Из-за химиотерапии у нее развилась аллергия. От освежителей воздуха ее мутило. От глютена тошнило. Каждый раз, вернувшись из Японии, я привозил ей пакеты с безглютеновым печеньем, хлопьями и закусками. Каждый раз она рассыпалась в слишком сильных благодарностях, причем совершенно искренних. Мими всегда была такой.

Я решил сделать ей органический освежитель воздуха. Я нашел рецепт в журнале «Нью Эйдж», обозначенный как очень простой, но все-таки довольно сложный. Туда входили кофейная гуща (сухая), корица, сушеный имбирь и щепа сандалового дерева. Сандал стоил дорого, но я знал человека, который мог им поделиться – Рёгена, много лет назад сдававшего мне квартиру и ставшего моим мастером дзен. Я заехал к нему без предупреждения, и он, похоже, не возражал.

Ему довелось как-то общаться с Михиль, и он очень расстроился, узнав о ее состоянии. Войдя в храм, он пригласил меня в свою комнату на первом этаже, возле зоны отдыха и напротив лестницы. На длинном столе, как всегда, стояли чайник с горячей водой и чайник с зеленым чаем; бумаги, информационные бюллетени и конверты он сложил в стопки. Я объяснил свой план сделать ей домашний освежитель воздуха и подождал, пока он рылся за буддистским алтарем.

– Это очень мило с твоей стороны, – сказал он мне. – Больница – печальное место, и воздух там ужасный. Сандал очистит его и подарит ей покой.

– Очень на это надеюсь.

– Вот. – Он протянул мне сумку, полную кусочков сандалового дерева.

– Большое спасибо. – Я принял их с поклоном. Другому японцу я ответил бы «этого слишком много» или «тебе точно не жалко?» Но эта фальшивая формальность сильно раздражала Рёгена. Он бы уж точно ответил – нет, мне жалко, отдавай обратно. Или: было бы жалко, я бы тебе ничего не дал, так что заткнись и забирай. Все эти его приемы были мне хорошо известны.

– Что с ней теперь будет? – спросил он.

– Скорее всего, ей сделают трансплантацию костного мозга от матери. Вышло так, что последние трансплантаты, от брата, оказались чересчур хорошими. Поскольку они были слишком идеальны, ее иммунная система не была готова к борьбе со следующим вторжением лейкемии. Вот почему они надеются, что это сработает. Перед трансплантацией ее лейкоциты необходимо будет удалить, чтобы трансплантат прижился хорошо.

– Сколько трансплантаций костного мозга ей уже сделали?

– Две.

– Ох.

– Что?

– Тогда на этот раз она, скорее всего, не выживет. Может быть, ее время в этом воплощении подошло к концу. Но надеюсь, что я неправ.

Он сказал это так же спокойно, как он мог бы сказать: скорее всего, завтра будет холодный и ветреный день, надень теплое пальто. Именно так он всегда и говорил.

– Я тоже надеюсь, что она выживет. Она пережила три рецидива. Чудеса ведь случаются.

– Порой. – Он отвел глаза и налил мне чашку чая. Я выпил его, еще раз поблагодарил Рёгена и ушел.

Идти до станции было совсем недалеко. По дороге я думал, что Рёген никогда особенно не старался смягчить слова. Он был предельно откровенен – необычное качество для японца. Но его жестокая честность не означала, что он всегда был прав.

Хотя я не особенно рукастый, следуя инструкциям, я смог измельчить и смешать ингредиенты, и получился приятный микс. В больнице были свои правила, так что мне пришлось разложить смесь по маленьким ароматическим мешочкам, которые в Японии называют ниой букуро. Мими понравился самодельный освежитель воздуха. Один мешочек она положила под подушку, а другой в кондиционер, чтобы до нее доносился аромат. От этого в комнате стало немного приятнее.

Обычно я ездил к ней на такси, а иногда меня отвозил Сайго. Я научился бороться с укачиванием и писать статьи в машине. Я работал и на обратном пути. Рассчитывал время, чтобы до поезда успеть что-нибудь накропать.

Надо отдать должное больнице: там появился вайфай. Еще в 2009 году мы могли общаться только с помощью текстовых сообщений на ее мобильнике, сильно уступавшем смартфону. В конце концов я решил купить ей мобильный маршрутизатор, чтобы она могла общаться со всеми приятелями и, конечно же, со мной. Я наконец добавил ее в друзья в соцсетях.

Но весной 2011 года, почти два года спустя, мы снова вернулись в ту же точку. Это ощущалось как дежавю, как повторявшийся сон. Мне становилось лучше, а Мими – поочередно то лучше, то хуже. Лекарства сдерживали симптомы, но нужно было лечить основное заболевание.

Мы играли в настольные игры, обсуждали книги, смотрели фильмы. Она начала готовиться к поступлению в магистратуру. Я помню, как однажды в мае мы выбрались в парк неподалеку и весь день обсуждали ее будущее. Вид у нее был немного подавленный.

– Что случилось, Мими?

– Джейк, – сказала она со вздохом, – я думаю сменить сферу деятельности. Мне больше не хочется заниматься темой торговли людьми. Эта проблема уже не кажется такой актуальной, как раньше.

– Хорошо, – ответил я, – мне кажется, это мудрое решение.

– Ты во мне не разочаровался?

– Нет, я все понимаю.

Многое изменилось с тех пор, как в марте 2007 года я написал рекомендацию поддержать ее заявление в Высшую школу международных политических исследований Монтерейского института. В своем эссе о поступлении в аспирантуру Михиль написала:

«Я стремлюсь сделать карьеру в Международной организации по миграции, где я смогу бороться с тем, что меня давно мучает, – с торговлей людьми. Я считаю это отвратительным не только с психологической, но и с логической точки зрения: это ужасный труд, лишающий женщин, мужчин и детей их свободы и достоинства. На мой взгляд, термин «торговля людьми» – слишком вежливый термин. «Современное рабство» – более подходящее выражение. Возможно, если использовать этот термин, больше людей разделят мое стремление с этим бороться.
Я провела полевые исследования вместе с неправительственной организацией «Фонд Азии», помогая спасенным жертвам торговли людьми в Японии, направляя их в приюты, связываясь с их семьями и организуя рейсы домой, если они того пожелают.
Я придерживаюсь подхода, основанного на информировании общественности. Чтобы снизить спрос в Японии, я помогала Фонду организовать семинары и обнародовать текущую ситуацию. Большинство японцев не имеют ни малейшего представления о том, что они живут в крупнейшем пункте назначения, куда отправляют современных рабов.
Хуже того, большинство смотрят свысока на этих иностранцев-чернорабочих, не подозревая, что их обманом привезли в Японию, у них отобрали паспорта по прибытии, заставили влезть в долги, не заплатили за их услуги и угрожали смертью их семей в случае их побега».


И это было верно в 2007 году. Но сейчас был 2011 год. По-своему я вел войну с торговлей людьми в Японии, и Михиль была мне сестрой по оружию. Думая об этом, я всегда думал не «я», а «мы».

Она помогла мне получить копию отчета Международной организации труда о торговле людьми в Японии в 2005 году. Японское правительство заплатило за исследование, но, прочитав отчет, запретило его публиковать. Он представлял собой резкое обвинение в незаинтересованности Японии в помощи жертвам торговли людьми и в ее неспособности привлечь к ответственности хладнокровных преступников, руководящих операциями. Вот отрывок, это иллюстрирующий:

«Приверженность Японии жесткой миграционной политике и ее решительная позиция в отношении нелегальной миграции, возможно, повлияли на ее колебания в отношении признания торговли людьми и борьбы с ней в целом. При рассмотрении реального положения дел возникают некоторые трудности с четким определением торговли людьми, контрабанды людей и нелегальной иммиграции, главным образом ввиду тайного характера этой деятельности. Аналогичным образом, жертвы торговли людьми могут восприниматься как добровольные участники нелегальной иммиграции, что тем самым лишает их права на защиту.
Хотя существует международный консенсус в отношении того, что к жертвам торговли людьми следует соответствующе относиться и давать им возможность получать надлежащую защиту и реабилитацию, на практике их по-прежнему очень часто арестовывают, задерживают и депортируют как нелегальных иммигрантов.
Жертвы часто отвечают за все последствия обмана, которому они подверглись, в то время как торговцы людьми сохраняют свою прибыль и редко подвергаются судебному преследованию».


Мы с Михиль в сжатые сроки прочитали всю книгу, выбрали самые важные части и перевели. Я написал статью для «Ёмиури симбун», и она попала на первую полосу. Правительство Японии было настолько смущено, что отложило объявление о запланированных мерах по борьбе с торговлей людьми и в результате ужесточило их.

Помощь Михиль в составлении отчета о торговле людьми в Японии для Государственного департамента США с 2006 по 2008 год была просто невероятной. Я вновь задумался о том, как долго ее знаю и каким верным союзником она мне стала во всех отношениях. Я помню, как она отругала представителя Госдепартамента США, который не понимал, что большая часть секс-работы в Японии легальна и что называть всю секс-работу торговлей людьми – это медвежья услуга как жертвам, так и секс-работникам.

Мы проделали хорошую работу. Но все изменилось.

Торговля людьми – по крайней мере в целях сексуальной эксплуатации – не исчезла полностью, но к 2011 году в Японии она была практически прекращена. Цена была слишком высока, поэтому по большей части организованные преступные группировки отказались от эксплуатации иностранных женщин. Зенгейрен, представлявший собой, по сути, интересы бизнес-лобби по торговле людьми, прекратил проводить заседания правления в штаб-квартире Либерально-демократической партии. Некоторые из их встреч проходили под председательством бывшего премьер-министра Синдзо Абэ, что говорит о том, насколько тесно они были связаны с правительством. Так называемые артистические визы теперь строго контролировались и выдавались редко. Иммиграционные рейды вселили страх божий в самые захудалые клубы. Даже японскому проекту «Полярис» пришлось сменить фокус на внутреннюю торговлю людьми.

Будущее было уже не таким, как раньше.

Мы сели на скамейку, и я обнял Михиль.

– Взгляни на это вот как, – сказал я ей. – Мы вроде как победили. «Полярис Проект Джапан». Фонд Азии. Государственный департамент США. Организация ХЕЛП. Полицейские и те немногие законодатели, которым было не наплевать. Наши усилия изменили ситуацию.

Она дала мне пять.

– Да, только, я считаю, это сделал ты. Твои усилия.

– Нет, ты была со мной рядом на каждом этапе пути. Ее изменили мы. Не то чтобы мне когда-нибудь хотелось цитировать Джорджа Буша, но миссия выполнена. Впереди новые битвы, новые причины для поддержки, новые способы сделать мир лучше. Это нормально – менять пути. Ты найдешь что-то подходящее.

А потом она уткнулась мне в плечо и заплакала – слезами счастья. Как будто ей полегчало.

Это был хороший момент. Мы помогли добиться чего-то, что облегчило многие страдания, помогло избавиться от плохих парней или, по крайней мере, перекрыть им потоки доходов. Нужно наслаждаться победами, когда они есть. В борьбе с мировым злом поражений гораздо больше.

Когда мы вернулись в больницу, Михиль связалась со своим наставником и консультантом, профессором Цунео Акаха, и сообщила ему, что хочет сменить тему. Она была этому рада, и я был рад за нее.

Я продолжал привозить ей из США безглютеновые лакомства. Я стал брать меньше работы, потому что у меня появились кое-какие накопления. Я привел дом в порядок, сделал ремонт. Я ходил в музеи. Я много спал. И я навещал Мими каждый раз, когда она могла меня видеть. Я часто ездил туда и обратно в Штаты. Я хотел провести больше времени с Бени и Рэем на случай, если его у меня осталось не так много.

Осенью 2011 года я гулял с Бени по местному торговому центру, и мы зашли в ее любимый магазинчик «Клэрс», где она накупила повязок на голову, сережек и прочей чепухи, которую одиннадцатилетние девочки любят носить и дарить подружкам. Мне попалась на глаза странная маленькая подвеска за 9,99 доллара – Инь и Ян, символ мира и равновесия на Дальнем Востоке, и особенно в даосизме. На белой стороне (Инь) была буква «Л» черного цвета, а на черной стороне – белая буква «П». Ожерелье можно было разделить на две части и вновь совместить, потому что половинки были магнитными. Я не знал, что такое ЛП, потому что от одиннадцати лет меня отделяют еще тридцать, и попросил Бени пояснить. Она посмотрела на меня как на дурака.

– Папа, – сказала она, – ЛП означает «лучшая подруга». Одну половинку забираешь себе, а вторую отдаешь лучшей подруге. Вот как это работает.

– А у тебя есть лучшая подруга?

– Может быть, Лейла, но я не знаю. Может, у меня их две.

– Две?

– Формально, пап, их может быть и больше одной.

– Ах вот как, формально. – Я ухмыльнулся, но она не уловила мой сарказм.

– Это значит – в каком-то смысле. Наверное, у тебя должен быть только один лучший друг, но у некоторых людей их два. Хотя если даже есть один, тебе повезло.

Мне повезло. Я купил эту подвеску для Михиль. Очень сентиментально, но я надеялся, что ей понравится. Мы оба были поклонниками восточной философии, и она читала много книг на эту тему. Согласно некоторым школам даосизма, Инь и Ян – зависимые противоборствующие силы, которые текут в естественном цикле, всегда стремясь к равновесию. Они противостоят друг другу и в то же время не противостоят. Как часть Дао они представляют собой всего лишь два аспекта единой реальности. Каждый содержит частицу другого, поэтому мы видим черное пятно Инь в белом Ян и наоборот.

В следующий раз, придя в больницу, я вынул подвеску из коробки и сказал, что нашел ее, когда ходил по магазинам с Бени. Я попытался объяснить ей, что такое ЛП, но она лишь расхохоталась.

– Джейк, мне тоже было одиннадцать! Я знаю, что такое ЛП! Какой же ты глупый!

Я разломил подвеску, одну половинку надел ей на шею, другую попытался надеть сам, но пальцы будто онемели. Она сделала это за меня. Наклонившись, мы соединили наши половинки, чтобы убедиться, что магнит работает правильно. Раздался приятный щелчок. Я чувствовал себя счастливее, чем за последние несколько месяцев. Это были лучшие 9,99 доллара, что я тратил в своей жизни.

Мы были очень разными людьми, и все же мы были очень похожи. Она – Инь (женщина/тьма), а я – Ян (мужчина/свет). Но, думаю, она была намного сильнее меня, и у нее было мрачное чувство юмора.

В начале октября, когда мы гуляли по территории больницы, Мими отвела меня в сторону, чтобы «серьезно поговорить». Я помню, что только начинало холодать и сгущались сумерки, известные японцам как тасогаре.

Тасогаре – это момент перехода от дня к ночи, время, когда можно различить очертания людей, идущих к вам, но не их лица. Это слово родом из древнеяпонского, оно означает «кто идет?».

В прошлые несколько месяцев я порой прерывал наши прогулки, чтобы покурить. Но не сегодня. Я бросил курить 1 октября, в день, когда по всей стране вступили в силу постановления Японии, направленные против организованной преступности. Михиль помогла мне написать об этом статью для «Атлантик Вайр».

Я понимал, какое это большое дело. Оно должно было привести к тому, что Япония будет относиться гораздо прохладнее к якудза; оно должно было стать началом Большого похолодания. Законы различались в деталях, но все они устанавливали уголовную ответственность за разделение прибыли с якудза или выплаты им. Другими словами, теперь, если вы платите якудза деньги за защиту или с их помощью решаете свои проблемы, к вам будут относиться как к преступнику. Вас могут предупредить один раз, но если вы продолжите вести с ними дела, ваше имя станет достоянием общественности, и вас могут оштрафовать, посадить в тюрьму или применить к вам обе меры наказания.

Это было начало конца якудза. Я чувствовал это. Точно так же, как бороться с торговлей людьми в Японии значило вести войну, которая почти закончилась, крестовый поход против якудза мог лишь ускорить то, что становилось неизбежным.

Кто идет? Якудза. Но ненадолго.

Осень обещала стать одним сплошным тасогаре. Тасогаре якудза. Тасогаре торговли людьми. Тасогаре сезона. Лето уходило, приближались холода.

Всю ночь я работал над статьей, проснулся утром первого октября, как всегда, закурил, но ничего не почувствовал. Сигарета испортилась, подумал я. Взял другую. То же самое. Открыл новую пачку. Ничего не изменилось.

В этот момент до меня дошло, что мое лицо немеет. Я рванул в клинику, работавшую с раннего утра, объяснил свои симптомы, и врач сразу же посоветовал мне проглотить аспирин. Он предположил, что у меня только что случился ишемический инсульт – так бывает, когда кровеносный сосуд блокируется, лишая часть мозга кислорода. Иногда это наблюдается у заядлых курильщиков. Я понял намек. Я бросил курить.

Во время той прогулки Михиль спросила меня, хочется ли мне сигарету. Я признался, что бросил, и объяснил почему. Она пришла в восторг.

– Господи, Джейк, я уж думала, ты никогда не бросишь.

– Мими, я думал, ты никогда не скажешь мне, чтобы я бросил, и ты ни разу не сказала.

– А ты бы меня послушал?

– Вряд ли.

– Ну, тогда послушай сейчас. – Михиль взяла меня за руку. – Джейк, помнишь, я сказала, что хочу серьезно поговорить?

– Да, и я оттягиваю этот разговор как могу.

Она не рассмеялась.

– Джейк, тебе стало намного лучше. Тебе пора вернуться к работе. Ты не можешь целыми днями торчать тут со мной. Больница – для больных, а ты почти здоров. – Я попытался что-то возразить, но она сухо кивнула. – Мне нравится, что ты рядом. Но ты писатель. Это важнее. Пора снова начать писать. Я буду тебя поддерживать. Как в старые добрые времена. Итак, я смирился с тем, что в ближайшее время не умру, и вернулся к работе. Мне было чем заняться. Но все же я по-прежнему проводил много времени с Мими в больнице. Мы были очень близки. Смотрели фильмы, занимались йогой на ее кровати, обсуждали книги, гуляли. Йога давалась мне нелегко. Михиль говорила, что я самый несгибаемый человек на Земле.

Я приносил ей много журналов. «Космополитен». «Женское здоровье». «Сука» – журнал совсем не о том, о чем можно было бы подумать[16]. «Эль». Конечно, «Нью-Йоркер». «Космо» мне самому стал нравиться. Иногда мы вместе решали тесты оттуда.

Время от времени мы покидали территорию больницы, по крайней мере на несколько часов. Это зависело от того, какие процедуры она должна была проходить. По дороге в больницу я работал над отчетами о комплексной проверке, и мы просматривали их в ее палате.

А потом, в ноябре, произошло нечто волшебное.

Говорят, что состояние сатори – великого просветления – поражает вас, как молния, без предупреждения. Пока я буду жив, я, конечно, не узнаю, сатори это было или нет, но я знаю, что мой самый близкий к нему опыт произошел вечером восьмого ноября 2011 года, когда я сидел на краю больничной койки Мими и мы, соприкасаясь головами, смотрели «Меняющие реальность». Этот фильм уже давно был в ее списке. Я тоже хотел его посмотреть, причем вместе с ней. Филип К. Дик, по мотивам рассказа которого он снят, – один из моих любимых писателей.

И вот, когда мы смотрели фильм, мне внезапно показалось, будто я вижу ее впервые. После стольких лет. Я видел ее такой, какой я ее помнил, а не той удивительной женщиной, которой она стала.

Из-за химиотерапии ее длинные волосы поседели раньше срока, но улыбка и блеск в глазах ничуть не изменились. Она не была Мими-тян. Не была чересчур восторженной и наивной щекастой студенткой колледжа. Не была сироткой Энни.

Она была живее, чем когда-либо, несмотря на четвертый рецидив лейкемии. Она была женщиной, которая страдала, терпела, выжила и расцвела. Красивой женщиной. Ее улыбка стала неземной, мистической. Все ее лицо светилось. Может быть, это все свет, проникавший через окно в тот час, какой фотографы называют золотым.

– Мими, – я чуть подтолкнул ее в бок, – как тебе фильм? Или ты уснула?

– Нет, Джейк, – сонно пробормотала она, – я не уснула, и фильм мне понравился.

– Что же тебе понравилось?

– Обещаешь не смеяться?

– Только если ты не скажешь, что Мэтт Дэймон. – Она хихикнула и ничего не ответила. – Ну давай, не томи.

– Мне понравился фильм, потому что я верю в ангелов – тенши. Правда верю. Я их видела. И иногда к ним обращаюсь, когда пишу дневник.

– Тенши? – спросил я по-японски. Так бывает, если вы говорите на двух языках, и ваш друг тоже. Услышав слово на английском, вы повторяете его по-японски, просто чтобы убедиться, что вы действительно его услышали.

– Да. Тенши на но йо.

Я боялся ответить что-нибудь неуместное, потому что она говорила очень искренне. Она пережила три рецидива. Если кто и мог видеть ангелов, так это она. Сделав глубокий вдох, я на миг задумался. Придя в себя, взял ее за руку.

– Это прекрасно. Это замечательно. И я не собираюсь над тобой смеяться. Я никогда их не видел и не верю в них, но я открыт для такой возможности.

Она сжала мою руку.

– А ты что скажешь о фильме, Джейк? Тебе он тоже понравился?

– Он сильно отличается от рассказа Дика.

– Определенно. Но мне интереснее, понравилось тебе или нет? Ответь мне, только честно. Скажи, что думаешь.

Я попытался найти правильные слова, нежно сжал подвеску на ее шее и отпустил.

– Думаю, что наш мир стоило бы откорректировать.

Она посмотрела на меня, я придвинулся ближе, и мы подались вперед. Наши губы встретились. От нее пахло сандалом. Это был не запах моего ароматизатора, а ее собственный запах. Не то чтобы я об этом задумывался, но скорее представил бы, что поцелуй Михиль на вкус будет как клубника со сливками. Но это оказались корица, сахар, специи, перец чили и соленая карамель.

Мне как писателю стыдно в таком признаваться, но я не сказал ей никаких красивых слов. Я пробормотал:

– Твою же мать.

– Следи за языком, Джейк! – Она изобразила возмущение, а потом я поцеловал ее еще раз.

– Нам правда не стоит этого делать, – прошептал я.

– Но мы это делаем, – прошептала она в ответ.

Я не знал, к чему это приведет, но не хотел об этом думать. Она обняла меня и притянула к себе, и я последовал ее примеру. Весь мир затих. Последняя вспышка солнечного света осветила ее лицо и отразилась в глазах.

– Мими, – сказал я, – давай сбежим отсюда.

И мы сбежали. Мы задвинули занавеску у ее кровати и вышли в ночь.

Это было как взрыв. Я забронировал для нас лучший номер в ближайшем отеле для свиданий. Это «Ритц» среди таких отелей, заверил я. Мы забрались в джакузи с пеной и спорили, как устроена подсветка. Мы заказали пиццу, пусть и с глютеном. Мы возились со встроенным динамиком, от которого кровать вибрировала. Мы слушали всю музыку, какую могли, даже индонезийский гамелан, на всех музыкальных каналах. Она сказала, что недавно послушала альбом Адель и что ей очень понравилось. Мы пытались ее найти, но у Адель не было собственного канала. Я предложил послушать ее на моем айпаде и спросил, какая песня самая лучшая.

– «Скатываясь в бездну», – сказала Михиль.

– Ну ничего себе, какой сюрприз!

– Почему?

– Она ведь живет не в Японии, откуда ей знать о здешних отелях для свиданий?

Михиль запустила в меня подушкой и попала прямо в голову. А песня оказалась классной. Мы ее слушали. А потом покатились в бездну.

Мы уснули вместе, и проснулись, и вновь уснули. И в этом не было ничего неловкого. Это было так же естественно, как нырнуть в бассейн в летний день.

Пока мы восстанавливали силы на диване – я был измотан, но ей дали столько стероидов, что она была полна безграничной энергии, – я рассказал ей о случае, когда группа предприимчивых преступников установила скрытые камеры в отелях для свиданий, сняла на камеру все, чем занимались пары, а потом продала лучшие видеоролики.

– Ты такой романтичный, Джейк, – язвительно проворковала она, опустив голову мне на грудь, сложив руки под подбородком и глядя на меня снизу вверх.

– Я просто делюсь своими обширными знаниями об отелях для свиданий.

Она приподняла тонкие рыжие брови и с комической серьезностью произнесла:

– Как жаль, как жаль. Но это профессиональный риск. – А потом, улыбнувшись и постучав меня пальцем по груди, добавила: – А ты не думаешь, Джейк, что если нас снимают, мы должны показать высший класс? Давай, просыпайся. Настало время шоу!

Она вновь уснула около четырех утра, и я дал ей поспать, прежде чем везти обратно в больницу. Я смотрел, как она спит, свернувшись клубочком, с улыбкой на лице, под музыку гамелана, и ждал, когда нахлынет волна вины и сожаления. Но она так и не нахлынула. Как будто все было совершенно нормально. И я гладил ее рыжеватые с проседью волосы, и она притянула меня к себе, и мы оба уснули.

Все-таки я сумел вовремя отвезти ее в больницу. В 5.55. Кажется, мы сослались на утреннюю прогулку. Медсестра – давайте назовем ее Акимото-сан – сказала мне, когда я вел Михиль в ее палату:

– Для визитов еще слишком рано. Ну ладно, на этот раз прощу.

Я оставил Михиль короткую записку: спасибо за чудесный очень долгий день. Было здорово увидеться и посмотреть фильм.

Нам некогда было тянуть с отношениями. Мы просто бросились в них с головой. Многие японцы всю жизнь не могут определиться, кто они друг другу. Мы не обсуждали, какой у наших отношений статус и что нас ждет в будущем. Будем ли мы встречаться? Или останемся друзьями? Или станем чем-то средним? Я не знал и не спрашивал. Ничего особенно и не изменилось, кроме физической близости. Я и раньше был рядом, когда ей было плохо, сопереживал ей и помогал чем мог, и она мне тоже. Я радовался за нее, она – за меня. Что тут такого.

Оказалось, что Михиль была той еще оторвой, о чем люди и не догадывались, и это мне тоже нравилось. Она рассказала, как в старших классах поехала с друзьями на Гавайи под предлогом школьной поездки, подделав буклет. Может, это и сошло бы ей с рук, но она не ответила родителям на звонок, те позвонили в школу, а там, конечно, знать не знали ни о какой поездке. Ее обман был раскрыт, и родители несколько недель продержали ее под домашним арестом. Я всегда думал, она просто заинька-паинька, и когда она, смущаясь, рассказала мне эту историю, я от души повеселился.

– Ах ты маленькая мошенница!

– Джейк, мне было так стыдно. Родители были так рассержены и разочарованы. Больше я никогда ничего подобного не делала.

Я отметил, что в числе всех преступлений мира у этого очень низкий рейтинг, но можно натянуть оценку за старание. У нас оставалось еще четыре дня блаженства, а потом мне предстояло вернуться к реальности и работе.

Мы говорили так, как никогда раньше не говорили, и обсуждали темы, которые никогда раньше не обсуждали. Она призналась, что хотела бы иметь детей, но лейкемия не оставила ей выбора. Я сказал ей, что она ведь может усыновить ребенка. Я едва не сказал: «Мы можем усыновить ребенка» – но сдержался.

Поскольку врачи пытались подготовить Михиль к дальнейшей химиотерапии, которая была необходима для предотвращения лейкемии, им пришлось установить ей порт. Однако порт оказался заражен.

17 ноября ее температура поднялась до 40 градусов. Всю неделю ее сильно трясло, но лихорадка спала. 22-го ей разрешили на пару дней вернуться домой, и мы на несколько часов сбежали. Быстро вернулись, поели китайской еды в больничном ресторане. После ужина, когда мы гуляли по территории больницы, тайком держась за руки, она наклонилась ко мне:

– У меня вот какой вопрос.

– Жги.

Коварно улыбаясь и притянув меня к себе, она спросила:

– Как думаешь, что умрет первым – я, ты или наши романтические отношения?

До меня не сразу дошло, и она запрокинула голову и хохотала, хохотала, пока не начала задыхаться. Я осторожно притянул ее ближе.

– Ну конечно, наши романтические отношения. Я жуткий шлюхан, если хочешь знать. Я все испорчу.

– Да, пожалуй. Так значит, мы будем жить?

– Будем жить, и я скажу тебе: видишь, я же говорил.

– Это было бы очень здорово, Джейк. Пожалуйста, скажи мне, что мы всегда будем друзьями, неважно, с бонусами или нет.

– Михиль, ты всегда была моим самым близким человеком, задолго до того, как мы поцеловались, и если мы больше не станем этого делать, ничего не изменится. Я ценю каждый день с тобой.

Она пальцем нарисовала на моей руке иероглиф, но я не знаю, что он означал. Мы посидели еще немного в приятной тишине. Это было молчание двух людей, которые так хорошо знают друг друга, что им не нужно говорить ни слова.

А потом вернулись в больницу и сели в маленькой столовой, пытаясь понять, почему конвертируемые облигации с несколькими страйками оказались таким благом для предприимчивых финансовых мошенников. Она разбиралась в этом лучше меня.

На лестнице мы еще раз поцеловались, и Михиль сказала мне, что мы теперь, возможно, долго не увидимся.

– Может быть, до самой трансплантации. Потому что… ты сам понимаешь.

– Я знаю, – ответил я ей. – Это часть процесса. Стерильность и все такое. Но мы же можем переписываться!

– И будем!

Она игриво залезла мне под рубашку, пальцем прижала мою половину подвески к моей груди и поцеловала меня в щеку.

– Жду не дождусь, пока мы опять пойдем в «Голубую ноту». Может, приедет какая-нибудь крутая группа. Будет бонус к моей паршивенькой зарплате. – Она подмигнула мне. – Давай не забудь, что должен мне свидание, – и она ускользнула в свою палату.

Я особо не волновался. Я верил в чудеса.

Летом 2010 года мне позвонила женщина, которую я давно считал умершей. Она оказалась жива, и это было настоящее чудо. Я услышал ее голос, и у меня гора с плеч свалилась. Она вела теперь другую жизнь – новая работа, новое имя, новый мотоцикл.

Иногда ведь такое случается.

В мае я поехал домой, чтобы отпраздновать восьмой день рождения Рэя. Я собирался какое-то время провести там – навещать Михиль пока было нельзя, а сосредоточиться на работе я не мог.

Я вернулся в Японию за два дня до ее операции, двадцать девятого мая. Сайго встретил меня у аэропорта. Весь день я провел, бесцельно слоняясь по Симо-Китадзаве, не зная, что делать и что говорить. Я хотел быть на операции. Пусть даже сидеть в углу и глупо махать рукой. Но… шатаясь туда-сюда, я зачем-то зашел в дорогой секонд-хенд, и заглянул в женский отдел, и нашел идеальное платье – красное, на бретельках, изумительно сшитое и подходящего для Михиль размера. Элегантное и простое. Похоже, что из шелка. Не знаю, сколько оно стоило, когда было новым, но я его купил за 250 долларов. На красивой женщине оно не могло не привлечь внимания. Я знал, что Михиль, когда выздоровеет и мы с ней куда-нибудь пойдем, будет выглядеть в нем просто потрясающе. Джазовые биг-бэнды чаще выступали в «Коттон-клубе», чем в «Голубой ноте», но оно отлично смотрелось бы и там, и там.

Вечером Сайго принес мне коробку с реестрами и старыми журналами для фанатов якудза, которые он собрал для моей базы данных по организованной преступности. Я перевел ему деньги, а он принес мне кофе. Немного неприятно было осознавать, что мне подает кофе бывший босс якудза, но если бы это сделал я, он бы не понял. Он считал необходимым все делать по правилам. Он работал на меня, а не наоборот. И я позволил ему поступить как он считал нужным. Поставив чашку на стол, он спросил:

– Ты завтра едешь в больницу?

– Нет, – ответил я, потому что если поеду, смогу разве что махать Михиль рукой с другого конца палаты.

– Джейк-сан, – продолжал он, – знаешь, в нашей культуре не принято выражать свои мысли напрямую, и хотя Михиль больше американка, в ней есть и японская кровь, и она знает больше, чем говорит. Тебе нужно задуматься кое о чем важном. Тебе нужно свыкнуться с мыслью, что на этот раз она может умереть. Она это знает, и ты тоже не должен отрицать. – Заварив еще кофе, он продолжал: – Рак забрал у меня вторую жену. Я многое хотел бы сказать ей, пока у меня была такая возможность. У тебя есть шанс сказать и сделать много важных вещей. – Он сел, протянул мне чашку кофе, три пакетика сахара, палочки для перемешивания и стал рассказывать о своей второй жене. Я даже не знал, что он был дважды женат. Потом мы оба долго молчали

– Джейк-сан, – заговорил он снова, – я даю плохие советы. Я не самый умный из людей. Я прошел путь от одного из пятидесяти лучших руководителей организации в десять тысяч человек до твоего водителя, который вынужден скрываться от сборщиков налогов и злых якудза – и все это за несколько месяцев.

– Эй, ты так говоришь, будто это что-то плохое.

Мы оба рассмеялись. Ему это показалось даже смешнее, чем мне.

– Но вот что я собираюсь сказать: я хотел бы лучше относиться к своей жене. Быть с ней честнее. Еще раз сказать, что люблю ее. Поговорить с ней о смерти. Чаще ее навещать.

– Да, – я кивнул, – но это другое.

Он покачал головой.

– Нет, это не такая уж разница. Я много лет с тобой знаком, и каждый раз, когда Мими-тян болела, ты навещал ее в больнице. Каждый год она отправляет тебе открытки на Рождество и Новый год, и ты ей тоже. Я слышал, как вы, ребята, болтаете в машине. Вы вместе смеетесь, она заканчивает твои предложения. Ты так много о ней знаешь, а она знает о тебе все. Она беспокоится о тебе. Я слышу это в ее голосе. Ты приходишь в больницу почти каждую неделю и проводишь с ней часы. Приносишь ей книги, фильмы. Каждый раз, когда едешь в США, привозишь ее любимые журналы и это ужасное печенье без глютена, которое ей разрешает есть ее диетолог. Я вижу, как она смотрит на тебя и как ты смотришь на нее, и могу сказать, что вы любите друг друга. Просто не говорите об этом вслух. Я не знаю, почему. – Помолчав, он добавил: – И я не понимаю, почему ты не скажешь ей, что на самом деле чувствуешь. Потому что в большинстве случаев – уж прости – об этом говоришь, и говоришь, и не можешь заткнуться.

– Она – мой лучший друг, – возразил я.

– А разве не что-то большее? Прости, если я разболтался, но неужели это не что-то большее?

Я не хотел это обсуждать. Потому что и сам не мог понять, что чувствую. Потому что влюбиться в лучшего друга – плохая идея. Потому что я не хотел представлять себе мир, в котором больше нет Михиль.

Сайго тихо и медленно продолжал:

– Я знаю, ты хочешь ее успокоить. Скажи ей, что все получится. Даже если ты можешь только помахать ей рукой, верно?

Я сидел в кресле, не зная, что ответить. Он взял со стола чашки, вымыл их, прошел к двери, поклонился мне и напоследок добавил:

– Джейк-сан, что бы ты ни хотел сказать Мими-тян, сейчас самое время. Если можешь с ней увидеться, просто сделай это. Другого шанса может не быть.

Трансплантацию костного мозга отложили и назначили лишь на утро 31 мая, но я так ни на что и не решился. Я поговорил с Бобом, ее отцом, и он заверил, что не против моего приезда и что это не представляет угрозы – они с Хироко (матерью Михиль) тоже будут в палате, и человеком больше, человеком меньше – ничего страшного.

Но я не хотел никого напрягать. Ближе к ночи я лег в кровать, но спал плохо. Сайго появился у моей двери в девять утра тридцать первого числа и позвонил в дверь. Обычно он сначала звонил по телефону, но не в этот раз. Я спустился вниз, и прежде чем успел что-то сказать, он заявил:

– Джейк-сан, мы опаздываем. Прости, мне очень жаль. Я поздно проснулся. Пожалуйста, садись в машину. Мы ведь едем, да?

– Я же сказал тебе, что не поеду.

– Правда? Ну, значит, я не расслышал. Мне показалось, ты просто сомневаешься, ехать или нет, но это ведь не значит – не ехать. И вот я здесь. – Он приподнял бровь, наклонил голову и указал на «Мерседес».

Я сел в машину.

Мы прибыли в больницу около полудня. Я направился прямо в ее палату. Меня здесь знали в лицо. Медсестра Акимото отвела меня туда, где должны были делать операцию. В буквальном смысле взяла за руку и отвела. Мне это показалось очень милым. Я вошел.

Михиль лежала в постели, кажется, в фиолетовой пижаме. Кровать была слегка приподнята; ее голова покоилась на подушке, длинные рыжие с проседью волосы рассыпались по ней. Михиль показалась мне бледнее, чем я когда-либо ее видел, но, заметив меня, она просияла улыбкой.

– Джейк! Как ты сюда попал?

– Михиль, ты недооцениваешь мою способность маскироваться, как ниндзя. К тому же медсестры меня любят. Можно сказать, у меня бесплатный пропуск в любую точку этой больницы.

Она рассмеялась и тут же закашлялась.

– Сасуга[17], Джейк-сан. Я рада, что ты здесь.

Там был ее отец, и я не должен был торчать с ней слишком много времени. Но я пробыл там еще немного, еще чуть-чуть с ней поговорил. Мы говорили, даже когда медсестра начала ставить капельницу, с помощью которой костный мозг должен был поступать в кровь Михиль.

Я не мог заставить себя снять маску. Я не хотел уходить, но заставил себя попрощаться. Напоследок она протянула мне руку, и я подержал ее в своей.

Конечно, этого делать было нельзя. Но мои ладони были чистыми, и когда она протянула мне свою крошечную ручку, держать ее в своей было так же естественно, как дышать. И мы долго смотрели друг другу в глаза, не говоря ни слова.

Наконец она отпустила меня и помахала на прощание. Я еще немного постоял у ее кровати, но она уже засыпала. Я помахал ей в ответ, и она подмигнула, а потом закрыла глаза. Уходя, я чувствовал ее руку в своей. Даже сейчас я иногда ощущаю это тепло.

Как будто наши ладони по-прежнему соприкасаются.

Выйдя на улицу, я позвонил Сайго. Десять минут спустя он подъехал и забрал меня возле отделения неотложной помощи.

– Как она себя чувствует? – спросил он.

– Хорошо. Просто устала. Вся химиотерапия, вплоть до трансплантации, далась ей очень тяжело. Пришлось убить раковые клетки в ее организме, прежде чем трансплантировать клетки костного мозга.

– Да, конечно. В этом есть смысл.

Сайго обладал удивительными познаниями по части медицины. Может, потому что страдал диабетом, может, из-за того, что случилось с его второй женой. А может, потому что много лет назад его лечили интерфероном от гепатита С.

Следующие тридцать минут мы ехали молча. Я боялся, что мой голос сломается. Наконец я откашлялся и сказал то, что должен был сказать:

– Спасибо, что отвез меня туда.

Он махнул рукой и пожал плечами:

– Да ну какое спасибо. Я просто выполнял приказ, босс. Это моя работа.

Спустя несколько дней после трансплантации костного мозга у Мими случился сердечный приступ, и она впала в медикаментозную кому. Мне сказали, что, возможно, пройдет много времени, прежде чем ее выведут из этой комы, поэтому я поехал домой, в Штаты. Узнав от ее родственников, что она приходит в себя, я тут же забронировал билет обратно в Японию и тридцатого июня вернулся.

Да, она проснулась, бодрая и в хорошем настроении, хотя у нее выпали все волосы. Трансплантация костного мозга и химиотерапия всегда творили с ее волосами нечто странное. Сперва они стали кудрявыми, потом вновь прямыми и наконец преждевременно поседели. Может быть, подумал я, на этот раз они будут зелеными.

Я был так взволнован возможностью увидеть ее, что у меня скрутило живот. Закружилась голова. Я был так счастлив, что мне захотелось поехать в караоке и петь – даже трезвому, хотя пою я ужасно.

Девятого июля, стоя на платформе станции Симо-Китазава по дороге в больницу, я увидел пост в соцсети. Мария, наша общая подруга, писала, что Михиль больше нет.

Вот как я узнал о ее смерти – из поста в соцсети.

Поезд пронесся мимо меня. Я помню, что стоял на платформе совсем один, хотя это невозможно. Конечно, там были другие люди. Но я запомнил все именно так. Я стоял на платформе совсем один, и больше там никого не было.

Мне не хотелось в это верить, но я знал, что это правда. Я подождал несколько часов, а потом позвонил ее матери.

Я совершенно не помню, как добрался домой.

Проснувшись на следующий день, я начал помогать с организацией ее похорон и поминок в Сан-Франциско, запланированных на восемнадцатое июля. В США у меня была работа, и я не мог остаться на похороны, как хотели ее родители. Панихида по Михиль должна была состояться двенадцатого июля в час дня в церкви Асагао. Я знал, что не смогу этого выдержать.

Все равно ее там уже не было. Мое присутствие не могло ее вернуть. Нужно быть практичным, сказал я себе. Но я хотел выразить соболезнования. Я прибыл в Сан-Франциско шестнадцатого июля.

В тот вечер я решил побаловать себя массажем всего тела в шведском массажном салоне Ромироми, построенном в стиле нео-хиппи. Там во время массажа дают вам несколько советов, напечатанных на поддельной васи[18]. Я сохранил одну из таких бумажек. Это были слова известного вьетнамского буддийского учителя.

Мастер Дзен Линь Цзи сказал: «Чудо не в том, чтобы ходить по воде, а в том, чтобы ходить по Земле. Мы можем наслаждаться каждой минутой нашей жизни. Можем просто идти и вдохновлять других повторять за нами».


Это была цитата из книги «Нет смерти, нет страха». Я перечитывал ее снова и снова. Наверное, она должна была меня вдохновить. Но я думал лишь, что мертвые, конечно, не чувствуют страха – ведь они мертвы. Кто-то должен был отругать редактора книги за такое название.

Мне удалось связаться с ее братом, ее научным руководителем, ее друзьями и другими людьми, которые не смогли приехать на похороны в Японии. Восемнадцатого июля прошла поминальная служба.

Там я встретил Эми Тодзима, подругу Мими из американской школы в Японии, веснушчатую полуяпонку, спиритуалистку, хиппи и бывшую медсестру из хосписа. Мы сразу же нашли общий язык. Если я правильно помню, она предложила травку хосписного качества, но я был на это не готов. Мы все делились историями о Михиль и фотографиями с ней. Там была и Крис, которую я не видел с того вечера в клубе, когда мы все танцевали и Михиль внезапно стало плохо. Я подумал, что в тот вечер был с Мими рядом и старался быть рядом до конца.

Профессор Цунео Акаха сказал очень добрые слова. Он уже обсуждал посмертный выпуск Михиль и создание фонда ее имени. Разговор с ее друзьями стал для меня откровением. Я так много о ней не знал – но опять же, о многом я просто не спрашивал. Вы никогда не знаете никого так хорошо, как вам кажется, даже самих себя.

Вернувшись в Японию, я снова поехал навестить ее родителей, чтобы выразить соболезнования. Они жили рядом, и это казалось правильным поступком. Мы долго разговаривали. Боб предложил мне пива, но я признался, что стараюсь не употреблять алкоголь, потому что боюсь начать пить в одиночестве. «Когда человек пьет один, мистер Брандт, у него возникают проблемы», – сказал я ему.

Он спросил меня, хочу ли я посмотреть ее комнату.

– Здесь все так, как она оставила. Наверху лестницы, первая дверь слева. Если вам что-нибудь понадобится, дайте мне знать.

Поднявшись наверх, я увидел на ее комоде вторую половину подвески. Первая висела у меня на шее. Я поднес ее половинку к своей и соединил их. Когда они слиплись, я почувствовал, что буквально разваливаюсь на части. Тело пронзила волна тепла, глаза заслезились, и все стало расплывчатым. Я едва мог дышать. Я снял подвеску с шеи и осторожно положил в карман пальто.

Я спустился вниз и показал ее родителям эту подвеску, черно-белую подвеску Инь-Ян. Я объяснил им, что это значит, и они сказали, что я должен забрать ее себе. Попрощавшись с мистером и миссис Брандт, я направился к ближайшей железнодорожной станции. Когда я садился в поезд, меня вдруг поразила догадка, что название станции Эйфукучо переводится буквально как «Город вечного счастья».

Каким бы удивительным было это место, будь это правдой.

По дороге домой из меня лились слезы, как льется пот с толстого американца в сауне. Ощущение было такое, словно полупрозрачный лак для ногтей попал мне в глаза. Вернувшись в свою комнату, я положил подвеску в конверт и опустил в коробку, где хранил рождественские подарки Михиль, ее открытки, заметки и письма за все эти годы. Рождественский компакт-диск тоже был там.

В тот день я его слушал. Последней песней стала слезливая баллада Сиа под названием «Моя любовь». Я всегда думал, что компакт-диск заканчивается песней К. Т. Танстолла «Вселенная и ты», но оказалось, что все иначе. Михиль просто подменила диск, пока я не видел. Я переслушивал эту песню снова и снова.

И теперь я дома.

Тексты всегда открыты для интерпретации, и мне казалось – вот последние слова, которые она хотела мне сказать. Может быть, я себя обманывал. Мы всегда слышим то, что хотим слышать. Я положил компакт-диск обратно в коробку.

Прошли годы. В конце концов я отнес красное платье обратно в секонд-хенд. Теперь, наверное, кто-то другой танцует в нем. Михиль никогда не пойдет со мной в «Голубую ноту» в этом платье. Ни в одном из миров.

Михиль посмертно окончила обучение в 2010 году. Профессор Акаха учредил фонд ее имени. Я каждый год вношу туда вклад.

Он тоже умер, в пандемию.

Лично я не считаю себя особенно эмоциональным человеком. Я почти как вулканец[19], хотя у меня всего одно заостренное ухо, так что я вулканец лишь на четверть. Я стремлюсь быть рациональным и чуть отстраненным. Я не стоик, но понимаю, что все заканчивается.

Но я никогда не думал, что мне может настолько кого-то не хватать.

Каждый июль, когда приходит годовщина ее смерти, я делаю вот что. Я смотрю на ее фотографии и вновь вижу ее лучезарную улыбку, когда думаю о ней. И я в порядке. И я повторяю небольшую мантру – не то чтобы в ней было много смысла, но она помогает.

Михиль не ушла. Ее просто сейчас нет рядом.

Часть III. Реконструкция

Глава семнадцатая. Убийство стоит дорого

Потеряв Михиль, я ощущал себя развалиной. Я старался не позволять себе думать об этом слишком много, но у меня уже не было ни интереса к работе, ни к чему угодно другому. Да и сама работа сходила на нет, как и власть якудза. Мне вообще ничего не хотелось делать. Но увы, мир никогда не принимал в расчет ни мои чувства, ни мое психическое здоровье.

Если и есть что-то в этом мире, что может заставить нас жить дальше, так это напоминание о том, что кому-то очень хочется видеть нас мертвыми. Особенно если этот кто-то обладает большим талантом убивать людей.

Скажу вам одну хорошую японскую пословицу: дзигоку но сата мо кен сидай – даже у врат ада все зависит от того, сколько у тебя денег.

В Японии деньги решают все. В том числе и то, кому жить и кому умирать. В середине октября 2012 года Тадамаса Гото согласился выплатить 110 миллионов иен, или 1,1 миллиона долларов, для урегулирования иска, поданного семьей Кадзуоки Нодзаки, убитого членами его организации в 2006 году.

После этого Гото бежал из страны и перебрался в Камбоджу. Мне стало немного легче дышать.

Столичная полиция Токио потратила пять лет на расследование этого дела, но сторона обвинения не хотела двигаться дальше после того, как произошла серьезная заминка. Бывший лейтенант Гото Такаси Кондо, единственный гангстер, которому якобы был дан прямой приказ совершить убийство, был застрелен в Таиланде в апреле 2011 года. Офицер токийской полиции, работавший над этим делом, сказал:

– Мы хотели прижать этого ублюдка, но прокуратура ни разу нас не поддержала. Они боялись рассматривать дело только на основании доказательств.

Да, Гото никогда не привлекался к ответственности за то убийство. Но, думаю, даже для него необходимость заплатить миллион с лишним долларов была довольно ощутимой потерей, а необходимость вести переговоры с семьей воспринималась как унижение.

Говорят, перо сильнее меча. Иногда это правда. В сентябре 2012 года я услышал, что полиция подталкивает семью убитого агента по недвижимости подать иск на Гото в суд. Они собирались попросить два миллиона долларов.

Я был полон решимости написать разоблачительную статью, чтобы убедиться, что он заплатил всю сумму, ни взяв ни единой иены из сбережений «Ямагути-гуми». Ответственность за это убийство лежала на нем и только на нем. Если бы у японской прокуратуры хватило смелости, его бы привлекли к уголовной ответственности.

Но мы не всегда можем получить то, что хотим. Иск вели более двадцати пяти адвокатов, и ни одно из их имен так и не было опубликовано. Когда я спросил одного из адвокатов, почему их так много, хотя дело довольно простое, он невозмутимо ответил:

– Гото не может убить нас всех, поэтому, может быть, не убьет никого.

Что ж, это было логично.

Один адвокат, имя которого я раскрывать не буду, очень нервничал, когда я появился у его двери. Я не записывался на прием, просто зашел к нему в кабинет. Когда я задал ему несколько вопросов о деталях иска, он спросил:

– Игари-сенсей был вашим другом и адвокатом, верно?

– Да, был.

С полминуты он молчал и, казалось, не дышал. Тишину нарушил я:

– Я не буду указывать ваше имя в статье. Можете считать, что меня тут и не было. Вас ведь двадцать пять, верно?

– Да, нас двадцать пять.

– Ну, тогда непросто будет понять, о ком из вас речь. Впрочем, я могу сформулировать статью и так, будто вообще ни с кем из вас не разговаривал.

– Я был бы… мы были бы очень признательны за это.

Я передал статью газете «Атлантик Вайр», которая хотела, чтобы я объяснил, как получилось, что в Японии босса якудза можно привлечь к гражданской ответственности за убийство, но не к уголовной ответственности.

Нет ни одного действующего босса «Ямагути-гуми», который бы заявлял об этом, за исключением большого босса, а правила устанавливает он. Некоторые, например Сатору Такегаки, бывший босс «Такенака-гуми», соглашались что-то сказать под запись, но только после выхода на пенсию. Правило таково, что подчиненный не может общаться с прессой и давать разрешение на публикацию своего имени, пока находится в организации. В идеале, цитируя кого-то, журналист должен упомянуть его настоящее имя, но когда дело касается полицейских и преступников в Японии, это очень сложно сделать. Полицейских могут уволить и даже привлечь к ответственности за «утечку секретов» в соответствии с положениями законов, регулирующих деятельность государственных служащих. Если якудза кому-то проболтается, его могут изгнать или убить.

За этой статьей я обратился непосредственно к Старейшине. Он хотел получить копию той, которую адвокаты распространили в прессе, но я не смог ее предоставить. Только зачитал соответствующие отрывки вслух по телефону. Он был рад дать мне комментарий по поводу предыстории. Он указал, что неправильно требовать у его начальника, главы «Ямагути-гуми», выплачивать какую бы то ни было часть штрафа, и объяснил почему, а я в свою очередь пообещал, что статья по крайней мере отразит эту позицию.

Я знал, что Гото никогда в жизни не даст мне комментариев по поводу иска, но в числе моих контактов был один близкий к нему подчиненный, который согласился проинформировать меня о его реакции. Он планировал покинуть Токио и вернуться домой, на север Японии, чтобы заботиться о престарелых родителях. К тому же он однажды получил от Гото тростью по лицу и решил, что пора покончить с работой на этого сукина сына.

Гото громко жаловался на судебный процесс на званом ужине с несколькими своими богатыми покровителями, поэтому я был уверен, что моего собеседника не сожгут заживо за то, что он поделился со мной информацией. Я поместил ее в статью. Мне было интересно, что подумает Цукаса об этом комментарии, но у меня не было времени показать его Старейшине.

Наконец я собрал все воедино и написал статью, которую вы сейчас читаете. Но результаты обеспечила не она, а продолжение описанных в ней событий в реальном мире.

Нелегко быть боссом якудза

В наши дни цена обыкновенного гражданского убийства может доходить до двух миллионов долларов. Заметьте, речь не о расценках за выполненную работу, а сумма, которую вам придется заплатить, если поймают вашего подчиненного, ответственного за убийство. Почему инфляционная спираль так резко раскрутилась? Потому что несколько лет назад один глупый якудза не захотел платить за чизбургер в «Макдоналдсе» Киото.

В этом месяце все ждали, что «Ямагути-гуми», крупнейшая организованная преступная группировка Японии, насчитывающая 39 000 членов, и их пресловутый бывший босс Тадамаса Гото наконец достигнут соглашения с семьей гражданского лица, убитого в 2006 году. Выжившие члены семьи, представленные группой из двадцати пяти адвокатов, в прошлом месяце подали иск, требуя возмещения ущерба в размере 187 миллионов иен, или 2,4 миллиона долларов.