовало целых восемь видов холопства:

1) наследственное;

2) полное;

3) докладное (для привилегированных холопов, в частности для управляющих поместьями);

4) долговое;

5) жилое, или договорное;

6) добровольное;

7) кабальное.

Ряды холопов последнего вида пополнялись военнопленными.

И вроде бы понятно, что холопам жилось несладко, однако, по словам историка-археографа Александра Зимина (1920–1980), специалиста по русскому средневековью, «во всей социальной структуре средневековой Руси нет более противоречивой категории населения, чем холопы»[222].

Холопы действительно явление уникальное: привычные нам бесправные земледельцы и дворовые слуги – это лишь одна из категорий подневольных людей. И они действительно считались самой угнетенной частью населения на Руси, но, в отличие от рабов античного мира, холопы могли быть посажены на землю и иметь в своем распоряжении участок.

С одной стороны, холопы не владели имуществом, их в любой момент могли продать, как вещь. С другой стороны, именно это положение было стартовым для рывка вверх по социальной лестнице. Из холопов формировалась княжеская администрация и даже выходили видные представители господствующего класса, то есть из этой среды открывалась дорога в верхние слои общества. В то же время именно из холопов образовались крепостные.

Законодательные акты X–XIII веков свидетельствуют о том, что в некоторых случаях добровольное холопство действительно позволяло улучшить материальное положение человека[223]. Ключники, княжеские тиуны, постельники и судьи тоже считались холопами, но ни в чем не нуждались, часто имели большое влияние и, по сути, были влиятельными чиновниками, которые и родственников могли устроить на хорошие должности. В таком случае освобождение подчас становилось настоящей трагедией и оборачивалось потерей престижной работы.



Смерды и прочее простородие

Из школьного курса истории, а также из фильмов и произведений литературы мы знаем, что смерды были основной категорией сельского населения Руси. Но вот понять и окончательно решить, что же собой представляла эта категория, ученые пока так и не смогли. Историк Александр Пресняков (1870–1929) справедливо заметил:

Вопросу о древнерусских смердах суждено, по-видимому, оставаться крайне спорным – надолго, быть может, навсегда. Причина тому в скудости данных, какими располагаем[224].


Из массы предположений и гипотез можно выделить три основных.

По одной из версий, смерды (кмети) были свободными простолюдинами. Они обрабатывали свою землю, вели свое хозяйство и формировали высший слой сельского населения, обязанный состоять на военной службе у князя[225].



Русские крестьяне строят избу, картина Г. Оэри, ок. 1810.

Wikimedia Commons



В другой версии утверждается, что смерды были людьми зависимыми: от князя или от частных землевладельцев. Дело в том, что их положение, похоже, почти не отличалось от холопьего; есть даже гипотеза, что они произошли от посаженных на землю холопов[226]. То, что в XI–XII веках смерды не обладали всей полнотой прав, многие видят в нормах Русской Правды: за убийство смерда взималась такая же вира, как за убийство холопа, – 5 гривен. В отсутствие сыновей имущество смерда наследовал князь. От холопа отличало смерда, пожалуй, лишь одно: в случае судебного разбирательства пытать его можно было только по разрешению князя.

Согласно третьей версии, некоторые смерды были свободными, а некоторые – зависимыми. И скорее всего, в разных землях на Руси положение смерды занимали разное. В Новгороде и Пскове, например, они зависели от горожан, начиная с бояр и заканчивая черным людом. А в Галицко-Волынском княжестве так называли рядовых воинов родом из сельской местности.

А вот церковнославянский словарь, изданный в начале ХХ века, приравнивает смерда к человеку низкого происхождения и отмечает, что в древности так называли всех, кто брал на себя «черную работу». Согласно этому источнику, свободные гнушались заниматься таким трудом, считая его уделом рабов, а потому смерды, хоть и были свободны, своим выбором занятия низводили себя по социальной лестнице до уровня холопов и потому лишались некоторых привилегий, например поступать на военную службу[227].

На Руси смердам жилось, похоже, намного проще, чем европейским крестьянам. Земли в ту пору хватало на всех: люди могли охотиться и ловить рыбу. Известно, что некоторые смерды были настолько зажиточны, что вполне могли откупиться от необходимости служить (если таковую для них устанавливали). Другие смерды, не желающие идти в воины, поставляли лошадей для конницы. В период феодальной раздробленности положение смердов ухудшилось: их сёла разоряли не какие-то степняки, а соседние князья и уводили в полон.

Представитель сельского населения удостаивался в письменных источниках и других названий: сирота, селянин, мирянин и кметь[228]. В документах XIV–XVI веков встречаются старожильцы (судя по всему, старожилы), новопорядчики (переселенцы), серебреники (поступившие в зависимость за плату), деревенские бобыли, монастырские «детеныши»[229]. Весь этот народ объединяли в одну категорию, которую называли по-разному: людие, простолюдие, черные люди.



Крестьянин в лесу, картина Н. Ярошенко, 1880.

Частная коллекция / Wikimedia Commons



В 1391 году в уставной грамоте митрополита Киприана впервые появился термин «крестьяне»: «И Киприян митрополит так рек игумену и христианом монастырским: ходите вси по моей грамоте, игумен сироты держи и сироты игумена слушайте»[230].

Грамоты XIV–XV веков рисуют нам права и обязанности крестьянства того времени. Крестьяне могли жить на землях княжьих, монастырских и других владельцев и переходить с одной земли на другую в Юрьев день. Они должны были работать на этих землях, платить оброки, подати и другие повинности. Подчинялись крестьяне общему суду, если только землевладелец не обладал привилегией совершать над крестьянами свой суд[231].



Доброродные

Элита средневекового общества на Руси, согласно полному церковному словарю, называлась «доброродием» или «доброродными». Эта категория древнерусского населения состояла из княжья и мужей[232]. Историки XIX–XX веков считали, что в Древней Руси мужами называли исключительно дружинников и представителей высшего сословия, однако сейчас часть исследователей склоняется к мысли, что «мужи» – это обозначение людей мужского пола независимо от их статуса.

На высшей социальной ступеньке – разумеется, после князей – в X–XVII веках стояли бояре. О происхождении русского боярства у историков нет единого мнения: кто-то считает, что это родоплеменная знать, владеющая землей и противостоящая князю и его дружине[233]. В период формирования Древней Руси они были посадниками – управителями городов и тысяцкими.

Исследователи XIX века называли таких бояр-землевладельцев земскими – правда, наши современники сомневаются в существовании такой категории людей[234]. Но термин встречается и в древних документах. Например, в 1344 году во время мятежа «за Наровою… избиша чюдь своихъ бояръ земьскыхъ»[235]. Другие ученые связывают бояр с княжеской властью. По их мнению, они считались старшими дружинниками и выполняли функции судей-управителей.

До конца XII века звание боярина, высшего чина при дворе, было жалованным (наградным), и лишь позже его стали передавать по наследству. В домонгольское время бояре делились на две категории: большой (великий) и малый (меньшой, мелкий, молодший). О неравном положении бояр свидетельствует статья в Церковном уставе Ярослава:



Из повседневной жизни русского боярина конца XVII века, картина К. Маковского, 1868.

Частная коллекция



Аще кто умчит девку или насилит, аще боярская дочи будет, за сором ей 5 гривен злата, а митрополиту 5 гривен злата; аще будет меньших бояр, гривна золота ей, а митрополиту гривна золота[236].


Бояре первых князей Руси командовали дружиной и большую часть жизни проводили в военных походах. Конечно, у них были свои владения, где они считались полноправными правителями и имели вассалов. Русских бояр вполне можно сравнить со средневековыми европейскими феодалами, и жили они примерно так же. А в период феодальной раздробленности некоторые бояре и вовсе полностью контролировали своих князей, так что часто были намного богаче их.



Господарь всея Руси

На самом верху иерархической лестницы Древней Руси стоял князь, а с XVI века – царь. Но ему принадлежала лишь светская власть, а духовная же после крещения находилась в руках церковных иерархов – митрополита, а позднее патриарха.



Великий князь Владимир выбирает веру, картина И. Эггинка, 1822.

Из собрания Государственного музея истории религии



В архаических индоевропейских традициях древний правитель – личность глубоко сакральная. Он обязательно выполнял функцию жреца, часто воспринимался как потомок языческих богов[237]. Правитель был основным источником законотворчества, обладал всей военной, административной и судебной властью, также ему принадлежала светская и религиозная власть. Согласно источникам, как религиозный правитель князь Владимир в 980 году попытался создать общерусский пантеон и распорядился поставить в Киеве шесть идолов «главных» богов. Однако идея объединить русские племена в единой языческой вере успеха не имела, и тогда князь принял христианство и покрестил Русь. Книжники преподносили это как решение самого Владимира:

И не было ни одного, противящегося благочестивому его повелению. Да если кто и не любовью, то из страха (перед) повелевшим крестился – ибо было благоверие его с властью сопряжено[238].


Судя по произведениям фольклора и древнерусской литературы, происхождение правящего княжеского рода, вероятно, выводили от бога солнца – Даждьбога[239]. Наиболее явно образы князя и солнца сближаются в былинах, где князь носит титул Красно Солнышко[240].

На Руси считалось, что удача и боевой дух передаются от князя (вождя) к его войску и теряются, если князь погибает: его смерть равнозначна поражению в битве. Князь должен всегда оставаться с войском, быть на виду и вести дружину в бой. Так, в 946 году князь Святослав Игоревич участвовал в сражении с древлянами. Когда дружины выстроились на поле боя, воеводы Свенельд и Асмуд вывели коня, на котором восседал четырехлетний Святослав, и князь, метнув копье в сторону врага, начал битву.

Другое поверье явно языческих времен дожило до XII века: нельзя городу (земле) оставаться без князя. Поэтому новгородцы, изгнав в 1136 году князя Всеволода, оставили его малолетнего сына Владимира.

Убежденность в сакральности князя, в его связи с жизнью подвластного ему народа прослеживается в многочисленных легендах, преданиях и поверьях. Например, в 1147 году в Киеве горожане, собравшись толпой, убили князя Игоря Ольговича. Восставшие надругались над телом убитого, но вместе с тем собирали его кровь, веря, что она обладает лечебными свойствами[241].

Представления о том, каким должен быть русский князь, отражены и в многочисленных древнерусских поучениях. Согласно им, князь обязан радеть о вверенном ему Богом народе, охранять свои земли и защищать от разорения и голода, заботиться о слабых и обездоленных, проявлять щедрость и милость. Князь отличается боголюбием, совершает добрые дела и следует заповедям Божьим[242].

Также князь должен соблюдать роту (клятву), закрепленную крестным целованием, независимо от того, кому она была принесена; не доверять полностью управление тиунам и отрокам, а во все вникать самому; не полагаться в войне на одних воевод, а командовать самостоятельно; не предаваться обжорству, пьянству, блуду, слишком долгому сну; любить свою жену, но не позволять ей руководить собой[243].

Увы, часто реальные князья были совсем далеки от идеала – и некоторые в итоге попадали под вечевой суд.

Как известно, на вече собирались горожане разного социального статуса, а не только княжеско-дружинной элиты[244]. Вече, поскольку созывалось только по чрезвычайно важным вопросам, обладало решающей властью. Впервые о нем упоминается под 997 годом, а для городов XI – начала XIII века оно стало обычным делом.

В XI веке как раз и зародился вечевой суд. На нем не просто разбирались проступки князя: его могли посадить в темницу, выслать, а то и убить. Вечевое правосудие было присуще всем землям Древней Руси[245]. Например, в 1068 году Русь впервые подверглась массированному нашествию половцев. Русские были разбиты, и половцы принялись разорять их земли. Киевляне предложили Изяславу Ярославичу вооружить их и сразиться с врагом, однако князь оружия не дал – и в результате его изгнали из Киева[246].

Знает история и другой пример вечевого суда. Князь новгородский Всеволод Мстиславич, рассорившись с братом, князем суздальским, совершил два похода на суздальцев, причем оба раза неудачно. В январе 1131 года войско князя потерпело поражение под Клином в битве с чудью. Но чашу терпения новгородцев переполнило то, что в самый разгар сражения с теми же суздальцами, где погибли посадник и много добрых мужей, сам Всеволод Мстиславич бежал с поля боя. Весной 1136 года его по решению новгородского веча, на котором присутствовали представители Пскова и Ладоги, вместе с семьей посадили под стражу на епископском подворье, а через два месяца выслали в Киев.

В этом восстании, а точнее вечевом суде, 1136 года и изгнании князя Всеволода исследователи видят точку отсчета для истории Новгорода. С этой датой связывают становление Новгородской республики, которая просуществовала до 1478 года, была самостоятельной и политическим устройством значительно отличалась от других древнерусских земель.

Несмотря на все это, жизнь князя по своему уровню тогда не слишком отличалась от жизни простого горожанина. Судя по «Повести временных лет», князь Святослав Игоревич в походах не имел никаких более комфортных условий, отличавших его от любого из его воинов:

В походах же не возил за собою ни возов, ни котлов, не варил мяса, но, тонко нарезав конину, или зверину, или говядину и зажарив на углях, так ел; не имел он шатра, но спал, постилая потник с седлом в головах, – такими же были и все остальные его воины[247].


Перенос вечевого колокола из Новгорода в Москву в 1478 году, миниатюра из Лицевого летописного свода, XVI век.

Российская национальная библиотека



Но есть и другой взгляд на жизнь русских правителей. Ибн Фадлан лично побывал в Восточной Европе в 921–922 годах и так описывал увиденное:

Один из обычаев царя русов тот, что вместе с ним в его очень высоком замке постоянно находятся четыреста мужей из числа богатырей, его сподвижников, причем находящиеся у него надежные люди из их числа умирают при его смерти и бывают убиты из-за него. С каждым из них [имеется девушка], которая служит ему, моет ему голову и приготовляет ему то, что он ест и пьет, и другая девушка, [которой] он пользуется как наложницей в присутствии царя. Эти четыреста [мужей] сидят, а ночью спят у подножия его ложа. А ложе его огромно и инкрустировано драгоценными самоцветами. И с ним сидят на этом ложе сорок девушек для его постели. Иногда он пользуется как наложницей одной из них в присутствии своих сподвижников…[248]


Согласно Нестору Летописцу, князь Владимир тоже напоминал этакого султана со множеством резиденций, где его ждал свой гарем: «А наложниц было у него 300 в Вышгороде, 300 в Белгороде и 200 на Берестове»[249]. Впрочем, православному летописцу, конечно, нужно было подчеркнуть, в каком грехе жил князь Владимир до принятия христианства, а драгоценные самоцветы мы оставим на совести арабского путешественника.

В XVI–XVII веках правители, как и во времена Древней Руси, не купались в роскоши, а царский дворец был далеко не самым впечатляющим зданием Москвы. Как отмечал англичанин Ричард Ченслер, дворец, где его в 1553–1554 годах принимал Иван Грозный, «как по постройке, так и по внешнему виду и по внутреннему устройству далеко не так роскошен»[250], как он думал. Некоторые боярские дома, например князя Голицына на Охотном ряду, выглядели намного богаче и просторнее, а царский дворец был слишком старомодным, с маленькими помещениями, где из-за низких сводов и плохого освещения чувствовалась теснота. Так, когда Алексей Михайлович захотел побаловать молодую жену Наталью Нарышкину (1651–1694), воспитанную по европейской моде в любви к театру, представлением, под «комедийные хоромины» едва удалось отыскать подходящее пространство. Дворец постоянно пытались достроить, так что в итоге его внутренняя структура стала хаотической и больше напоминала запутанный лабиринт, переполненный людьми. Царская семья так и норовила вырваться из дворца в одну из загородных резиденций – которые, впрочем, и роскошью, и удобством сильно уступали современным богатым домам.

С Кремлевским дворцом еще худо-бедно могла сравниться резиденция в Коломенском, а вот в прочих (например, в той же Измайловской) с комфортом все хромало так, что цари останавливались не в самом здании, а в шатрах, установленных рядом. В абсолютном же большинстве дворцовых сел резиденций и вовсе не было, зато были «избушки для государева пришествия» или просто государевы дворы – то есть, опять же, место, где можно разбить палаточный лагерь.



Крестьянский дворик, картина А. Протопопова, 1874.

Севастопольский художественный музей им. М. П. Крошицкого



Во времена Петра I дворцы сами напоминали больше крестьянские избы. Более того, когда царь вернулся с Полтавской битвы в Москву, то в Коломенском предпочел дворцу простые избы, только попросил подготовить для его прибытия те, «в которых бы тараканов не было»[251]. Это многое говорит о предпочтениях правителя. Согласно историческим документам, цари и царицы вообще нередко останавливались у простых крестьян: например, в 1639 году царица Евдокия Лукьяновна гостила на дворе крестьянки Пелагеи Трофимовны[252].

Пища царейМы уже многое слышали о царских пирах, но как питались правители в обычные дни? Если верить современным исследованиям, «в течение года бывало около 30 царских пиров, а в остальные дни государю готовили только кушанья – раннее (которое бывало редко), столовое и вечернее»[253]. То есть, как правило, у царя было всего два приема пищи, причем в непостный день готовили 159 блюд, из которых 60 – баранки. Большую часть блюд раздавали приближенным, а царь довольствовался одним-двумя. Еще известно, что для кушанья царицы Натальи Кирилловны грибы жарил царицын врач, кислые щи (напиток) делала комнатная бабка, а обычные щи варил кто-нибудь из комнатных слуг.


Кстати, на Руси тараканы особых эмоций не вызывали. Более того, они служили хорошей приметой: «Прусаки размножаются – к добру». Именно тараканов, а не кошек люди первыми запускали в дом, а когда переезжали в другие губернии, «своих» тараканов брали с собой, на удачу. Нашли им применение и в хозяйстве: тараканов сушили и делали на них настойку – таракановку.

Повседневная жизнь царя обычно тоже была крайне насыщенной. Архидиакон Павел Алеппский, посетивший Россию и встретившийся с Алексеем Михайловичем, описал один его день. Царь, как всегда, встал в четыре часа утра, отправился на литургию, принял две иностранные делегации, а потом отсидел торжественный пир в их честь – до полуночи! На пиру Алексей Михайлович четыре часа провел на ногах, раздавая круговые чаши, а после всего этого поехал на всенощное бдение, то есть стоял в церкви до самого утра. Это 24 рабочих часа в сутки!

Какая твердость и какая выносливость! – писал Павел Алеппский. – Наши умы были поражены изумлением при виде таких порядков, от которых поседели бы и младенцы[254].


Конечно, в документах Приказа тайных дел, где, отметим, у царя был свой рабочий стол, упоминаются дни, когда царь вообще не выходил из дворца. Но и тогда ему вряд ли удавалось побездельничать: следовало общаться с придворными и слугами, давать аудиенции, принимать руководителей приказов.

Древнерусские витязи

Загадаем загадку: защищает слабых и угнетенных, передвигается на коне, имеет шлем с забралом, меч, копье и щит. Как думаете, кто это? Нет, не рыцарь, а русский богатырь!

Сегодня богатыри кажутся полусказочными героями вроде Ивана-царевича, но на самом деле это была вполне реальная элита русского войска. Доказательством служит то, что слово «рыцерь» встречается уже в грамотах 1388 года и означает именно конного воина[255]. Само по себе это слово славянское, хоть и восходит к немецкому ritter – «всадник», «наездник». «Рыторъ» встречается и в Новгородской летописи под 1242 годом, а в Смоленской грамоте после 1230 года упоминается «мастеръ» в значении «глава рыцарского ордена», аналогичном латинскому «магистр». Впрочем, слово «рыцарь» не особо использовали на Руси – кстати, как и в средневековой Европе: во Франции были chevalier, в Англии и Швеции – knight, в Испании – caballero.

Не называли русские воины себя и богатырями: они и слова-то такого не знали! Как считает большинство ученых, слово «богатырь», или «богатоуръ», имеет восточные корни и, скорее всего, произошло от монгольского «багатур» или «батыр» – «герой», «храбрый воин». Да и первыми богатырями, которые встречаются в русских летописях, были воеводы Чингисхана Субэдэй-багатур и Джэбэ-нойон, то есть багатур – это почетный титул, который хан добавлял к имени отличившегося воина. А вот русских воинов «богатырями» впервые назвал в XVI веке польский историк и географ Станислав Сарницкий (ок. 1532–1597) в своей книге «Описание старой и новой Польши с ее старым и новым делением»: «…русские теперь стараются уверить других о своих чудесах и героях, которых зовут богатырями, т. е. полубогами»[256].

Может, русские использовали слово «витязь»? Опять нет: среди древних источников оно встречается лишь в Переяславской летописи, а после этого пропадает до XVI века. Кстати, долгое время считалось, что слово «витязь» германского происхождения и родственно «викингу». Вот только у древних пруссов было слово «витинг», которое как раз обозначало воинскую касту; ее представитель назывался «витингас», в литовском – «витис».

Ну а на Руси своих защитников, элитных воинов и членов дружины люди звали храбрами.

Вооружение русского воина – члена дружины XIII века в основном соответствовало лучшим рыцарским стандартам Западной Европы. Русь принято считать этаким захолустьем, но это не более чем заблуждение. В том, что касалось военного дела, русские княжества доордынского периода были одними из наиболее передовых в Европе – особенно русские преуспели в производстве защитного вооружения.

Русские доспехи славились на всех территориях – от половецких степей до Кавказских гор. Так, французские рыцарские романы XII–XIII веков неоднократно упоминают русские кольчуги, причем с неизменно превосходной оценкой их качества. В погребениях половцев часто обнаруживаются великолепные шлемы русского производства. Более того, многими деталями боевого снаряжения Европа обязана именно Руси, например, шпорами со «звездочкой».

Устраивали русские храбры и свои турниры. Судя по летописям, один из древнерусских князей, Ростислав Михайлович, даже организовал такое развлечение в 1249 году под стенами Ярославля, чтобы запугать жителей осажденного им города. Князю, правда, на турнире не повезло: он был сбит с коня и получил травму. А вот что пишет Николай Карамзин:

В 1390 году знатный юноша, именем Осей, сын великокняжеского пестуна, был смертельно уязвлен оружием в Коломне на игрушке, как сказано в летописи: сие известие служит доказательством, что предки наши, подобно другим европейцам, имели рыцарские игры, столь благоприятные для мужества и славолюбия юных витязей[257].


Самый знаменитый рыцарский поединок в отечественной истории состоялся между Пересветом и Челубеем перед Куликовской битвой. Был в отечественной истории и свой крестовый поход – так называют поход русских князей против половцев в 1111 году, организованный Владимиром Мономахом.



Как жили храбры

При князе Святославе, как мы уже упоминали, условия жизни у дружины были строгие, а вот уже при Владимире все стало совсем по-другому.

В записи под 996 годом «Повесть временных лет» сообщает:

Когда же, бывало, подопьются, то начнут роптать на князя, говоря: «Горе головам нашим: дал он нам есть деревянными ложками, а не серебряными». Услышав это, Владимир повелел исковать серебряные ложки, сказав так: «Серебром и золотом не найду себе дружины, а с дружиною добуду серебро и золото, как дед мой и отец с дружиною доискались золота и серебра». Ибо Владимир любил дружину и с нею совещался об устройстве страны, и о войне, и о законах страны…[258]


Дружина находилась на полном обеспечении князя, а кроме того, получала часть военной добычи. Уже в наше время археологи подтвердили, что вождь действительно щедро вознаграждал профессиональных воинов, которые ему служили: захоронения с конем и тяжелым оружием всегда очень богатые.

Правда, судя по тем же погребениям, воины делились на несколько групп, которые в социальном плане резко отличались друг от друга[259]. Вся верхушка и военные вожди купались в роскоши: вместе с ними хоронили боевого коня в богатом снаряжении, рабыню, дорогое и разнообразное оружие, драгоценные заморские вещи. А вот основная масса воинов – рядовые дружинники – была куда как бедной. В таком захоронении, как правило, находят лишь оружие, и то не статусный дорогой клинок, а боевой топорик, копье, колчан со стрелами.

Помимо профессиональных воинов, в бой шли и ополченцы, причем в одной рубахе и плаще – против острых мечей, копей, топоров… Вне всякого сомнения, им было страшно, но в те времена к смерти относились иначе: она считалась частью жизни. Наверняка русские храбры, как и древние скандинавы, гибель в бою с оружием в руках почитали за честь.



Дружинные обряды

Славяне верили, что будущее уже существует и его можно узнать, а узнав, изменить. Так что перед боем князь или воевода обязательно отправлялись ночью в поле проведать будущее – этот обычай надолго сохранился в русской культуре. Более того, в войсках славян, похоже, была штатная должность волхва-воеводы: он упоминается в войске князя Владимира и Святополка.

В «Сказании о Мамаевом побоище» воевода Дмитрий Боброк-Волынский вместе с князем Дмитрием Донским перед битвой выехал гадать об исходе битвы. Он «приник к земле правым ухом», а потом сказал:

Одна примета тебе на пользу, другая же – к скорби. Услышал я землю, рыдающую двояко: одна сторона, точно какая-то женщина, громко рыдает о детях своих на чужом языке, другая же сторона, будто какая-то дева, вдруг вскрикнула громко печальным голосом, точно в свирель какую, так что горестно слышать очень. Я ведь до этого много теми приметами битв проверил, оттого теперь и рассчитываю на милость Божию – молитвою святых страстотерпцев Бориса и Глеба, родичей ваших, и прочих чудотворцев, русских хранителей, я жду поражения поганых татар. А твоего христолюбивого войска много падет, но, однако, твой верх, твоя слава будет[260].


Преподобный Сергий благословляет великого князя Дмитрия Донского на выступление против рати Мамая, картина А. Новоскольцева, 1881.

© МУК «Музей истории города Бронницы»



Особые отношения связывали воина с его мечом: в язычестве считалось, что у оружия есть своя, отдельная личность, некое подобие сознание и воли. Княжеские мечи вообще воспринимались как волшебные. Кстати, некоторые из них дошли и до нас – например, меч Всеволода и Довмонтов меч, хотя наиболее известен меч князя Бориса.

Возможно, реально существовали и мечи-кладенцы. По одной из гипотез, «кладенцом» называли клинок, добытый из-под мертвой головы или из древней могилы. Другая гипотеза уводит корни этого слова к термину «укладный» – стальной, а третья – к латинскому gladius, «меч». Один же из самых ярких волшебных клинков в письменных источниках – Агриков меч, которым муромский князь Петр сразил змея.

Однако, чтобы подготовиться к бою, русскому воину недостаточно было заточить клинок. Если верить древнейшему памятнику славянского права – «Закону судного людем», – к тому, кто идет на бой, предъявлялись в первую очередь высокие духовные требования:

Исходящимъ къ супостатымъ на брань, подабаеть им хранитися от всякого слова неприязьненаго и от жен, к Богу единому мысль имети и молитву и обеты къ святым[261].


Этот источник хоть и был составлен в Болгарии еще в X веке, на протяжении столетий служил воинским правилом для славянских бойцов. И, судя по нему, к храбрам относились не совсем как к людям – скорее действительно как к полубогам, воинам небесным.

В этом, как полагают некоторые исследователи, и кроется фундаментальное отличие рыцаря от богатыря. Первый ищет чести и славы, пытается овладеть царством земным, второй призван защищать Царство Небесное, пожертвовать собой ради него – как в знаменитом библейском выражении: «…душу положить за други своя»[262]. Отсюда покаяние, молитва, отказ от земных удобств.

Кроме того, разница между рыцарством и богатырством заметна в отношении к женщине. У рыцаря есть Прекрасная Дама – земная, реальная женщина, к которой мужчина испытывает романтический интерес и чьей благосклонности старается добиться. Богатырь же славит землю-матушку, Родину-мать; для него женщина – это в первую очередь Богородица, Царица Небесная, чей «дом» – святую Русь – мужчина призван оборонять[263].



Самые знаменитые храбры

Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович сегодня кажутся персонажами сказок, но возможно, что эти храбры жили на самом деле. Например, герой Добрыня Рязанич Злат Пояс упоминается не только в былинах, но и в летописях:

В лето 725 [1217]. Бысть бои князю Юрью Всеволодичю съ княземъ Констянтином с Ростовскым на реце на Где, и поможе Богъ князю Костянтиноу Всеволодичю, брату старьишюму, и правда его же пришла. А были с ним два храбра: Добрыня Золотыи Поясъ да Александро Поповичь съ своим слугою с Торопом[264].


Не стоит удивляться, что Попович здесь Александр. В старину Алеша было производным как раз от этого имени.

Реального Илью Муромца историки тоже нашли: его связывают с воином, чьи мощи хранятся в Киево-Печерской лавре. Правда, этот герой жил на 100 лет раньше Добрыни и Александра Поповича.

Знаменитые храбры не только сражались в битвах, но и выполняли важнейшие поручения князей: вершили суд, собирали налоги, были высокопоставленными дипломатами. Заполучить в свою дружину настоящего храбра мечтал любой князь, однако сделать карьеру в дружине было не так-то просто. Тот же Добрыня сперва отработал три года конюхом, потом придверником, потом три года ключником, и только через десять лет ему дали своего коня. Иными словами, вначале он занимал самые низшие должности, прислуживал старшим дружинникам.



Алеша Попович, иллюстрация к книге «Русские былинные богатыри», 1895.

Российская государственная библиотека



Младшая дружина – ее членов называли отроками – была и правда чем-то вроде прислуги: стольниками, чашниками, постельниками. Тот, кому сильно повезло, мог попасть в гриди – это отроки, жившие при княжеском дворе (произошло от скандинавского Hirdmänner – «воин, живущий при дворе конунга»). Вполне возможно, что именно гриди сражались в битвах, то есть несли ту самую военную службу. Гриди ждали приказаний князя в особых комнатах – гридницах, и там же проходили княжеские пиры.

Лишь немногие попадали в элиту войска – старшую дружину, ну а чтобы стать храбром, требовалось совершить подвиг, а также иметь какие-нибудь необычайные способности. Согласно легендам, Добрыня, обладатель всевозможных воинских талантов, говорил на 12 языках и знал язык птичий[265]. А о воинских умениях храбров сообщает Никоновская летопись: «…преставился Рагдай Удалой, яко наезжаше сей на триста воинъ»[266], то есть бившийся с тремястами противниками.