– Решил меня споить? (Стакан уже полон по самые края.)

– Ой, прости. – Юноша отставляет бутылку и протягивает стакан Ноа.

– Если я свалюсь тут бездыханная, тебе придется тащить меня как бревно. Хотя погоди, мы же в Иерусалиме. Как Иисус тащил крест.

Он краснеет. Ноа и не помнит, когда видела краснеющего парня. Что в нем такого, что пробуждает в ней звериное желание? Он пахнет юностью, и это юность не мутная, а ровно наоборот. И похож на Леонарда Коэна на своей бар-мицве. Орлиный нос, черные глаза, большие уши, элегантная рубашка. Ноа думает, что такой, как он, точно должен увлекаться порно со “зрелыми дамочками”. Он как мамонтенок из мультика, который ищет мамочку. Только ей вот никогда не хотелось быть “мамочкой”. Уже в старших классах она встречалась с парнями сильно старше – банальнейшая история: девочка росла без отца, бла-бла-бла. Дафна, которая не верит ни во что, кроме ботокса, вечно твердит: “Все мы любим постарше, но после сорока обращаемся в Гумберт Гумбертов”.

“Ноа, – думает она, – Ноа, как давно ты не смотрела вот так на мужчину?”

– Я Ноа. – Она салютует пластиковым стаканом.

– Я Ной.

– Ноа и Ной! – Она хохочет. Слишком громко. – Круто!

Она не уверена, что говорить “круто” по-прежнему круто, но, с другой стороны, если кого-то зовут Ной, то он последний, кто имеет право судить, что круто, а что нет. Ной пьет сок, Ноа водку, которая теплой струей прокладывает путь от горла к желудку. Она чувствует себя Марти Макфлаем из “Назад в будущее”, но не уверена, что кто-нибудь из молодняка на этой крыше видел этот фильм, уж точно не Ной, хотя ему, возможно, понравилась бы сцена с матерью[12].

Главное отличие вечеринки в наушниках от обычной вечеринки состоит в том, что не нужно перекрикивать музыку. Все танцуют, все в наушниках, а мамонтенок и мамочка могут себе тихо шептаться. Непохоже, чтобы Ной угрожал ее моногамии, и поэтому Ноа продолжает дразнить его.

– Ной, ты что, и правда бросишь меня пить в одиночку, как какую-то алкоголичку?

– А тебе очень хочется услышать, как я пою на идише?

– Ты поешь на идише, когда напиваешься?

– Я из ортодоксальной семьи.

– Вау! Я бы хотела послушать, как ты поешь на идише. Нет ничего более жизнеутверждающего, чем мертвый язык.

– Идиш не мертв. Он просто притворяется мертвым, чтобы его оставили в покое.

Остроумие этого юного мудреца действует на нее точно волшебное зелье. Она весело смеется, трясет кудрями и все такое.

– Тебе все равно придется выпить со мной, у меня сегодня день рождения.

– Не заливай.

– Богом клянусь.

– Ну тогда мазл тов!

Он поздравляет куда искреннее, чем ее родные нынче утром, и наливает себе арака.

– Я не спрашиваю, сколько тебе лет.

– Могу сказать. Сорок.

– Отличный возраст.

Что тут отличного, думает она, да и что ты в этом понимаешь, деточка.

– Будем! – Она поднимает стаканчик. – А тебе сколько?

– А на сколько я выгляжу?

Пытаешься быть загадочным, дурачок. Она улыбается:

– Двадцать три.

– Ух ты! Как ты узнала?

– Я ведьма.

Довольная своей догадкой, она делает еще глоток, на этот раз в одиночку.

Ной и правда перестарался с водкой. Вкус напоминает ей о тех типах, с которыми она напивалась в юности и которых изо всех сил пыталась стереть из памяти, но так и продолжает таскать их с собой, как старые шрамы.

– Так ты устроила себе выходные в Иерусалиме?

– Что-то в этом роде, – кивает она. – Поехала на семинар молчания, который начался сегодня утром и закончится завтра в полдень.

– Не понимаю.

– Чего ты не понимаешь?

Ей нравится смущать его.

– Ну, ты сейчас не то чтобы молчишь…

– Только потому, что ты продолжаешь болтать со мной. Ш-ш-ш!

Она надевает наушники. Хип-хоп на арабском. Чтоб не расплескать водку, она выпивает все в три глотка. Ноа умеет танцевать. Она кружится, подняв лицо к небу и раскинув руки, а змеи кудрей тянут раздвоенные языки к Ною. Практически лишенный выбора, он присоединяется к ней, но танцевать не умеет, а потому дурачится. Глупыш, думает Ноа. Но я еще глупее.

Появляется Гур, на лице счастливая улыбка, в пальцах косяк. Ноа помнит, что не стоит мешать наркотики и алкоголь, но хоть разум у нее, как и положено, сорокалетний, рука, решив, что ей двадцать, берет косяк и подносит к губам. Ноа выпускает дым на Ноя, который отказывается даже затянуться. Он осторожно поднимает ее правый наушник и шепчет в ухо:

– Я же слежу за тобой, забыла? Если накурюсь, кто потащит тебя на Голгофу?

Hello, darkness, my old friend, – раздается в наушниках знакомый голос, – I’ve come to talk with you again[13].

– Чей это плейлист? – задается Ноа вопросом и на мгновение решает, что это только в ее наушниках звучат песни ее юности.

Времена перепутались, она – Алиса, что упала в кроличью нору, пила там водку и росла-росла, пока не доросла до сорока лет, а все вокруг так и остались двадцатилетними. Чтобы укрыться от подкрадывающейся тьмы, она притягивает к себе Ноя. В ее юности такой танец называли “медляк”. Ноа прижимается к груди Ноя. Его пальцы робко касаются ее талии, не рискуя переползти на спину. Ноа вдыхает его запах. Удивительно, но от него пахнет свежеиспеченной халой. Ной дрожит всем телом. Ноа никогда не держала в руках такого цыпленка. Если она захочет, думает Ноа, то может обрушить на этого беднягу Ноя такой потоп, что его не спасет ни один ковчег. Никаких угрызений совести она не испытывает – знает, что фантазии так и останутся фантазиями.

Ноа смеется. Ной спрашивает, что смешного.

– Ты, – беззвучно отвечает она.

– А ты секси, – говорит он, тоже не издавая ни звука.

Оказывается, оба прекрасно читают по губам.

Ноа кладет голову ему на плечо и разглядывает танцующих рядом. Пары то ли танцуют, то ли просто раскачиваются из стороны в сторону. Ной неуклюже ощупывает ее, и она, опьяненная водкой и властью, решает снабдить мальчика материалом для его ближайшего сеанса мастурбации, который однозначно будет посвящен ей.

Ноа разворачивается лицом к его шее, и ее язык, напряженный и нахальный, касается его бледной кожи. Ной продолжает топтаться, будто ничего и не чувствует, но когда Ноа поднимает голову, он бросает на нее взгляд, который иначе как настороженным и не назовешь. Лет семнадцать, не меньше, язык ее не касался чужой кожи. Лизнуть в шею – это считается изменой или в случае с Ноем зачтется как помощь страждущему, социальная поддержка и чистейшей воды филантропия? Ужаснувшись себе, она водворяет язык на место и стискивает губы. Но язык проявляет упорство и наперекор ей предпринимает новую вылазку – просто проверить, каков грех на вкус. Ведь даже Ной, думает Ноа, не верит, что это на самом деле происходит.

Она клянется остановиться, как только Саймон и Гарфанкел допоют песню. Но едва в ее голове включается этот секундомер, ее накрывает похоть. Любой боец знает, что самое опасное время – сразу перед прекращением огня.

Ной, человек праведный и непорочный[14], порывается разделить с Ноа ее тяжкую ношу. Его руки получают подтверждение гипотезе, что Ноа не носит лифчика, а рот пробует на вкус мочку ее уха. Ноа откликается на ласки и не замечает, как сменяется песня.

Они проскальзывают в дальний угол крыши, и там, за баррикадами из турбин кондиционеров и спутниковых антенн, она хватает его за голову и тянет к губам. Невероятно, но Ной замирает и, вместо того чтобы поцеловать ее, шепчет:

– Секунду. Одну секунду. Запомни этот момент, потому что мы вернемся к нему буквально через пару минут.

И он выуживает из кармана мобильник. Резкое и неуместное в бархатной темноте сияние экрана. На экране появляется сердечко, а через миг в него вонзается стрела и всплывает надпись: ToMe.

Сияя, Ной рассказывает о приложении, которое разрабатывает. Да, он айтишник, но не любит говорить об этом в начале знакомства, потому что это выглядит как позерство, но китайцы уже инвестировали в приложение, и через год каждый мужчина или женщина, идущие на первое свидание, будут использовать приложение ToMe.

Ноа смотрит на него с жалостью и шепчет:

– Какое же вы все-таки инфантильное поколение, сдохнуть можно.

Ной улыбается и обнимает ее за плечи, а на экране появляется текст:

Привет!
В связи с волной осуждения сексуального насилия и домогательств, справедливо поднятой движением “MeToo”, и во избежание недоразумений я попрошу вас ответить на десять вопросов. Десять вопросов, и все! Анкета полностью конфиденциальна.
1. Ты отвечаешь на этот вопросник с согласия, не под влиянием алкоголя или наркотиков?


– Черт, я забыл о первом вопросе!

Ноа успокаивает его:

– Сока было больше, чем водки, а косяк вообще был на ползатяжки.

Ной кликает по экрану и переходит к следующему вопросу.

2. Ты согласен/на, чтобы я гладил/а твои волосы?


Ноа переворачивает телефон и кладет себе на колени. Наступает темнота, и она пытается разглядеть глаза Ноя.

– Послушай, Ной… Ты хочешь таким образом что-то сказать мне? Мне стоит о чем-то беспокоиться? У тебя раньше были с кем-то проблемы?

– Да нет, чего вдруг? Просто на волне MeToo, еще в самом ее начале, я придумал ToMe, чтобы пары вступали в отношения, оговорив свои ожидания. Сама подумай, вот мы с тобой только что познакомились, толком друг друга не знаем, а приложение помогает нам скоординировать ожидания. Тебе это странно, потому что ты из другого поколения… в хорошем смысле… я в том смысле, что ровесницы меня не…

– Все, все, замолчи уже…

Ноа нажимает на задорный большой палец. Ей становится ясно, что отчуждение, которое она испытала, как только поднялась на эту крышу, не из-за странного иерусалимского пейзажа, не из-за того, что она не знакома ни с кем на этой вечеринке, а потому что это действительно другой мир, новый и совсем не обязательно такой уж прекрасный мир. А главное, что она в этом новом мире – вымирающий вид.

3. Ты согласен/на на “грязные” разговоры?


Милое дитя, ухмыляется Ноа и кликает по большому пальцу.

4. Что у тебя более чувствительно – шея / грудь / мочка уха?


– Думаю, я знаю ответ на этот вопрос. – Ной прикусывает ее мочку уха и кликает по экрану.

5. Ты согласен/на на поцелуи?


В какой же заднице я нахожусь, если это меня возбуждает, думает Ноа и тянется к Ною губами. Но Ной снова останавливает ее.

– Еще всего пять вопросов! – шепчет он. – Это просто супер, что ты заполняешь опросник. До тебя на него только платная фокус-группа отвечала.

Кошмар, думает она и торопится побыстрее покончить с опросником.

6. Ты согласнен/на на оральный секс с моей стороны?


Большой палец.

7. Ты согласен/на на оральный секс с твоей стороны?


Большой палец.

8. Ты согласен/на заняться со мной сексом (разумеется, защищенным)?


Вдруг все меняется. Возбуждение, переполнявшее Ноа, пропадает в одно мгновение.

Холодно и отстраненно она видит Габриэлу, которой некто наливает водку, предлагает косяк, а затем подсовывает анкету и с улыбкой смотрит, как она подписывает контракт с ним, – контракт, который не подразумевает ни уважения, ни близости, ни любви. Ноа опускает руку с телефоном, и лицо Ноя снова озаряется голубоватым лунным светом.

– Послушай, это ужасно грустно. – Она пытается проявить такт. – Прошу тебя, не показывай это ни одной живой девушке, даже из платной фокус-группы.

– Почему? Что случилось? Из-за восьмого вопроса? Можешь ответить “нет”, это нормально…

– Да не нормально тут ничего. Я вижу, ты вообще не понимаешь, в чем проблема. Давай объясню. Этот опросник сам по себе – как домогательство, понимаешь? Это домогательство – совать его под нос человеку, с которым только что познакомился. Если ты хочешь переспать с женщиной, влюби ее в себя, порадуй ее, очаруй, рассмеши, поговори с ней, прояви интерес. Ты можешь, я уверена. Несколько минут назад ты все это проделал со мной, и все шло очень хорошо. Ты чувственный, симпатичный. Ты пытаешься исправить то, что изгадили предыдущие поколения, но делаешь только хуже, и если ты задумаешься, то…

Ной выхватывает у нее телефон. Верхняя губа у него дрожит.

– Китайцы считают иначе. И я, между прочим, прошел випассану, и эти десять дней в Иудейской пустыне изменили мою жизнь, а однодневный семинар молчания – просто дешевая замануха для насквозь фальшивых тель-авивских буржуа, какой ты и являешься.

Она остается сидеть на блоке кондиционера, а Ной уходит. Пустота внутри нее заполняется стыдом, стыд сменяется острым чувством вины.

Если бы Нимрод был здесь, он бы сейчас рыдал сильнее, чем от всех мультфильмов Миядзаки вместе взятых. Даже если бы он понял, что именно и почему привело ее сюда, даже с учетом, что давно уже не наивный юнец, он все равно бы оскорбился. И Ноа решает не рассказывать ему ничего. Мама же говорила, что не существует женщин без секрета. Она встает. Как же кружится голова. Может, она все-таки от души затянулась тем джойнтом?

Ноа стоит под черным небом, на котором уже нарисовали несколько звезд, и благодарит судьбу за то, что свела ее с Нимродом, за то, что ей не надо заполнять никакие опросники, чтобы найти себя в этом новом мире. И хорошо, что ее приключение закончилось именно так.

Но вот загадка – какими были последние два вопроса?

Что еще можно спросить, если ты уже согласилась на секс? Согласна ли ты взять со мной ипотеку? Будешь ли по утрам готовить завтраки дочери в школу?

Чертов сороковник!!!!

Ноа понятия не имеет, сколько времени прошло с тех пор, как разошлись гости, но ей ясно, что уже за полночь, а значит, день рождения закончился. Мне сорок, думает она, чертов сороковник с четырьмя восклицательными знаками. К резиновому крокодилу, на котором лежит Ноа, Гур придвинул два гриба-обогревателя, а Либи укрыла ее пуховым одеялом. Два иерусалимских ангела. Дважды Ноа пробовала блевануть, но так и не смогла, и все согласились, что ей стоит просто полежать, пока не придет в себя.

Либи заканчивает подметать осколки бутылки и присаживается на надувного крокодила в ногах у Ноа, натягивает на себя край ее одеяла.

– Который час? – бормочет Ноа.

– Поздно, – отвечает Гур, собирая в мусорный мешок одноразовые стаканы и тарелки. – Точнее, уже рано.

– В детстве я была тихой девочкой. – Ноа смотрит в серое небо, которое уже начало светлеть. – Никто не верит мне, когда я это говорю. Хотя, думаю, тихой – неправильно. Я была приглушенной девочкой. “Ш-ш-ш…” – вот что я в основном слышала дома, а мама моя много лет слышала только слова Джеймса Джойса. А у этого зануды их полно. На мои места уже не оставалось. Мама не сомневалась, что получит главную переводческую премию за этого своего “Финнегана”, но не получила. В том году премию дали профессору, который перевел какой-то древнегреческий эпос. Мама дня три или четыре не вставала с постели, будто кто-то умер. Тами, ее лучшая подруга, приходила к нам каждый день, но это не помогало. В итоге кто смог вытащить ее из постели? Маленькая я. Под самым глупым предлогом в мире. Я сказала ей, что хочу фаршированную рыбу, как готовила бабушка. И это сработало будто какое-то заклинание. Я запомнила это как один из самых счастливых дней с мамой. Мы сидели там перед этими уродливыми котлетками с морковкой и хреном. Две женщины и размолотый в фарш карп против жюри, состоящего исключительно из мужчин. Сегодня кажется, что ей не дали премию исключительно по сексистским причинам, но, может, я и ошибаюсь. Я не могу сравнить переводы. Я вообще никогда не читала этого “Финнегана”. Думаю, никто не читал, кроме моей матери. Ну и, наверное, Джойса.

Я и моя мама. Главная драма моей жизни. Между нами все было криво с самого начала. Мама переспала с каким-то ирландцем, с которым познакомилась на конференции переводчиков в Лондоне, а когда узнала, что беременна, пообещала ему, что сделает аборт. И не сделала. Печально, с какой стороны ни посмотри. В мире есть ирландец, который не знает, что он мой отец. Откуда мне это известно? Потому что моя мать законченная эгоистка и рассказала мне. И представила это так, будто она главная жертва. Обо мне она даже не подумала. Я хотела найти его. Это не так уж и сложно в наше время, есть генетические тесты, которые можно даже по почте отправить, но я струсила. Что я ему скажу? “Эй, ты, помнишь женщину, которая должна была сделать от тебя аборт в восьмидесятом году? Ну привет”. Звучит чудовищно, но при этом моя мать совсем не чудовище. Мне потребовались годы, чтобы понять это. Она очень образованная и очень несчастная женщина, выбравшая одиночество. Если бы еврейка могла уйти в монастырь, то мама так бы и сделала, хоть она и ярая атеистка. Она боится любой мелочи, и я даже не про тараканов. Она боится смартфона. Сколько раз я пыталась ей объяснить, что в ее возрасте важно, что это практически тревожная кнопка, но она упертая и ведет себя как ребенок. Моя мать ведет себя как ребенок, а дочка – как старуха. Так откуда мне знать, как должна себя вести женщина моего возраста?

Большие глаза Либи закрываются и открываются. Ее красивые пальцы перестали теребить дреды и теперь держат сигарету. Она выпускает дым в сторону. Ноа знает, что сейчас Либи не читает по губам, но кажется, что девушка понимает ее лучше всех. Она чувствует ее, как чувствует музыку через ритм.

– Иногда мне кажется, что я живу в этом мире, как преступник. Вечером прячу улики прошедшего дня: мою грязную посуду, стираю испачканные простыни, раскладываю все по местам. Кого ради? Кто придет и отругает меня, если я этого не сделаю? Не кто, а что. Моя нормальность. Та самая, которой так не хватало в детстве. И все это я стараюсь делать тихо, чтобы не мешать дочке играть на виолончели. Когда я была маленькой, то соблюдала тишину для мамы, а теперь для дочери. Странный мир. При этом Габриэла никогда не просила меня молчать, я сама решила. Я не хочу лезть в ее личную жизнь. Должно быть, это звучит безумно, но вместо того, чтобы зайти и поцеловать дочку перед сном, я пишу ей эсэмэску “спокойной ночи”. Это бред, я знаю. Мечтаю, чтобы у нее появился парень, но кто-то хороший, потому что я в ее возрасте гуляла со всякими придурками, лишь бы не быть дома. Один был женат, а я по уши влюбилась в него. Какой же мудак. Вот бы он погиб в автокатастрофе. Нельзя говорить такие вещи, ну а я вот… сказала. Когда он разбил мне сердце, меня спас Нимрод. Нимрод невероятный. Хоть у него и самый идиотский смех на свете, но мне нравится, только я давно его не слышала. Может, я перестала его смешить. Нимрод из тех людей… Вот если я заказываю невкусный десерт в ресторане, он соглашается поменяться. Ест мой десерт и клянется, что ему нравится, чтобы я не чувствовала себя неловко. Он излечил меня от кучи детских комплексов. Сегодняшний день напомнил мне, как сильно я нуждаюсь в нем, чтобы просто чувствовать себя нормальной. И оказывается, все, что меня в нем раздражает, на самом деле такая ерунда. Недавно я расстроилась из-за того, что он стал добавлять “шучу” после любого язвительного высказывания. Вроде: “Я думаю, нужно пригласить твою маму. Шучу, шучу…” Так вот я всерьез принялась обдумывать, а не причина ли это для развода. Когда он снимает деньги в банкомате, он их всегда пересчитывает. Вот кого ты там проверяешь, ну серьезно? Но он любит меня, этот придурок. Однажды я застала его лежащим на диване и пускающим слюни над телефоном. Я надеялась, что застукала его за просмотром порнухи, а это оказался рецепт ризотто с грибами. Теперь его любимое занятие – валяться с книгой. Без меня. Думаю, я ему надоела. Он не понимает, почему мне необходимо делиться каждым пустяком, который приходит в голову, со всем миром. Нимрод уверен, что одиночество в тишине – очень важно. И, как всегда, он прав. Вот поэтому меня сегодня и поразил твой брат на улице. Такая фантастическая концентрация. Как? Как он это делает?

– Отец научил.

Закутанный в бордовое пончо Гур стоит у входа на крышу с чашкой чая в руках. Ноа в смущении привстает. Как долго он ее слушал? Он подходит и протягивает ей дымящуюся чашку:

– Здесь майоран, шалфей и мята.

– Ты святой!

Ноа не из тех, кто ждет, пока остынет чай, потому что ненавидит остывшие вещи.

Она отхлебывает огненный чай и, чтобы остудить язык и нёбо, продолжает говорить:

– Значит, твой отец научил тебя этому? Здорово. Он тоже был художником, артистом?

– Да нет. Просто бил меня смертным боем, – звучит в темноте хриплый голос. – Так я и научился стоять неподвижно. А вот Либи другое дело. – Гур кивает на свою сестру, которая пускает в небо колечки дыма. – Когда отец ударил ее, она ударила его в ответ.

– Молодец какая!

– Нет, – шепчет Гур. – Это взбесило его, и он принялся колотить ее головой о стену. Со всей дури. Из-за этого она потеряла слух.

Ноа поворачивает голову – Либи не слышала ни слова из их разговора, она разглядывает, как на небе переплетаются розовая и оранжевая полосы. До сих пор Ноа была уверена, что Либи слушает ее, но теперь понимает, что та и понятия не имеет о том, что творится у Ноа в голове. Когда Ноа поворачивается к Гуру, того уже нет.

Всё? Мы потеряли тебя? Почему не отвечаешь?

Ворона клюет пустую банку из-под пива, забытую на крыше, и этот стук прогоняет остатки сна. Солнце скрылось за облаками, и трудно понять, который час, но Ноа готова поспорить, что уже поздно, очень поздно. Или слишком поздно? Она сбрасывает с себя пуховое одеяло, вскакивает с надувного крокодила и влетает в квартиру, которую вчера видела лишь мельком, когда пьяной искала туалет. Она тогда случайно открыла дверь с постером вроде тех, что висят в глазных клиниках, с уменьшающимися цифрами на нем. Это была комната Либи. Ноа, хоть в комнате никого и не было, пробормотала “извините” и тут же закрыла дверь, но успела заметить на кровати гору кукол, как в комнате совсем маленькой девочки. В утреннем свете квартира на крыше выглядит иначе. Центральная комната оказывается небольшой гостиной с кухонькой в углу и, судя по постельным принадлежностям на диване, заодно и комнатой Гура. Либи варит кофе в закопченном чайнике, а рядом с ней на барном стуле сидит Гур и пялится в какую-то газету, не похоже, что сегодняшнюю или вообще этого года. Без макияжа глаза Гура кажутся поблекшими.

– Который час? – спрашивает Ноа.

– Доброе утро. – Гур смотрит на часы в телефоне: – Четыре минуты второго.

– Есть! – хлопает в ладоши Ноа. – Успеваю!

– Успеваешь куда?

Ноа объясняет, что ей нужно добраться до места, откуда муж заберет ее домой.

Гур предлагает, чтобы муж забрал ее отсюда, но Ноа собирается держаться первоначального плана, иначе ей слишком многое придется объяснять.

Гур вызывает такси, пока она в ванной чистит зубы, выдавив пасту на палец. На прощанье Ноа крепко обнимает Либи и напоминает Гуру, что будет рада помочь ему с продвижением перформанса “Рай тут” в тель-авивской мэрии.

На уголке повторного счета от электрокомпании Ноа записывает свой номер телефона и только сейчас понимает, что свой-то номер она помнит и если бы вчера из офиса Яэль позвонила себе на мобильный, Нимрод ответил бы и забрал ее. Как же хорошо, что вчера эта идея не пришла ей в голову.

Без пяти два Ноа стоит на гравиевой дорожке, рядом с вывеской “Остров тишины”.

Трудно поверить, что только вчера она попрощалась здесь с Нимродом. Из года в год ее спрашивают, что она хочет на день рождения, и она никогда не знает, что ответить. Теперь Ноа знает – она хотела тишины. Нет, не молчать, а просто побыть в тишине. Расслышать шум внутри себя. Понять, что шум зависит от того, сколько близких людей рядом, и что возле незнакомцев шум если и не смолкает, то становится терпимым, звучит иначе. Хотела тишины не навсегда, не дай бог. На один день. На двадцать четыре часа.

Она слышит все звуки вокруг, слышит щебет птицы, шорох ветра в кронах деревьев. Все оставляет свой след в ее памяти. Все важно. Она молчит уже много-много минут, и это ее не тревожит. Она не разговаривает сама с собой, не раздает оценок даже у себя в голове. Ноа жадно впитывает глазами зелено-серо-желтый мир вокруг, слушает свое дыхание. Остальные участники семинара выходят на улицу парами и тройками и с жаром обсуждают приобретенный опыт, но все замолкают, когда видят Ноа.

– Что ты здесь делаешь?

– Только не говори, что ты спала прямо тут.

– Что ты делала все это время?

Ноа размышляет, что ответить. Она здесь, это факт. В конце дорожки со знакомым покашливанием появляется синий “мини-купер” Нимрода. Лобовое стекло в разводах голубиного помета, кривые дворники елозят туда-сюда, будто машут Ноа: привет.

Нимрод опускает стекло и кричит:

– Намасте!

Прежде чем сесть в машину, Ноа посылает воздушные поцелуи участницам семинара, которые выглядят совершенно сбитыми с толку.

Нимрод давит на педаль газа и выключает музыку, сопровождавшую его всю дорогу из Тель-Авива.

– Ну что? Выглядишь так, словно прошла через что-то мощное.

Ноа молча кивает.

– Не могу поверить, что ты выдержала. Мы поспорили: Габриэла дала тебе время до вечера, а я поставил на то, что тебя хватит часа на два максимум.

Ноа приподнимает бровь.

– Ты правда молчала все это время? Или там были еще какие-то встречи, с беседами? Ты что, без лифчика? В рамках раскрепощения или все-таки была оргия? Кстати, твой телефон в сумке, думаю, ты получила миллиард сообщений. Он не переставал жужжать, ну просто питомец, тоскующий по хозяйке. Я не смотрел, просто зарядил его, чтобы ты могла спокойно копаться в нем по дороге домой. Ноа, что происходит? Всё? Мы потеряли тебя? Почему ты не отвечаешь?

Ноа глубоко дышит.

По обе стороны дороги тянутся распаханные поля. Она даже не достает из сумки телефон. Кто знает, когда у нее найдутся силы прочитать все эти милые слова. Она не торопится прочесть ежегодную цитату из неизвестной ирландской поэтессы, которую наверняка прислала ее мать. Если Габриэла рассказала бабушке о семинаре молчания, та, должно быть, в шоке, но какая разница. В этот день рождения они с матерью не поссорились. Неплохое начало нового десятилетия.

Они медленно едут по шоссе, и ей хочется, чтобы это продолжалось вечно. Ноа провожает глазами указатели. Небольшие городки, в которых, скорее всего, она никогда не побывает. Нимрод нервно барабанит по рулю и наконец не выдерживает:

– Ладно, тогда я буду говорить. Я скучал по тебе. Даже неловко, до чего сильно скучал. Не стоило идти на поводу у Габриэлы. Глупость какая-то. Для тебя же молчание – наказание. Я вот годами мечтал поспать один, на кровати по диагонали, а в итоге всю ночь не сомкнул глаз. Было так тихо, что казалось, будто я на собственных похоронах. Получается, что ты мне нравишься, даже очень. Получается, я не могу без твоего фейерверка нон-стоп. Без тебя было так тоскливо, знаешь, как в детстве на бесконечных летних каникулах. А потом меня накрыла жуткая паранойя – я тебе надоел, и ты больше не хочешь со мной жить. Ты молчишь, потому что поняла то же самое за выходной? Если так, то что делать, чувствам не прикажешь, но мне все равно, слышишь? Я уговорю тебя передумать. Ты поймешь, что ошибаешься. Мы же созданы друг для друга. Мы, блин, созданы для того, чтобы доставать друг друга до конца наших дней. Как по мне, я готов на все. Хочешь – пойдем к семейному психотерапевту, хочешь – в луна-парк, да хоть в пансионат поедем, все что захочешь, слышишь? Ну скажи уже что-нибудь. Ты меня пугаешь.

Ноа прикладывает палец к губам и мягко выдыхает:

– Ш-ш-ш…

Ципора

Инцидент

– Холера, если я тебя догоню, я раскрою тебе башку и нафарширую рисом с кедровыми орешками и миндалем! Цып-цып-цып, тварь!

Огласив проклятье, угрозу и рецепт, Ципора отшвыривает горячий бублик, который только что купила, и устремляется в погоню за голубем, секунду назад нагадившим на нее – стоило ей выйти из филармонии. Голубь нарезает круги и в конце концов растворяется в стае своих серых собратьев, тусующихся вокруг фонтана. Но Ципора не из тех, кто легко отступает. Что бы там ни говорили, наблюдательность у нее на уровне, и она быстро распознает поганца – по слишком короткому клюву и широкому пятну на груди, напоминающему фартук.

– Да это же на счастье! – пытается успокоить ее продавец бубликов.

– Это дерьмо, а не счастье! – указывает ему Ципора и атакует пернатую свору.

Птицы разлетаются, громко хлопая крыльями, а Ципора, как самонаводящаяся ракета, захватывает цель и бросается к своему голубю. Тот решает укрыться среди гражданского населения в кафе на площади. Вечер прохладный, и официантам удается убалтывать посетителей заказывать горячий пунш.

– Я вижу тебя! – кричит Ципора.

Она не останавливается, даже когда за спиной у нее раздается грохот падающих стульев и душераздирающий вопль – кто-то облился горячим пуншем.

Голубь уходит влево, пролетает мимо актерского входа в Национальный театр. Ципора на бегу замечает афишу популярного мюзикла и успевает подумать: “Это то, что сейчас нужно нашей нации? Чему эти песенки нас научат?” Тому, что даже в пылу праведного гнева в нас всегда найдется место для ядовитой критики по совершенно не относящемуся к делу поводу.

Господь даровал птицам крылья, и голубь может взмыть в небо, но этот предпочитает на бреющем полете пересечь дорогу. Ципора следует за ним наперерез машинам.

С оглушительным визгом тормозит джип четыре на четыре.

– Ты ослепла?! Дура!

– Твоя мама – дура! – кричит в ответ Ципора, даже не подумав остановиться, но справа из-за джипа вылетает скутер, врезается в Ципору, и та падает на асфальт.

Совершив круг почета, голубь возвращается на место преступления и принимается клевать валяющийся бублик.

– Shit! Shit! Shit!.. – бормочет скутерист, склоняясь над Ципорой и орошая ее крупными каплями пота.

– Вам помочь? – волнуется девушка с брекетами.

– Пусть лучше лежит, – советует водитель джипа, выбравшись из машины, – для страховой.

* * *

Говорят, что в Америке человек может умереть на улице и никто даже внимания не обратит. В Израиле, думает Ципора, ты скорее умрешь от его избытка.

Вокруг нее сжимается человеческое кольцо. Незнакомцы прикасаются к ней, шепчут что-то в ухо, вытирают кровь с разбитой губы, вливают воду в рот, вызывают “скорую помощь” и бесконечно что-то спрашивают: как зовут, сколько лет, сколько пальцев я показываю?

Не дождавшись ответов, чужие люди роются в ее оранжевой сумочке. Беглый обыск кошелька выдает удостоверение личности. А изучение удостоверения – имя и год рождения: Ципора Голомб, 1954. Кроме того, указан адрес, улица Буки Бен Ягли в Тель-Авиве, и выясняется одна занятная деталь. Удостоверение сообщает, что у нее есть дочь по имени Ноа, но при этом написано, что Ципора не замужем.

Девушка подбирает очки, протягивает Ципоре. Яркая пластиковая оправа и толстые линзы оказались более прочными, чем их владелица. Водитель джипа находит черный ящик современного мира.

– Это что, телефон?! Да это граммофон! – восклицает он и показывает всем старую “Нокию” с разбитым экраном.

Скутерист падает на колени и шепчет в ухо Ципоры:

– Я подарю вам айфон последней модели, да? И замнем это все, да?

Выбора у Ципоры нет. Придется орать, иначе этот хоровод заботы не остановить. Собрав остатки сил, Ципора рычит:

– Оставьте меня в покое!

Ее густые брови дрожат, ей не нужно зеркало, чтобы понимать, что сейчас у нее лицо как у ребенка, который вот-вот расплачется. Точно ей не шестьдесят шесть, а шесть.

Невзирая на возмущение и мольбы собравшихся, Ципора поднимается на ноги. Все заклинают ее не двигаться, но Ципора, перепачканная пылью и кровью, стиснув зубы, хромает от них.

– Сумасшедшая, – выдыхает ей в спину какая-то добрая душа.

Хотела бы я быть сумасшедшей, думает Ципора, но, к сожалению, я нормальная, ужасно нормальная, может быть, единственная нормальная в этом океане психов.

– “Скорая” уже едет! – кричат ей вдогонку. – Кто им заплатит?

Женщина, которая оглядывается, обращается в соляной столб, напоминает себе Ципора и смотрит только вперед. Но ее мысленный взор устремлен назад, в прошлое. Если бы там на асфальте лежала молодая Ципора, все было бы иначе. Пусть она в молодости и не была Мисс Вселенная, но никто не посмел бы жалеть ее, как эту немощную и безмозглую старуху. Ципора ковыляет по бульвару Бен-Цион, пот течет по лицу, и деревья расплываются перед глазами. Летучие мыши злобно пищат над головой. Глупо было гоняться за птицей, признает Ципора, но разве можно оставлять такое без внимания? Этот голубь – террорист. Почти уничтожил волшебный вечер, на котором блистала ее внучка – исполняла концерт Элгара в Цукер-Холле филармонии.

В последние годы каждый выход из дома становился для Ципоры мучительным испытанием. Филармония уже не филармония, театр не театр, газета не газета, а книжные теперь – магазины развлечений для дегенератов. Одна-единственная душа во всем мире способна радовать ее и может заставить выйти из дома в такой холодный вечер – Габриэла.

Едва войдя в зал, Ципора увидела свою дочь и ее мужа, этого физиотерапевта, которого она называет “недо-доктор”. Постаралась сесть подальше от них и поступила умно: посреди концерта между дочкой и мужем случилась перепалка, которую зашикали окружающие. Сама Ципора весь концерт просидела на краешке кресла. Это был мастер-класс легендарного японского виолончелиста, говорившего на беглом английском, – а такое Ципора весьма ценит. Она с восхищением наблюдала, как ее юная внучка обращается в Элгара. Когда она закончила играть, маэстро рассыпался в комплиментах, а в завершение своей речи по-отечески посоветовал Габриэле не грызть ногти, и Ципора согласно закивала. После концерта она собиралась долго обнимать внучку, но, ясное дело, такой возможности ей не дали. К Габриэле подскочила Ноа и приняла тараторить:

– Мой гений, моя красавица! – Дочь обернулась: – Ну правда же гений, мам?!

Ципоре пришлось согласиться, хоть она и знала, что слово “гений” Габриэле не нравится. Потом семья заторопилась на подземную парковку, и Ципора успела только шепнуть Габриэле на ухо, что гордится ею.

– Тебя подбросить, Ципора? – спросил недо-доктор.

Она ответила с привычной бесцеремонностью:

– На твоем чихающем драндулете? Лучше уж пешком.

Поздравление дочери с сорокалетием она решила приберечь на завтра. Уже много лет они отмечают ее день рождения врозь, словно подтверждая, что пуповина действительно перерезана. Если Ципору и накрывает минутная сентиментальность, то она сочиняет для дочери несколько стихотворных строчек и отправляет ей. Чтобы та ее не уличила, пишет, что это перевод из какой-то ирландской поэтессы, которую зовут Молли О’Доннелл, Грейс О’Брайен или Лили О’Коннор. Она знает, что Ноа никогда в жизни не станет проверять. Просто потому, что ее это не интересует.

Когда Ципора осталась одна на площади перед филармонией, к ней подошла педагог Габриэлы по виолончели и меланхолично забубнила об утонувшем однокласснике Габриэлы:

– Ужасное горе, шестнадцатилетний мальчик. Я думаю, что они были очень близки. Сегодня были похороны, но Габриэла не пошла.

Ципора, в которой еще звучали отголоски музыки, не готова была выслушивать это, но учительница все не унималась:

– По ее игре слышно, что она просто раздавлена. Эта девочка все принимает так близко к сердцу…

Ципора не удержалась и раздраженно фыркнула. Неужели так сложно признать, что девочка – гений? Почему всегда нужно объяснять талант какой-то травмой?

Чтобы избавиться от учительницы, Ципора бросилась к лотку на площади:

– Дайте один с кунжутом, но только свежий.

Продавец предложил ей купить три бублика по цене “за два”.

– По цене двух, – поправила его Ципора, и вот в этот миг ей на плечо шлепнулась сероватая блямба. Помет, и свежайший.

* * *

Вот тебе и инцидент, ворчит Ципора, тяжело взбираясь на третий этаж в свою квартиру на улице Буки Бен Ягли. На лестнице пришлось дважды останавливаться, чтобы отдышаться, да и ноги отчаянно ныли. Для нее это в новинку – подарок новым подписчикам клуба “Старость”. Ключ со скрежетом поворачивается в замке, и дверь открывается.

Она включает радиатор в гостиной, заклеивает разбитую губу клочком туалетной бумаги. И тут силы оставляют ее окончательно. Тело хочет одного – лечь и отключиться, но даже уличные коты моются перед сном, говорит себе Ципора. Симфония стонов и кряхтений сопровождает ее движения, пока слой за слоем она стягивает с себя все: ортопедическую обувь, носки, длинное шерстяное платье и уже не очень белое белье. С трудом перекинув ногу через бортик, она забирается в ванну. Так хорошо было бы понежиться в горячей воде, добавив в нее эвкалиптовое или жасминное масло, но Ципора понимает, что в теперешнем состоянии это может стать ее последним купанием, а она не вправе покинуть этот мир, как следует не похвалив внучку. Она распутывает душевой шланг и включает воду. Ноющая боль волнами пробегает по мышцам. Она рассматривает синие отметины на бедре и понимает, что завтра разболится уже по-настоящему. Вода стекает по тому, что некогда было копной непокорных кудрей, а теперь превратилось в поникшие клочья папоротника с секущимися концами. Вода шумит в ушах, и ей чудится, что кто-то с ней разговаривает. Есть что-то утешительное в этом влажном, шуршащем шепоте.

Этим утром Ципора самолично покрасила волосы краской из тюбика с номером 5.66, обещавшей сливовый оттенок. То, что получилось, больше напоминало жареный баклажан, чем сливу, но нет в мире силы, которая еще раз заставит Ципору войти в обитель лицемерия и сплетен под названием парикмахерская. Струи, стекающие с волос, расписывают тело ржавыми узорами. Если бросить пару монеток на дно ванны, думает она, я буду вылитая бронзовая статуя в фонтане где-нибудь в Европе.

Она выбирается из ванны, кутается в зеленый халат, обматывает голову полотенцем. Дрожащими пальцами рисует глазок на запотевшем зеркале. Верхняя губа заметно распухла, но волнует Ципору не это. “Брови как у моей матери”, – думает она.

Из-за стены доносится вопль соседки: “Погоди, скоро приедет отец – он покажет тебе, как не спать в такое время!”

* * *

Ципора решает не включать свет. На что там смотреть? Она сдается густой тьме, окутывающей квартиру, и с изяществом слепого от рождения пробирается к огромному столу в гостиной. Такой большой стол нужен для семейных обедов, но в этом доме он использовался только как рабочий. То, что люди могут стать для тебя донорами костного мозга, не означает, что тебе хочется приглашать их на шаббатний ужин. Так говорила Ципора.

Она падает в старое, лысеющее соломенное кресло и массирует ушибленные колени.

Я должна была записать данные и засудить к чертям этого идиота, думает она. Айфоном пытался меня подкупить. Боже, да эту страну нужно зачистить и создать заново!

Да-а-а! Зачистить и создать заново в огне негодования Моего! – неожиданно слышит она голос. – Ты та, кого Я искал!


Ее взгляд в темноте перескакивает туда, где находится телевизор. Выключен. Ципора зажигает тусклую лампу для чтения, потом долго шуршит в сумочке и наконец достает телефон – разбитый экран будто покрыт паутиной. Она шарит руками по столу в поисках какого-нибудь подобия оружия, но находит только словарь Ибн Шушана, том Ламед – Цади.

Не бойся Меня.


Голос прозвучал так близко, словно шептали прямо в слуховой аппарат, если бы у нее был слуховой аппарат. Ципора вскакивает, едва не падает по пути к выключателю, но зажигает свет.

– Кто здесь?! – выкрикивает она слабым голосом.

Тело ее точно парализовало, но глаза шарят по комнате, сердце бешено колотится. Когда ты живешь одна, вещи всегда находятся там, где ты их положила. Все и лежит на своих местах. Ничего лишнего. И никого.

Ты доблестная женщина, Ципора!


Отлично, Ципора, думает она, ты начала слышать голоса. Могла бы стребовать с имбицила на самокате компенсацию еще и за душевную травму.

Я Господь Бог твой.


Ципора громко хохочет, смех – ее единственное оружие против страха.

Смеешься? Смейся. Я уже научился не обижаться. Хорошо хоть не визжишь, не убегаешь и пока не причинила себе вреда. Когда-то давно была у Меня парочка пророков, которые умудрились такое сделать. Ну да, это же пророки… Дело в том, что Я не очень привык общаться с женщинами. Но пророчицы у Меня были. Мириам поднимала народ барабанами и танцами, Двора вела полки в бой с песнями, Олдама не дрогнула перед царем из плоти и крови. Ты Меня вообще слушаешь, Ципора?


Ципора слышит, но не слушает. Под языком у нее тает снотворное с музыкально-христианским названием Nocturno Forte. Дрожащая рука поднимает небольшую бурю в стакане воды, поднося его к распухшим губам. Усталость наваливается все сильнее, и Ципора, опасаясь, что не доберется до спальни, выбирает цель поближе. Синий диван в гостиной в трех шагах. Этот диван – спасательная шлюпка, в которой часто дремлет Ципора под мерцание тусклых звезд на экране телевизора.

Голос продолжает журчать в ее голове.

Я всегда думал, что для того, чтобы приручить дикую лошадь, нужен мужской голос, и да, Я в курсе, что это старомодно. Я старомоден, но Я готов меняться и говорю это вслух: на этот раз Мне нужен женский голос. Пришло время женщин, и мир хочет слышать женщину. Внешность и возраст не важны, но сердце и почки должны быть в хорошем состоянии. Твои в прекрасном, даже удивительно для твоего возраста. В общем, речь о пророчестве. Я хотел бы, чтобы ты сказала людям от Моего имени, что…


Но Ципора уже крепко спит. Без сновидений.

Нихрена себе!

“Считаю до десяти и на того, кто не вылез из постели, выливаю ведро воды”, – проникает сквозь тонкую стену громкий голос соседа.

Он каждое утро угрожает своим детям, которые с трудом просыпаются в школу.

“Четыре, пять, шесть… Я наполняю ведро!”

– Лучше бы ты сам уже утопился в ванне, – стонет, не открывая глаз, Ципора, лежа на синем диване.

Ципора представляет соседских детей, которых знает только по случайным встречам на лестнице. У старшей всегда поджаты губы, а младший, с растекшейся по лицу улыбкой, часто моргает. На улице промозгло, а в гостиной, где уснула Ципора, жарко и сухо. Обогреватель опять работал всю ночь. Проходит немало времени, прежде чем у нее получается сесть. Ноги болят, шея затекла, верхняя губа пульсирует. Сквозь сломанную планку в пластиковых жалюзи пробивается луч света, в котором, гипнотизируя Ципору, словно живая, кружится пыль.

Халат распахнулся. Раньше я была как виолончель, думает Ципора, а теперь похожа на перевернутую мандолину. Снизу тонкие ножки с натянутыми, как струны, венами, а вверху округлая дека. Единственное, что меня спасает, бодрится Ципора, это моя грудь. Как была в молодости красивой, так и осталась красивой. Наверное, потому что я не кормила грудью. Не то чтобы я не хотела, оправдывается непонятно перед кем Ципора, просто Ноа отказалась. Отвергла меня с самого начала…

Ципора думает, что надо бы написать дочери, но вспоминает, что телефон разбит. Мысль о том, что придется звонить и поздравлять дочку голосом, вызывает у нее тревогу.

* * *

Она, возможно, и дальше продолжила бы так сидеть, позволив мыслям блуждать, если бы не ощущение, что за ней кто-то наблюдает. Ципора вдруг смущается своей наготы.

– Что происходит? – ворчит она и запахивает халат.

Не получив ответа, резко поворачивает голову, будто рассчитывая застать врасплох соглядатая. Резкое движение отдается в пояснице, и Ципора охает от боли.

– Так! Хватит, – командует она себе. – Кофе!

Кофемашина испускает пронзительное чириканье, но не кофе. Ципора загружает еще одну капсулу, несколько раз давит на светящуюся чашку, а затем в бешенстве лупит по крышке. Снова чириканье. В холодильнике нет даже молока. Деваться некуда, и она, запивая водой из-под крана, глотает на пустой желудок привычную жменю таблеток – выровнять сердечный ритм, понизить холестерин, нынче к ним добавилась таблетка обезболивающего.

* * *

С демонстративным небрежением к своему состоянию она бросается в рутину – переводить. Раньше Ципора переводила шедевры, а сейчас все чаще скучные триллеры, эротические романы, способные вызвать импотенцию, и научпоп, кишащий ужасающими ошибками. С годами она окончательно убедилась, что лучше переводить уже умерших писателей. Если у кого-то из авторов будут претензии к ее переводам, пусть ожидают ее на том свете со списком.

Ципора надевает очки, и гостиная разрезается трещинами на линзах. Ципора уже привыкла видеть ее такой. Ночью, в темноте, она пыталась найти что-то для самообороны и сейчас, при свете дня, увидела нож. Пускай это столовый нож, но от него, безусловно, было бы пользы поболее, чем от толкового словаря или рассыпающегося на страницы старого атласа растений.

Ципора включает старенький компьютер, и тот жалобно поскуливает. Книга, которую она переводит, стоит на металлической подставке, этаком гинекологическом кресле для книг. Мемуары человека, который успел перебраться из Варшавы в Нью-Йорк перед самым приходом нацистов. Увы, отмечает Ципора, Башевиса Зингера это из него не сделало. Она согласилась на эту работу только потому, что ее родители тоже бежали из Польши в Израиль. Они, правда, никогда не делились воспоминаниями. Они вообще без необходимости не болтали.

В юном возрасте Ципора начала переводить с английского, который легко освоила. Тогда еще она чувствовала себя частью человеческого сообщества и рассматривала перевод как посредника в любви. Считала, что писатели жаждут читательской любви, а читатели хотят влюбиться в автора. Как переводчик она старалась изо всех сил передать точные время и место тайной встречи, а главное, тон послания. Считала, что если не быть точным, то суженые не влюбятся. Переодевая даму в другой язык перед свиданием, она старательно подбирала точные синонимы, но, увы, когда были опубликованы первые переводы, Ципора обнаружила, что мало кто из читателей оценил послание.

Если перевод удачный, автор молодец. Если книга плохая, виноват переводчик. Многие вообще не подозревают о его существовании. Нельзя сказать, что Ципора стала переводчиком, чтобы снискать славу, но и не ожидала, что унижение будет таким суровым, а в последнее время еще и заказов все меньше и меньше. Иврит меняется, объясняют ей и, чтобы не обидеть, добавляют: у вас прекрасный иврит, проблема в читателях. Это она и сама чувствует. Иврит – язык гиперактивный и меняется с каждым поколением, даже быстрее. Многие слова, бывшие модными в детстве Ципоры, сегодня исчезли. И пусть плата за ее труд всегда была позорной, но было хотя бы уважение к ремеслу, а теперь и его нет. Да и ладно.

Ципора перечитывает предложение уже в четвертый раз.

Ellis Island was the Tower of Babel – but the other way around, instead of trying to get closer to God, they tried to get away from Him[15].

Это что – литература? Эта фраза вообще заслуживает того, чтобы ее написали, перевели, напечатали, распространили и прочли? Когда-то Ципора переводила Джойса. Роман-шифр, иначе и не назовешь. Сфинкс из букв. Только над введением она работала целый год, и комментарии, следовавшие за переводом, занимали не менее восьмидесяти страниц, но премию получил этот мудак, с его древнегреческим.

* * *

Ципора так и не прикоснулась к клавиатуре, и монитор снова погас. Заставку с эффектными фото скал, долин и воздушных шаров Ципора отменила. Она даже по берегу моря, которое находится в десяти минутах ходьбы от дома, не гуляет. Ципора считает, что песка ей хватит и в могиле.

Она разглядывает в потухшем экране свою распухшую губу. Искаженная внешность, странная и манящая одновременно. Сирена “скорой помощи”, звучащая очень близко, отвлекает ее от своего отражения.

Так! Тебе нужен кофе, Ципора, решает она, встань со стула, умойся, почисти зубы, надень маску человека, который еще жив, и сходи купить кофе. Что такого особенного произошло? Если у тебя были шестьдесят шесть дерьмовых лет, это еще ничего не значит.

В камуфляже из широкополой соломенной шляпы и солнцезащитных очков она выходит на улицу. Возле дома Ципора видит, как жену соседа проглатывает машина “скорой помощи”. Сирена взвывает, и “скорая” уезжает, а во дворе остаются дети – старшая в грязной рубашке не по размеру и младший с пальцем в носу.

– Что случилось? – спрашивает она.

Общаться с детьми у нее не получалось даже в детстве.

– Папа утонул в ванне, – с испуганной улыбкой отвечает младший и хватает за руку сестру, которая тащит его в подъезд.

– Нихрена себе! – потрясенно шепчет Ципора.

Жало

– Кофе! – требует она, прикрыв распухшую губу ладонью.

Чтобы ее израненное тело не видели в кафе возле дома, Ципора поплелась в другое, и хотя до него не более шести минут ходу, она чувствует себя там чужачкой в неведомой стране. Знаменитую тель-авивскую заповедь “В пятницу утром пить кофе и жаловаться на жизнь” соблюдают исправно, и поэтому в кафе многолюдно.

Ципора стягивает шляпу и являет миру лиловые папоротники на голове, но смуглый юноша с серьгой-тоннелем даже не поднимает головы от кофемашины.