Роза обратила взгляд на Цецилию:

— Я решаю, с кем мне разговаривать, юная леди. Не ты. Болтливость — не добродетель. — Роза покивала, словно соглашаясь с собой, и медленно пошла к выходу на посадку, показала билет контролеру и скрылась из виду.

Иззи тихонько пискнула, заерзав на руках у матери. Сестры переглянулись.

— Утром я даже не думала сюда приезжать, — сказала Цецилия. — А потом вдруг оказалось, что иду к электричке.

Зал полнился шумом: объявления о рейсах, клацанье багажных тележек, гул голосов.

— Отвезешь меня в город? — спросила Джулия. — Похоже, малыш на подходе.

— Сейчас? — переполошилась Цецилия и поцеловала ее в щеку. Иззи потянулась ей навстречу. Один поцелуй звучный, другой — словно бабочка махнула крылом. — Все ясно, поехали!

— Ты вела себя очень смело, — сказала Джулия, под руку с сестрой выходя на улицу. Собственный голос она слышала как сквозь вату и после этих слов уже ничего не говорила, отдавшись ощущению, что внутри нее ворочается некая властная сила.

В машине не было детского кресла, и Джулия устроилась на заднем сиденье полулежа, обеими руками придерживая Иззи.

— Пожалуйста, дотерпи до больницы, — попросила Цецилия. — Я всегда думала, нафига отец учит нас водить машину, если у нас ее никогда не было. А папа сказал, что это ценный жизненный навык и он мне пригодится, когда мы вчетвером пойдем грабить банк.

Джулия понимала, что сестра старается отвлечь ее от боли, хотя чувствовала даже не боль, а скорее удушающую тяжесть. Через равные промежутки возникало ощущение, будто на нее уселся невидимый слон, расплющив ее своим весом, потом слон вставал, и она опять становилась собою прежней. Джулия следила за тем, чтоб уснувшая Иззи не свалилась с сиденья. Спящая малышка выглядела настолько идеальной и прекрасной, что Джулия даже расплакалась. «Превзойти эту прелесть невозможно, — думала она, — а значит, мой малыш будет хуже».

— Мы уже у реки, — сказала Цецилия. — Еще пять минут. Я хочу нарисовать Иззи вместе с твоим ребеночком. Один портрет тебе, другой мне.

Слон поднялся, и Джулия подумала: «Мама уже в небе. Ее нет на этой земле. Она недосягаема в буквальном смысле слова».

Цецилия как будто читала ее мысли.

— Теряет мама, не ты, — сказала она. — Тоска сожрет ее, а не тебя. И не меня. Как доберемся до места, я позвоню Уильяму и девочкам. Все мы будем рядом.

Подъехали к больнице. Цецилия разогнула пальцы сестры, вцепившиеся в ползунки Иззи. Какие-то безликие незнакомцы, говорившие что-то непонятное, помогли Джулии перебраться в кресло-каталку. Они казались ей пассажирами из аэропорта. Она слышала голос Цецилии, но слов не разбирала. Джулия ерзала в кресле, пытаясь избавиться от слона, который теперь уселся основательно и не желал вставать.

Позже ей сказали, что все происходило удивительно быстро для первых родов и делать анестезию уже было некогда. Цецилия позвонила на истфак, но Уильяма нигде не могли найти. Лишь через полчаса его отыскали в спортзале, и он, забыв о своем колене, помчался ловить такси. Сильвия бросила работу в библиотеке. Эмелин одна-одинешенька сидела в доме, в котором все они выросли, и прощалась с родными стенами, переходившими в чужие руки. Ответив на звонок своей близняшки, она опрометью кинулась к выходу.

События развивались стремительно, Уильям еще не приехал, и его место в родовой палате заняла Цецилия, взяв роженицу за руку, как в свое время с ней самой поступила ее старшая сестра. Первым делом Джулия утратила способность слышать и понимать слова. Вскоре она мыслила фразами без предлогов и прилагательных: нет, хватит, всё, ребенок выходит. Казалось, внутри рухнула некая преграда, и ей открылось, что она всего лишь самка, и только. Даже сейчас это было удивительно. Она ревела, мычала и вопила, пока ее тело выдавливало из себя плод, и не стыдилась утробных и прочих звуков, сопровождавших процесс. Она себя чувствовала львицей и, мокрая от пота, выгибалась на жестком ложе, приказывая себе тужиться, пока все ее органы согласованно выводили дитя из чрева.

— Девочка! — воскликнула Цецилия.

Слон сгинул, выдавливание прекратилось, Джулия вновь стала собою прежней. Почти стала. Она сознавала себя млекопитающей особью, которая способна, высвободив свою мощь, разнести мир в клочья и сотворить новую жизнь. Она — мать. Ипостась эта была желанна, точно вода для пересохшего русла. Она казалась до того природной и подлинной, что, видимо, Джулия, сама того не ведая, всегда была матерью и просто ждала воссоединения со своим чадом. Раньше подобное чувство не возникало. Свой мозг она считала сияющим двигателем с неиссякаемым ресурсом. Она была сама четкость.

Джулия приняла младенца на руки, но почти сразу (показалось, всего через секунды) медсестра унесла девочку, чтобы обмыть и запеленать. Цецилия вышла из палаты — сообщить новость Уильяму и сестрам. Джулия качала головой, не веря своему счастью. Столь скорое переосмысление собственного «я» казалось невероятным, но, видимо, его истинная суть до сей поры таилась где-то в глубине, а теперь всплыла на поверхность — после того, как она стала матерью. Все было предельно ясно. Она поняла, что всю жизнь предавалась бесплодной затее, пытаясь переделать других — родителей, сестер, мужа, однако не сумела сберечь отца, удержать мать, остеречь Цецилию и разжечь амбиции в Уильяме. Выходит, она лишь оттачивала навыки для своего главного дела — материнства. Ее задача — оберегать и лелеять свою малышку, а остальные пусть делают что хотят. Благодаря дочке она стала совершенной и с изумлением поняла, что любит себя. Это было прежде неизведанное чувство.

Уильям вошел в палату, робко улыбаясь. Последнее время он постоянно ее раздражал, однако сейчас Джулия, согретая своим новым теплом, его любила. Переполненная нежностью, она лучезарно улыбнулась и подумала: «Я в тебе не нуждалась. Ты это знал? Я думала, муж необходим, но, по правде, мне никто не нужен. Я сама со всем справлюсь». Уильям неуклюже нагнулся, и Джулия, обвив руками его шею, прошептала, как ей не терпится, чтобы он увидел ее крохотное произведение.



По возвращении в залитую солнцем квартиру Джулия и маленькая Алиса обустроились в кресле гостиной. Уроки кормления, полученные в больнице, не прошли даром, девочка легко приучилась к груди, и единственным занятием мамы с дочкой, проводившим целые дни в кресле, было поесть и поспать. В процессе кормления смаривало обеих. Очнувшись, Джулия изумлялась, что средь бела дня уснула сидя. Часы и минуты бежали, точно рябь по водной глади, а потом время замирало перед дамбой отяжелевших век. Джулия теряла счет дням недели, всякий раз удивляясь, что Уильям собирается на работу. Он покупал продукты, подавал жене стакан воды, мыл посуду, стирал пеленки и отвечал на звонки в дверь, впуская пришедших с визитом своячениц, а Джулия с малышкой на руках плавала в этаком дурмане счастья.

Новообретенная энергия казалась ей удивительной тайной. Думая об этом, Джулия мысленно улыбалась, но позволяла себе пребывать в покое, дабы накопить силы, и порой, улегшись рядом со спящей дочкой, мечтала о будущем. Она станет воистину независимой. Когда ребенок чуть-чуть подрастет, она позвонит профессору Куперу и попросит взять ее на работу. Используя свой блестящий ум, она будет зарабатывать деньги, пока Уильям учится в аспирантуре. Загвоздки с финансами останутся в прошлом, стоит ей взяться за дело. Новая жизнь виделась отчетливо. Эмелин работает в детском саду — значит, Алиса будет с любящей тетушкой, когда ее мама на работе. Благодаря двум статьям дохода они с Уильямом вскоре купят дом, а потом смогут отдать дочку в частную школу. Все это выглядело вполне достижимым, ибо отныне она полагалась не на мужа, а на собственные способности, которые, как выяснилось, беспредельны.

Час от часу малышка все больше притягивала ее к себе, точно магнит. Джулия настраивалась на появление мальчика и думала, что ребенок, независимо от пола, будет похож на Иззи с ее карими глазами и серьезным личиком. Однако глаза Алисы, взгляд которых неизменно излучал дружелюбие, были цвета морской сини. Казалось, девочку интересует и радует все, что ее окружает. Сильвия отыскала старую камеру Чарли и сфотографировала Джулию с дочкой в кресле, чтобы послать снимок Розе. Джулия думала, что на этом фото выйдет обиженной и хмурой, и очень удивилась, увидев себя лучащейся счастьем. Боль от расставания с матерью почти утихла и лишь изредка саднила душу. Видимо, объяснялось это тем, что рождение ребенка изменило статус Джулии в семье. Теперь она сама была матерью с дочкой Алисой. Наверное, Роза предчувствовала свой переход с главной роли на второстепенную и уехала, чтобы этого избежать.

Однажды среди ночи Джулия, сидя в кресле, поймала себя на том, что вслух разговаривает с отцом. Именно по нему она скучала. В темноте было легко представить, как Чарли, расположившийся на диване, умильно смотрит на внучку, которая во сне то взмахнет ручонкой, то надует губки. «Правда, она прелесть, пап? Ты бы в ней души не чаял. Ее второе имя — Падавано. Алиса Падавано Уотерс».

Эмелин заглядывала почти ежедневно в свой перерыв между работой в детском саду и вечерними занятиями в двухгодичном колледже. Она шутила, что к финалу образования продвигается кружным путем, поскольку училась урывками. Алиса ее очаровала безоговорочно. «Сейчас потискаю тебя, а вечером поиграю с Иззи, — шептала она на ушко новорожденной. — Вот уж счастье-то!»

Джулия улыбалась, видя радость сестры.

— Тебе надо найти мужчину, который сделает тебе ребенка, — говорила она. — Ты будешь потрясающей матерью.

— Я знаю… Только хорошо бы ребеночек появился сам собою…

В обществе мужчин Эмелин стеснялась, робела и пряталась за спины сестер, совсем как раньше чуралась незнакомых взрослых на детских утренниках. «Я домоседка», — говорила она про себя. Теперь ее тяга к домашней обстановке еще больше усилилась — она соглашалась расстаться с одной племяшкой только ради встречи с другой.

Алисе исполнилось три недели. Как-то раз, когда они с сестрой были в квартире одни, Эмелин сказала:

— Я заметила, что Уильям редко берет дочку на руки. Боится, что ли?

Джулия ответила тихо, чтобы не разбудить драгоценную тяжесть на своей груди:

— Да, я тоже это подметила.

Муж брал девочку на руки, лишь когда Джулия прямо об этом просила, отлучаясь в туалет или собираясь принять душ, и сразу укладывал ее в плетеную кроватку либо на пеленальный стол. Он никогда не обнимал малышку, не терся носом об ее нежную щечку.

— Может, и впрямь боится. Кто его знает, он же не скажет.

— Я думаю, дело в том, что у него родители не вполне… нормальные, — проговорила Эмелин. — Наверное, Уильям просто не умеет обращаться с ребенком.

Такая мысль Джулии не приходила, но она покачала головой:

— Вряд ли. Он всегда говорит, что с ним все в порядке и вообще все хорошо. — Джулия осторожно переменила позу, стараясь не разбудить дочку. Ей очень хотелось поделиться своим огорчением. — Уильям моет посуду и занимается стиркой, все это, конечно, прекрасно, но он это делает, чтобы не подходить к Алисе. Представляешь, он даже не смотрит на нее.

— Видимо, ему нужно время, чтобы привыкнуть. У мужчин нет такого инстинкта, как у нас. Он изменится, вот увидишь. Куда ему деваться от такой прелести? — Эмелин осыпала поцелуями ножку Алисы.

По воскресеньям Уильям был свободен от работы и занятий, и его присутствие в доме нарушало обычный распорядок мамы с дочкой. Джулия придумывала всякие поручения, чтобы отправить его из квартиры, а самой погрузиться в дневную дрему, но стоило ей приоткрыть глаза, как он опять стоял перед ней и задавал дурацкие вопросы. Какую рубашку ему надеть? Надо ли связаться с грузчиками и уточнить время переезда? Сказать коменданту про кнопку лифта? Виноград еще не испортился?

В конце концов Джулия не стерпела:

— Ты меня уморишь своими вопросами! У меня забот по горло, мне недосуг возиться еще с одним ребенком!

Уильям извинился, но вид у него был несчастный, что только усилило ее раздражение. Джулия поерзала в кресле, мечтая, чтобы скорее наступил понедельник. В мелочных вопросах Уильяма она угадывала серьезные вопросы к их супружеству, которые была бы не прочь задать: его устраивает такая жизнь с ней и Алисой? Он хочет быть с ними?

С тех пор Уильям обращался с вопросами реже, то есть больше молчал, что опять-таки раздражало, а его равнодушие к ребенку ужасно печалило. Теперь, когда рухнула одна из главных формул их совместной жизни — вопросы Уильяма плюс ответы Джулии равняется плану, — им было тяжело друг с другом.

— Я что-то не так делаю? — однажды спросил Уильям перед сном, погасив свет.

— Все прекрасно, — сказала Джулия, засыпая.

В следующий визит Цецилии она попыталась рассказать сестре об откровении, посетившем ее в родах и совершенно ее изменившем.

— Ты себя чувствовала самкой, когда рожала? — спросила Джулия.

Цецилия задумалась.

— По-моему, я не издавала звериных воплей, как ты. — Она усмехнулась. — Но я понимаю, о чем ты говоришь. Если кто попробует обидеть Иззи, я расцарапаю ему морду.

— С ее появлением ты стала крутой.

— Правда? — В голосе Цецилии слышалось сомнение. Иззи сидела у нее на коленях. Она еще плохо держалась на ногах, однако требовала присмотра, поскольку ей очень нравилось колошматить Алису.

— Я уговорила Уильяма пойти в аспирантуру, но это следовало сделать мне, — сказала Джулия. — Могла бы получить степень в организационной психологии либо пройти бизнес-курс. Как ты считаешь, из меня вышел бы предприниматель?

Цецилия поцеловала дочь в нежную щечку.

— Я думаю, в тебе играют мощные гормоны, так что пользуйся этим, пока есть возможность.

Вечером, сидя в темноте, Джулия проговорила:

— Я скучаю по тебе, папа. Жаль, ты не видишь меня в образе матери. Ты бы улыбнулся.



В июле, когда Алисе было почти три месяца, семья Уотерс перебралась в квартиру просторнее, состоявшую из большой кухни, двух спален и гостиной, окна которой смотрели на соседний корпус, лишив прежнего вида на небо и тихий двор. Ночью Алиса просыпалась реже, и теперь Джулия спала не в кресле, а в постели, поставив рядом дочкину кроватку. Она осознала, что зря настаивала на переезде еще до родов, ибо все это произошло точно в нужное время, став вехой начала ее новой жизни. Не советуясь с мужем, Джулия решила, что пойдет работать, как только дочери исполнится полгода. Она проинспектировала свой гардероб и мысленно освободила половину его пространства для деловых костюмов, которые вскоре купит. Бродя по комнатам, Джулия думала: «Вот начну зарабатывать, и сюда поставим новый диван, а перед ним постелим мягкий ковер для Алисы, чтоб ей было где ползать».

Уильям целыми днями пропадал в библиотеке и на занятиях в аспирантуре, да еще читал лекции летнему курсу студентов. Отказавшись от каникул, он сокращал время своего обучения, но домой приходил вконец измотанным, с остекленевшим взором. Малышка немного подросла, и сестры Джулии наведывались уже не так часто. Цецилия и Эмелин сняли квартиру в цокольном этаже с выходом в собственный дворик, где гуляла Иззи, а Сильвия арендовала мансарду в небольшом доме рядом с библиотекой. У всех были свои дела, сместившие старшую сестру из центра на периферию их внимания.

Раз в неделю Джулия звонила матери. Междугородный разговор вполне отвечал характеристике дальней связи: в трубке трещали помехи, а позиция Розы, говорившей с балкона многоквартирного дома, откуда просматривалась полоска океана, добавляла свои шумы — свист ветра, автомобильные сигналы и еще что-то, похожее на шорох волн.

— Воздух тут совсем другой, — в очередном сеансе общения сказала Роза. — Мягкий и соленый.

— Алиса почти научилась переворачиваться. Ты получила фотографии, которые я сделала в парке?

— Да, она выглядит здоровой. Я говорила, что мы с соседками готовим ужин по очереди?

Джулия посмотрела на дочку, устроившуюся на ее коленях. Алиса изучала свою ступню, как будто изумляясь: «Ну и чудо! Что за искусная работа!» Джулия улыбнулась и поймала конец фразы в трубке: «…мне надо идти».

— Прости, что ты сказала?

— Нынче я впервые приготовила энчиладу[22]. Вышло совсем неплохо.

Джулия тряхнула головой, пытаясь ухватить нить разговора.

— Мам, ты почувствовала в себе перемены, когда родила меня?

— Ничего себе вопрос! Я едва помню то время. Когда тебе было сколько сейчас Алисе, я уже вынашивала Сильвию, ты забыла? Крутилась как белка в колесе, мне было не до чувств.

Джулия покивала. Видимо, метаморфоза произошла только с ней.

— Давай заканчивать, мам, межгород дорогой.

Повесив трубку, она стала укладывать Алису, всегда готовую поспать. Очутившись в кровати, малышка тотчас закрывала глаза и, чуть улыбаясь, старалась поскорее исполнить поставленную перед ней задачу.

Джулия задернула шторы и тоже улеглась, размышляя, почему ей так не хватает отца. Только он смог бы понять произошедшие с ней перемены. Отец видел ее силы и возможности еще до того, как она сама открыла их в себе. Когда он узнал об ее предстоящем замужестве, на лице его промелькнуло огорчение. Джулия не придала этому значения, уверенная, что ее избранник ему нравится. Но с той поры отец перестал называть ее своей ракетой, и теперь стало ясно, что он рассчитывал на иное, поскольку хотел, чтобы она воспарила к высотам, не удовольствовавшись ролью домовитой жены. «Я справлюсь и с тем и с другим, папа, — проговорила Джулия в тишине, нарушаемой только легким сопением дочки. — Я придумаю, как это сделать».

Сильвия

Февраль 1983 — август 1983

Съехав от Джулии с Уильямом, три месяца Сильвия была неприкаянной. Она соврала сестре, сказав, что нашла себе квартиру. Жить ей было негде. Но она поняла, что после того разговора на скамейке надо искать иное пристанище. Со дня смерти отца она плакала всего два раза — в тот вечер и после чтения рукописи.

Сильвия никак не ожидала, что заговорит о тоске по отцу и звездах, да еще и расплачется, почувствовав отклик собеседника на свою печаль. Казалось, будто щелкнул выключатель и они увидели друг друга в истинном свете. Уильям распознал ее затаенное горе и нашел для него слова. Прежде никто так не чувствовал ее свербящую боль, никто так ее не понимал. Возникло ощущение, что она долго-долго задерживала дыхание и вот наконец вдохнула полной грудью.

Ночью, лежа на кушетке через стенку от сестры и ее мужа, Сильвия поняла, что ей нельзя здесь оставаться. В обществе Уильяма она боялась не совладать с собой. В том не было ни его, ни ее вины, но скорбь по отцу, знакомство с рукописью, усталость и короткий разговор на скамье помешали возвести барьеры и воспринимать зятя исключительно по-родственному. Сильвия помнила, как после слов Уильяма «пошли домой» едва не вцепилась в его рукав, умоляя повременить. Она ощутила себя видимой и хотела такой остаться. Теперь же осознала, что не вправе жаждать новых встреч наедине с мужем сестры.

Покинув прежнее жилище, Сильвия ночевала на диване (а то и на полу) у сослуживиц, раз-другой умостилась в односпальной кровати вместе с Эмелин. Пока заведующая библиотекой Элейн была в отпуске, у Сильвии, ее замещавшей, появилась возможность оставаться на ночь в библиотечной столовой, где мягкая кушетка служила отличной постелью. Утром она приводила себя в порядок в туалете и открывала библиотеку. Неопределенность с местом очередного ночлега вынуждала приходить на занятия в колледже с сумкой, где лежали туалетные принадлежности. В ту весну с озера задувал злобный ветер, заставлявший сражаться за каждый шаг.

Из-за своей беспризорности Сильвия себя чувствовала пугливым зверьком, суетливо мечущимся из стороны в сторону. Всю жизнь она обитала с родными людьми, но прежде не понимала, как важно, просыпаясь по утрам, слышать голоса родителей и сестер. Семья была зеркалом, в котором она узнавала себя. Теперь же, проснувшись на чужом диване, Сильвия не сразу соображала, где она и что с ней происходит, а в голове возникали вопросы сродни тем, что были в рукописи Уильяма: Что я делаю? Зачем? Кто я такая?

Чтобы сохранить ощущение непрерывности жизни и своей реальности, она прибегала к разным хитростям. Проснувшись в чужом доме, первым делом шла в ванную и разглядывала себя в зеркале. Раньше она этого не делала. Собственная внешность ее никогда особо не интересовала, но сейчас она нуждалась в напоминании, что в зеркале отражается приблизительно одна и та же девушка. Смирившись со всегдашним непокорством волос, после сна стоявших дыбом, и отметив зеленые крапины в карих глазах, она говорила себе: «С добрым утром» — и принималась чистить зубы.

Сильвия перечитывала отцовский экземпляр «Листьев травы», в котором многие абзацы были подчеркнуты, а поля испещрены бесчисленными пометками «чудесно!». Прошло много лет с тех пор, как она прочла весь сборник от начала до конца, и теперь ее удивляло, как часто в нем упоминается смерть. В «Песне о себе» Уитмен дал множественные характеристики травы, но всего больше Сильвию впечатлили «прекрасные нестриженные волосы могил». Она вспоминала это определение, навещая могилу отца. Поэт считал, что смерть — это еще не конец, ибо она сплетена с жизнью. Сильвия и ее сестры ходили по земле благодаря человеку, в ней покоившемуся. Эти мысли и строчки поэмы были гораздо значимее болтовни автобусной попутчицы или того обстоятельства, что в кошельке почти всегда пусто.

В это самое время Роза отбыла во Флориду. Расставание с матерью и всего через час-другой встреча с новорожденной Алисой выглядели полными смысла, ибо соответствовали масштабным сдвигам, произошедшим в душе Сильвии. Нет отца, теперь нет матери и родного дома. В память врезалась однажды виденная фотография последствий сокрушительного землетрясения. Глубокая трещина обнажила нутро земли, на поверхности которой глупые людишки, считавшие себя в безопасности, возвели здания и проложили шоссе. Сильвии, мыкавшейся с сумкой, в которой лежали туалетные принадлежности и поэтический сборник, казалось, что она прыгает через пропасть. В утро отъезда Розы она, глядя в зеркало ванной, сказала: «Прощай, мама. Здравствуй, Сильвия».

Незадолго до этого она получила диплом по специальности «библиотечное дело», и вскоре заведующая Элейн повысила ее в должности и окладе. Сильвия уже скопила достаточно денег, и потому в тот же день сняла маленькую студию неподалеку от библиотеки.

— Извините, что я так расчувствовалась, — сказала она, когда риелтор вручил ей ключ.

Агент, давно работавший в этом районе, пожал плечами:

— В такой момент многие плачут. Обрести свое жилье — большое дело.

Поскольку мебели не имелось, заселение было легким; перед отъездом матери Джулия и близняшки кое-что забрали из обстановки своего детства, а бездомная Сильвия не взяла ничего. Купленный матрас она расстелила на полу и заплатила два доллара соседскому мальчишке, который помог занести в квартиру подобранный на улице кухонный стол. Мать вечно рыскала по окрестностям в поисках выброшенных сокровищ, и Сильвия знала, где найти все необходимое. Она разжилась книжной полкой, набором тарелок, кастрюлей и сковородкой. Красиво вышитыми подушками и почти новыми шторами. Удивительно, что люди выкидывают вещи в столь хорошем состоянии.

После многомесячных усилий быть как можно незаметнее в чужих домах Сильвия спала на своем матрасе, вольно раскинувшись. В ее постоянно открытое окно задувал ветерок. Она звала в гости сестер с племянницами, угощала их яичницей, зажаренной на отдраенной сковородке, и прислушивалась к долетавшим с улицы звукам: детскому смеху, скрипу автобусных тормозов, испанской речи хозяина винной лавки, который вечно торчал на своем крыльце и пил кофе чашка за чашкой. Сильвия опять читала романы, получая головокружительное удовольствие от погружения в мир вымысла. Она гордилась, что может позволить себе эту радость, ибо крепко стоит на ногах.

Со своего телефона Сильвия звонила близняшкам в любой момент, но номер старшей сестры набирала, лишь когда, по ее расчетам, Уильяма не было дома. Она боялась себя выдать, поскольку перед сном все еще вспоминала те полчаса на скамейке, вновь и вновь прокручивая в голове их короткий разговор. Сильвия убеждала себя, что все это ерунда — мол, после смерти отца она была в раздрае, а теперь ее былые терзания уже не имеют значения. Однако она не представляла себе пустую болтовню по телефону с Уильямом — дежурные слова застрянут у нее в горле. Вообще-то ей хотелось узнать, каково быть Уильямом Уотерсом и что он вынес из того вечернего разговора на скамье.

Втайне она считала, что в неловкости их отношений виновата Джулия: сестра знала, что в рукописи много личного, но тем не менее попросила с ней ознакомиться. Не прочти Сильвия те примечания, ничего бы этого не случилось. На другой день после плача на скамейке она впервые солгала сестре — дескать, на ее вымышленной новой квартире нет телефона, а само жилище столь тесное и обшарпанное, что стыдно туда пригласить. Долгие три месяца Сильвия заверяла сестру, что у нее все хорошо, хотя та, конечно, распознавала ложь, всякий раз как будто отщипывавшую по кусочку от них обеих.

Июньским утром во вторник состоялось вручение дипломов об окончании колледжа, проходившее в душном актовом зале. Сильвия просила сестер не приходить на церемонию, чтобы не страдать от жары и скуки. «И разочарования», — мысленно добавила она, по дороге домой выбросив картонную академическую шапочку в мусорный контейнер. Она обзавелась высшим образованием, о чем всегда мечтала ее мать, которой нынче это стало безразлично. Сильвия даже не сообщила ей о событии, дабы не слышать равнодушных вздохов женщины, утратившей веру в дочерей и, похоже, интерес к финишной черте, когда-то обозначенной ею для своих крошек.

В августе в библиотеке появился Эрни и прошел к стеллажу, где Сильвия расставляла книги для юношества. Они не виделись с похорон Чарли. С тех пор ни один из ее кавалеров не показывался.

— Надо же, кого к нам принесло, — проговорила Сильвия.

— Я все время думал о тебе. Только замотался с делами. Вот, отучился, теперь я дипломированный электрик.

— Поздравляю. Я тоже закончила.

Оба улыбнулись, Сильвия разглядывала его волнистые волосы и ямочку на подбородке. Они были знакомы с начальной школы, на ее глазах Эрни превратился из тощего мальчишки в плотно сбитого крепыша. Сильвия спросила себя, есть ли у нее хоть какие-то чувства к нему. Когда-то ей нравилось обнимать его, а вот сейчас вроде как и не хотелось. Она уже не та девочка, у которой были родители и мечты о будущем, она старший библиотекарь, пытающийся выстроить свою жизнь. После ухода отца фантазии иссякли, иной путь оказался перекрыт наглухо, а единственный мужчина, занимавший ее мысли, был женат на ее сестре.

Сильвия тряхнула головой, отгоняя эти мысли.

— Поцелуешь меня или как? — спросила она.

Эрни расплылся в улыбке. Они шагнули вплотную друг к другу. Ее рука легла ему на затылок, его — ей на талию. Тело Сильвии издало безмолвный стон облегчения. Хорошо, совсем как раньше. Слава тебе, господи. Интересно, что Эрни объявился именно сейчас, когда у нее в кармане ключ от собственной квартиры, а ей так нужно отвлечься. Возможно, это шанс все начать заново. Возможно, в своей новой версии она согласится на свидание, как того хотелось ее сестрам.

Оторвавшись от Эрни, Сильвия удостоверилась в отсутствии зрителей и, главное, начальницы.

— Между прочим, теперь у меня своя квартира.

— Ого! — Эрни качнул головой. — Здорово.

Это и вправду было здорово. Многие бывшие одноклассники по-прежнему жили с родителями или, как Джулия, перебрались прямиком из отчего дома в супружеский. Сильвия гордилась своей необычностью. Цецилия, родившая без мужа и делившая жилье с сестрой, была, конечно, еще необычнее. И только Джулия шла традиционным путем. Ключ в кармане придавал уверенности. Сильвия вела жизнь по собственному выбору.

— Хочешь посмотреть, как я устроилась?

Эрни по-птичьи склонил голову набок.

— А то.

Условились о времени встречи, и он ушел. Сильвия сняла телефонную трубку. В этот час Уильям мог быть дома, поэтому она набрала номер близняшек.

Откликнулась Эмелин:

— Резиденция сестер Падавано.

Сильвия рассмеялась.

— Ты всегда так отвечаешь на звонок?

— Эта фраза почему-то ужасно веселит Иззи. Ты на работе?

— Да, просто хотела сказать, что сегодня объявился Эрни. Отыскал меня за стеллажами.

— Ох ты! — Сестры знали, что после похорон все ухажеры Сильвии испарились, и неоднократно пытались доискаться до причины такого поведения. — Он объяснил, куда пропал?

— Вечером я пригласила его к себе.

Повисла пауза, в трубке слышался лепет Иззи, потом Эмелин протянула:

— Вот это да-а-а!

Сильвия догадалась, что сестра улыбается.

— Похоже, я останусь единственной девственницей в нашем сестринском клубе, — сказала Эмелин. — Смотри сразу позвони и все-все расскажи.

— Спросить, нет ли у него приятеля, хорошего парня для тебя?

— Господи, не вздумай! — засмеялась Эмелин. — Учеба и работа забирают все мое время. Но это офигенно, Сил! Не забудь побрить ноги. И огляди себя всю как бы чужими глазами.

— Эрни не чужой, я сто лет его знаю.

— Ты понимаешь, о чем я.

Сильвия посмотрела на свои джинсы и кроссовки, постаралась вспомнить, какое нынче надела белье.

— Джулии ты уже рассказала? — спросила Эмелин и, не дожидаясь ответа, добавила: — Позвони ей, иначе она жутко обидится.

Сильвия вздохнула. С учетом сложной системы координат, в которой существовали сестры, Эмелин была права. Их четверка разбилась на пары: Сильвия и Джулия, Эмелин и Цецилия.

— Теперь у тебя свое жилье. — В словах Эмелин слышался подтекст: ты еще могла таиться от Джулии, пока скиталась бездомной и ночевала у меня, но сейчас этому нет оправдания.

— Черт возьми, почему ты такая умная? — сказала Сильвия, хоть знала, что сестра не одобряет чертыханья.

— У меня одной нет личной жизни, поэтому я успеваю приглядеть за вами.

— Все, мне надо работать. — Сильвия положила трубку.

Она сказала себе, что позвонит Джулии, едва выдастся свободная минута, но до самого закрытия библиотеки так и не удосужилась этого сделать.



Эрни пришел минута в минуту, и Сильвия заподозрила, что он кружил по кварталу, дожидаясь условленного времени. Гость отказался от своей обычной униформы — белая майка и темные штаны с огромными карманами для инструментов. Сегодня он был в рубашке и тщательно причесан. В руках бутылка красного вина.

— Ты любишь вино? — спросил Эрни.

Сильвия кивнула, хотя сомневалась, что сможет сделать хотя бы глоток, ибо волновалась так, что в горле стоял ком. Она окинула взглядом свое скромное жилище, пытаясь увидеть его глазами гостя. Наверное, при свете лампы оно выглядит затрапезным и жалким?

Эрни погладил ее по щеке.

— Я уйду, если скажешь. Мы можем ничего не делать.

— Нет, останься. — Началась ее новая жизнь, и неважно, готова она к ней или нет. — Поцелуй меня. Мне станет легче.

И впрямь стало легче. Поцелуи были давно изведанной территорией. Вино так и не открыли. Теперь уже не было ограничения в полторы минуты, не приходилось думать о соглядатаях и начальнице. Сильвия запустила пальцы в волосы Эрни, а когда он расстегнул ее блузку и, осторожно оттянув лифчик, поцеловал грудь, ей показалось, что сейчас она умрет от наслаждения.

Он распрямился, заглянул ей в лицо:

— Тебе нравится?

— О да… — сказала Сильвия.

Снова поцелуи, потом они раздели друг друга. Сильвия не могла поверить, что ее тело способно на такие ощущения. Она закрыла глаза и увидела теплые красные и оранжевые огни. Они что-то говорили, но она почти не осознавала собственных слов. Ее тело отвечало его телу, ее рот откликался на его рот.

Потом, когда они лежали, обнявшись, паника ознобом пробежала по спине Сильвии. Она услышала свой голос, прозвучавший излишне громко:

— Только не думай, я не ищу мужчину.

— Ладно. — Эрни потерся колючим подбородком об ее плечо. — А что ты ищешь?

Сильвия представила Уильяма на скамейке и крепко зажмурилась, изгоняя его образ.

— Я не знаю.

— Значит, можем просто веселиться, — сказал Эрни, переворачивая ее.

«Вот как?» — подумала Сильвия. Это, конечно, весело. Она впервые видела так близко мужское тело. Оно так отличалось от ее собственного. Волосатое. Сильвия провела пальцем по дорожке в центре живота Эрни. Его палец совершил чуть извилистый путь меж ее грудей.

«Поцелуй их», — подумала Сильвия, и он каким-то образом услышал.

— Чего еще ждать от девушки, отчаянно семафорившей о желании целоваться, — сказал Эрни. Он на секунду убрал руки, и Сильвия чуть не завопила: «Не останавливайся!»

— Когда это я семафорила? — спросила она, прильнув к нему.

В ответ на ее порыв Эрни, улыбаясь, ткнулся носом в ложбинку меж грудей.

— Пару лет назад в библиотеке я писал контрольную, — глухо проговорил он. — Ты появилась из-за стеллажей и так глянула на меня, как никто еще не смотрел. Я вытаращился, потом встал и пошел к тебе.

— И мы целовались. — Сильвии нравилось это воспоминание, нравилось то, что происходило сейчас, нравилась она прежняя.

— Угу. В самые паршивые моменты жизни я знал, что могу прийти в библиотеку и поцеловать тебя. — Эрни чуть отстранился. — Но однажды я увидел, как ты целуешься с другим парнем.

Сильвия покраснела.

— Я тебя не заметила.

Эрни опять навалился на нее. Сильвия прижалась к его плечу.

— Я разозлился. Сперва. Но я же не имел прав на тебя. Мы не были парой. Но когда ты пригласила меня к себе, я опять вспомнил того парня. И подумал… не побывал ли он здесь раньше меня.

— Нет, ты первый. — Сильвии вдруг стало грустно, и голос ее прозвучал печально. Правда ли, что голый человек не может управлять своим голосом? Что, если голос тоже становится голым? — До тебя никого не было.

Она постаралась придать тону ровность, однако вздохнула с облегчением, когда Эрни собрался уходить — ему спозаранку на работу.

— Может, завтра вечерком увидимся? — сказал он.

Сильвия неопределенно хмыкнула.

Она проводила его, неуклюже помахав на прощанье. Потом улеглась на матрас и закрыла руками лицо. В мыслях ее царил сумбур: смущение, радость от того, что секс оказался великолепной штукой, двойственное чувство к Эрни. Он говорил о веселье, и слово это беспрестанно крутилось в голове. Сильвия не считала аморальным отдаться тому, кого не любишь, кто всего лишь нравится, но в душе ее возникло ощущение какого-то иного одиночества. Если б мать прознала о содеянном ею, она бы потащила ее в церковь и заставила весь день стоять на коленях. Однако Роза теперь во Флориде, что тоже своего рода наказание. Сильвия свернулась калачиком и приказала себе уснуть.

Утром ее разбудил телефонный звонок. Она перекатилась по матрасу, взяла трубку и, щурясь спросонья, посмотрела в окно — серое небо в полосках розовых облаков. Рассвет.

— Надеюсь, я не слишком рано, — сказала Джулия. — Алиса уже проснулась, да и ты, я знаю, встаешь ни свет ни заря.

Сильвия зевнула.

— Все в порядке?

— Хочется верить. — Джулия помолчала. — Но кое-что странное случилось.

Тон ее заставил Сильвию сесть, и лишь тогда она сообразила, что все еще голая. Прежде она никогда не спала голышом. «Сейчас выберу момент и скажу о странности, произошедшей со мной», — подумала она, а вслух сказала:

— Что такое?

— Вчера я позвонила на истфак, хотела переговорить с Уильямом, даже не помню о чем. А секретарша, узнав, кто я такая, сказала, что он уже неделю не появляется на факультете и пропустил три лекции, которые должен был прочесть. Мол, декан намерен поставить вопрос о его соответствии должности. Тетка эта меня не любит, все сообщила злорадно.

От слов сестры Сильвия покрылась мурашками и натянула на себя одеяло.

— Я бросила трубку, решив, что она врет. Наверняка что-нибудь перепутала и сдуру огорошила человека подобной ерундой.

— Я тоже так считаю, — сказала Сильвия.

— Ну да, — задумчиво проговорила Джулия, — но она вовсе не ошиблась. Оказалось, что это я плохо знала Уильяма.

Сильвия машинально отметила, что сестра употребила прошедшее время. Вспомнилась пометка на полях рукописи: Все плохо, я ужасен. Сильвия прижала трубку к уху, стараясь вникнуть в смысл слов Джулии.

— Вечером я спросила, как прошел его день, и он стал рассказывать о своей лекции, о вопросах студентов, о том, с кем обедал в университетской столовой. Я сказала, что звонила на факультет и говорила с секретарем. Он ужасно побледнел… — Джулия помешкала, — и бросил меня.

— То есть как — бросил?

— Оставил записку, чек и ушел.

Это было что-то невообразимое. Известие ударило, точно волна.

— Сейчас я оденусь и приеду к тебе, — сказала Сильвия. — Не переживай, мы во всем разберемся.

— Разбираться не в чем. — Джулия говорила спокойно. — Уильям врал мне целую неделю как минимум. Он больше не хочет жить со мной.

Уильям

Август 1983

Первую лекцию Уильям пропустил неумышленно. Конец лета выдался знойным, настоящее пéкло. Закончив опрос игроков, который проводил по просьбе Араша, Уильям задержался в спортзале, чтобы посмотреть тренировку. Он понимал, что у него полно забот с учебой и преподаванием, не говоря уже о маленьком ребенке, но ничего не мог с собой поделать. Из парней, проводивших лето в спортивном лагере, он знал только старшекурсников, с которыми играл в одной команде, а ребята с первого и второго курсов были ему незнакомы.

В начале лагерной смены Араш попросил его разузнать о прежних травмах новичков:

— Только ты сможешь это сделать. Они еще не скумекали, кто есть кто в тренерском штабе, и думают, что я могу отстранить их от игры, а потому правды мне не скажут.

— То есть моя задача их расколоть.

— Поведай свою историю, и они тебе откроются.

Уильям расположился в комнатушке на задах спортзала, перед ним лежал список с данными новых игроков. Парни входили по очереди, и каждому он подробно рассказывал о своем колене — о травме, полученной еще в школе, и происшествии под кольцом, имевшем место в его последнем сезоне.

Почти все собеседники спрашивали, как дела с коленом сейчас. Поначалу Уильям отвечал «прекрасно», но затем подумал: «Ведь это неправда, а я торчу в этой душной каморке для того, чтобы своей искренностью подвигнуть ребят на честный рассказ о себе». После этого он стал варьировать ответы: «побаливает», «восстановился не полностью», «до сих пор травма дает о себе знать». Всякий раз парни слегка отстранялись, словно боясь подцепить заразу увечья.

Однако искренность сработала. Юные новобранцы команды рассказывали, что с ними случалось в процессе взросления. Всего пара-тройка из них были целы и невредимы — так, по крайней мере, они заявили: «Не, по нолям, ничего не ломал, видать, повезло». Двое попали в автомобильные аварии по вине пьяных водителей, в результате чего у одного был перелом плеча, у другого образовалась межпозвоночная грыжа. Конопатый парнишка из Оклахомы, окончивший школу, известную своей баскетбольной командой, страдал приступами болезни Севера[23] — сильными болями в пяточной кости, не поспевавшей за быстрым ростом мальчика, который вдобавок нещадно нагружал ногу участием в матчах. Ребята, игравшие в футбол, получали сотрясение мозга. Нахальный первокурсник, представившийся «Первым из первых», пережил разрыв ахиллова сухожилия. У лобастого здоровяка в шесть с половиной футов был хронический подвывих плечевого сустава, о чем он никому не говорил, научившись вправлять его самостоятельно. Новичок из Лос-Анджелеса спросил:

— Колотая рана считается?

— Да, конечно, — сказал Уильям, пытаясь скрыть изумление.

— Пару лет назад я пропорол себе задницу.

После собеседований Уильям выбрался на волю с ощущением всех травм, о которых поведали игроки, на площадке выглядевшие отнюдь не робкими студентами, но атлетически сложенными суперменами. Защитник ставит заслон, прикрывая тяжелого форварда, который, начав движение от щита, отдает пас свободному игроку. Схватка перемежается криками удовольствия от матча высокого уровня. В жизни не заподозришь, что в телах этих способных ребят притаилась боль. Уильям вспомнил печаль в глазах Сильвии и собственные переживания из-за размозженного колена и письма с чеком от родителей. Теперь боль виделась ему черной тенью, сопровождавшей каждого игрока на площадке. Пока что они от нее убегали. И сам он пока что оставил ее позади.

— Они рассказывают не только о травмах, полученных при игре, но и о прочих злоключениях, которые с ними случались, — доложил Уильям массажисту.

— Очень хорошо, — покивал Араш.

— Хорошо?

— Им нужно выговориться. Обычно никто не спрашивает, что да как бывало с ними. Я не ожидал, что ты так здорово справишься. Отличная работа.

Уильям удивился, поскольку массажист был скуп на похвалу, но затем понял, что кому другому эти ребята, пожалуй, ничего бы не рассказали. И дело, видимо, не только в его увечном колене.

Из спортзала Уильям вышел на залитый солнцем двор. Глядя на незнакомых студентов, он не гадал, случались ли у них травмы, но думал о том, как они были получены и насколько их удалось залечить. Стоило вглядеться, и безмолвные истории возникали, точно кильватерный след корабля: жестокий отец, разлука с возлюбленной, ошибочный выбор, долги, страх, что мечты о счастье никогда не воплотятся.

Недалеко от университетской библиотеки Уильям заметил старого преподавателя истории, сгорбившегося на скамейке, и подошел к нему.

— С вами все хорошо, профессор? Помощь не требуется?

Старик поднял голову и посмотрел на Уильяма совсем как Чарли из своего кресла.

— А, ты тот самый великан.

— Да, сэр, Уильям Уотерс. Вы сидите на самом солнцепеке.

— Верно, Уильям Уотерс, верно.

Уильям встал так, чтобы закрыть старика своей тенью.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Любая помощь всегда кстати. Присядь-ка, Уильям Уотерс. Немного солнышка никому не повредит.

Уильям подсел к старику. По двору слонялись немногочисленные студенты, оставшиеся на дополнительный летний курс. Уильям слышал прерывистое старческое дыхание. От профессора исходил кисловатый запах. Уильям прикрыл глаза. За ночь Алиса просыпалась по нескольку раз, Джулия, покормив ее, тотчас опять ныряла в сон, а вот ему это уже не удавалось. Он лежал и слушал дыхание жены, шумное, будто ей не хватало воздуха. Чтобы расслышать почти беззвучное дыхание дочки, нужно было пригнуться к ее лицу. Уильям вставал и подходил к кроватке — удостовериться, что малышка дышит.

Когда он открыл глаза, профессора рядом не было, а двор окутали сиреневые сумерки, в которых деревья читались темными силуэтами. Уильям раз-другой сморгнул, проясняя зрение. Тело затекло. В колене пульсировала боль. Уильям глянул на часы и поперхнулся — его лекция о научной революции закончилась сорок пять минут назад. Как ни крути, он преподаватель. Уильям огляделся в поисках решения. Невероятность ситуации требовала столь же невероятного выхода из нее. Может, какое-нибудь волшебное дерево повернет время вспять к моменту, когда он сел на скамью?

На его памяти был лишь один случай неявки профессора, у которого во время бури захлопнулась дверь, оставив бедолагу на улице без ключей и телефона. Как правило, преподаватели входили в аудиторию по звонку, а то и раньше. О болезни или иных семейных обстоятельствах они всегда извещали заранее, чтобы их успели подменить. Загадочное отсутствие лектора казалось чем-то немыслимым. Уильям представил, как его студенты сперва скучают, потом недоумевают и, покинув аудиторию, сообщают в деканат о несостоявшемся занятии.

Уильям недвижимо сидел на скамье. Солнце скрылось, жара спала. Он думал о порванных связках, сотрясениях мозга, пяточных болях, вывихнутых суставах и чувствовал, что не может шевельнуться. Допущена страшная оплошность, которую уже не исправишь. В сгустившейся темноте, не позволявшей видеть дальше вытянутой руки, Уильям пошел домой. Джулия встретила его как обычно. Значит, с факультета никто не звонил, пытаясь его разыскать. Уильям подумал, не сказать ли жене о том, что случилось. Джулия легко решала всякие проблемы, подобная ситуация для нее просто семечки. Наверняка она скажет, что утром надо позвонить на кафедру, принести извинения и все уладится. Но, похоже, ей уже неинтересно искать ответы на его вопросы. Она не поймет, зачем Уильям пошел в спортзал, поскольку знать не знала о его работе в команде. Кроме того, стыдно признаться, что средь бела дня он уснул на скамье. Это кем же надо быть? И что подумал старик-профессор, глядя на спящего соседа?

— С тобой все хорошо? — перед сном спросила Джулия.

— Да, абсолютно, — сказал Уильям.

Ночью он то и дело просыпался от малейшего хныканья Алисы, сердце его стучало молотом. Неотвязная мысль «Чем я занят?» затмевала недавнее происшествие, погружала в безотчетную панику. Утром он встал рано и, открыв дверь, поднял с коврика две ежедневные газеты, местную и общенациональную. «Наступил новый день», — сказал себе Уильям, решив, что расскажет жене о вчерашнем казусе. Он представил ее прежней, еще не родившей и не разочаровавшейся в нем. Былая Джулия обняла бы его и научила, что делать. Превозмогая головную боль, он подумал, что, может быть, та давняя Джулия услышит его зов и выступит из тени прошлого, почувствовав его отчаяние.

Уильям пробежал глазами передовицу местной газеты. Он уже хотел пройти в кухню, но в нижнем углу страницы увидел фотографию старика-профессора. Заметка извещала, что вчера вечером тот умер от обширного инсульта. В некрологе говорилось о его заслугах и широко известной книге, посвященной Второй мировой войне. «Умер…» — беззвучно проартикулировал Уильям, и слово это вцепилось в него, точно якорь в песчаное дно. Пустота, возникшая в животе, противной слабостью разлилась по всему телу. Уильям понимал, что надо встряхнуться, прийти в себя, но на это не было сил, он так и стоял на пороге, сжимая в руке газету.

С ней же он вышел из дома. В следующие пять дней Уильям покидал квартиру в обычное время, взяв пакет с сэндвичами, учебники и конспекты. Минуя библиотеку, он шел прямо в спортзал. Стараясь никому не попасться на глаза, недолго наблюдал за тренировкой, потом исчезал. Двор и скамью, на которой сидел с профессором, обходил стороной. Разглядывая незнакомцев, фиксировал их душевные травмы. К факультету не приближался, но мысленно отмечал, словно делая запись в журнале посещений, что пропустил вторую, а затем и третью лекцию. Он не явился на встречу с научным руководителем, но отчетливо представил глубокое недоумение в глазах преподавателя, напрасно дожидавшегося аспиранта. Профессор с галстуком-бабочкой, безоглядно любивший историю, просто не мог постичь такого равнодушия к своей науке.

Уильям уже был не в состоянии пробиться к той части своего «я», что изучала даты, государственных деятелей и критические моменты, когда будущее мира висело на волоске. Мысль о том, чтобы целый час разглагольствовать в заполненной студентами аудитории, казалась совершенно невыносимой. Даже покупая сэндвич с лотка, он так мямлил, что ему приходилось трижды повторить заказ, прежде чем его услышат. Прикрыв глаза, Уильям вспоминал свои заметки о травмах игроков, карандашные наброски локтевых и коленных суставов. Когда тот новичок с детским лицом сказал о колотой ране, изумленный Уильям в первый момент подумал о поножовщине.

Домой он возвращался в обычный час, Джулия смотрела на него с легким любопытством, но вопросов не задавала. Уильям кожей чувствовал, что жена не хотела бы знать о последних событиях. Он был готов попросить прощения за полное свое несоответствие образу мужа, запланированному ею на заре их супружества, но понимал, что извинения еще больше ее раздражат. Уильям сидел с пакетом замороженного горошка на колене, нывшем после целого дня ходьбы. Отчасти он был рад, что с факультета еще не звонили, но сознавал, что их брак с Джулией доживает последние дни, и не желал его продолжения. Когда жена подставляла щеку для поцелуя, он пытался вызвать в себе былое чувство к ней, возникавшее в постели. Уильям все еще притворялся мужем, но силы его кончались, время истекало. И вот час пробил. На седьмой вечер, когда Уильям, ковыряя вилкой куриное филе, беззастенчиво врал о том, как прошел его день, выяснилось, что Джулия знает правду. По крайней мере, часть правды.

— Объясни, почему ты пропустил занятия. — Она сверлила его взглядом. — Где ты был?

Уильям подвел всех: жену, научного руководителя, студентов. Он вспомнил себя в юности, когда история привлекла его своим умением разъяснить причину и следствие: сделаешь это — получится вот что. Но он оказался бракованным механизмом, в котором барахлили причинно-следственные рычаги.

— Прости, что не оправдал твоих ожиданий, — сказал Уильям.

— Теперь я вообще ничего не понимаю. — К смятению в тоне Джулии добавилась злость. Она терпеть не могла неожиданностей, наделявших ощущением, что земля уходит из-под ног.

— Я знаю.

Разумного объяснения не имелось, Уильям себя чувствовал насквозь фальшивым, лжецом и притворщиком. Отъехав на стуле от стола, он встал, прошел в спальню и достал из шкафа рюкзак. Хотел было упаковать рукопись, но раздумал. На случай холодной погоды взял свитер. В ящике комода отыскал старый бумажник, вынул из него чек, вписал имя жены. Из блокнота Джулии на прикроватной тумбочке вырвал листок, поспешно накорябал несколько строк, не обдумывая их и не перечитывая написанное.

Вернулся в гостиную и протянул чек Джулии.

— Что это? — Она не сводила взгляда с лица мужа. — Что происходит? — Не дождавшись ответа, посмотрела на чек. — Десять тысяч? От твоих родителей?

— Обналичь его, деньги твои, — сказал Уильям, отдал сложенную записку и вышел из квартиры.

Позже он сообразил, что не попрощался с Алисой и даже не вспомнил о ней. Джулия что-то крикнула ему вслед, но он, не останавливаясь, спустился по лестнице.

В тот вечер время вело себя странно. Уильям шел и шел, покуда не очутился на берегу озера Мичиган. Оно неизменно заявляло о себе, мелькая меж деревьев или просматриваясь из окон университетского городка, но Уильям никогда не подходил к нему намеренно. Озеро напоминало ему о родном Бостоне, омываемом пенистым океаном. Казалось недоразумением, что неохватная глазом водная ширь именуется озером. Безусловно, эта бескрайняя гладь заслуживала иного определения, нежели скромный водоем, который всего за полчаса легко обежишь трусцой.

Здешние тропинки были весьма кстати. Уильям шел вдоль берега, потом, устав, присаживался на скамью. Глаз отдыхал на темной воде. Несколько раз Уильям, овеваемый ласковым летним ветерком, засыпал сидя. Некоторые скамьи были заняты пьяными и бродягами, какие-то личности расположились прямо под деревьями. В этом ночном мире Уильям чередовал ходьбу и дрему. Во время последней остановки, когда солнце уже потихоньку возвращалось на небеса, он задумался, далеко ли надо зайти в озеро, чтобы вода скрыла с головой.

С наступлением дня мозг его заработал, словно заправленный светом. Но мотор этот был собран из использованных деталей. Уильям не знал, что ему делать. Вернуться невозможно. Джулия и Алиса заслуживали иного мужа и отца, без него им будет лучше. И в университет ему ходу нет — он долго прикидывался аспирантом, но теперь его, конечно, раскусили. Он вовсе не молодой ученый, и его преподавательская должность наверняка уже занята кем-нибудь другим. В том, что его фальшивая университетская карьера и семейная жизнь сгинули одновременно со старым профессором, виделся некий знак. Уильям познакомился с Джулией на лекциях старика, у которого в то время еще не просвечивала кожа и не слезились глаза. Смерть настоящего преподавателя уподобилась разбивающейся о берег волне, которая смыла все ничтожные жизненные устремления Уильяма. Думать о спортзале было еще тяжелее. Мысли об Араше и пролетающем сквозь сетку мяче обжигали, будто неосторожное прикосновение к раскаленной печке. Мимолетная боль как предупреждение — сюда не суйся, поберегись.

Уильям казался себе скроенной по собственному лекалу фигуркой, какую ребенок вырезает из бумажного листа. В безоблачном небе сияло солнце, а он брел по незнакомым районам Чикаго. На краю сознания вертелась неотвязная мысль: что почувствуешь, погружаясь в холодную озерную воду? Уильям пересек реку и каналы, миновал грохочущие заводы и углубился в бедные кварталы, прежде пугавшие его. С ним никто не заговаривал, никто даже не отпускал замечаний о его росте. Наверное, он стал невидимкой либо выглядел слишком опасным чужаком, с кем лучше не связываться. «Все держатся подальше от того, кто вот-вот сгинет», — подумал Уильям.

Глухой ночью он увидел Чарли, стоявшего в дверном проеме. Тесть посмотрел на него и одарил ласковой улыбкой. Рядом с ним была та же черная тень боли, что сопровождала игроков на площадке и маячила возле Сильвии на скамье. Облик его нес следы разрушенной печени, нелюбимой работы и разбитого сердца. «Я рад тебя видеть», — искренне сказал Уильям. Но едва он это произнес, как Чарли пропал. Уильям глянул на пустой дверной проем и пошел дальше.

Джулия

Август 1983

Уильям ушел около восьми вечера. Тарелки с ужином так и стояли на столе. Джулия смотрела на чек, разглядывая подпись свекра. Она впервые видела его почерк. Казалось, человек черкнул по бумаге, стараясь поскорее избавиться от неприятного дела. Десять тысяч долларов выглядели невероятной суммой для столь хилой завитушки. Выходит, чек был прислан почти полтора года назад, но Уильям смолчал.

Это не укладывалось в голове. Знай она об этих деньгах прошлой осенью, когда была беременной, а муж отказался от преподавания, ее бы не беспокоило финансовое положение их семьи. А так она вся извелась от забот и тревог: сколько выделить Цецилии, сколько потратить на еду, да еще непредвиденная смерть отца.

Джулия вымыла посуду, протерла столешницу. Умылась и надела ночную рубашку. Алиса мирно спала в кроватке. Джулия полюбовалась ее идеальной наружностью — крохотный носик, розовые щечки, длинные ресницы — и села на кушетку. Обычный ритуал был совершен даже в этот необычный вечер. Лишь теперь она вспомнила о сложенном листке, который ей отдал Уильям. После его ухода Джулия положила записку на журнальный столик. В груди покалывало, было страшно развернуть листок. «Не дури», — сказала себе Джулия и с наигранной уверенностью раскрыла записку. Почерк Уильяма отличался от почерка его отца — буквы округлые, легко читаемые. Джулия знала его руку не хуже собственной.




Я не гожусь вам с Алисой. Если останусь, загублю твою жизнь. Ты заслуживаешь свободы. Наш брак окончен. Прости за все.




Джулия раз за разом перечитывала строчки, словно книгу, которую вновь открываешь на первой странице, едва добравшись до последней. Потом улеглась на кушетке, пожалев, что рядом нет Сильвии. Ей не хотелось разговаривать, просто было страшно одной. Она встала, проверила, заперта ли входная дверь. Из ящика с инструментами, стоявшего под кухонной раковиной, достала ржавый молоток, с помощью которого развешивала картины, и положила на журнальный столик рядом с запиской и чеком. Какое-никакое оружие защиты. Затем опять легла и приказала себе спать, но так и не сомкнула глаз. При малейшем шорохе подскакивала, все ей чудилось, что Уильям шебуршит ключом в замочной скважине. Муж когда-нибудь возвращался позже десяти? Нет. А сейчас уже полночь. Все бары закрыты, и на территорию кампуса не пройти. Проснулась Алиса. Джулия ее покормила и убаюкала. В три ночи она еще не спала и думала: «Неужели все это происходит взаправду?»

Материнство не лишило ее ясности мысли. Внимательному взгляду все виделось четко. Однако после рождения Алисы муж выпал из круга ее внимания. Джулия избегала смотреть на него, ибо начала понимать то, что он, видимо, уже осознал. Они не подходят друг другу. Вернее, подходили, пока Джулия была настроена на исправление мира и людей, ее окружавших. Она женила на себе Уильяма, подтолкнула его к преподаванию и запихнула в аспирантуру. Но с рождением дочери прекратила свои усилия, после чего в супружестве ее что-то застопорилось. Она продолжала играть роль жены, а Уильям — роль мужа, но не более того.

— Хотя я не собиралась уходить от тебя, — сказала она в пустоту. — Я же дала клятву.

Было обидно, что Уильяму это виделось иначе. Спору нет, муж совершил смелый поступок. Вечно в сомнениях, он решился на самый отважный шаг в своей жизни. Джулия думала, что замаскировала свое новое ощущение независимости, возникшее после родов, но, как оказалось, супруг видел ее насквозь. Он понял, что не нужен ей. Почувствовал, что она убрала руки с его спины и больше не толкает в избранном ею направлении.

Когда рассвело, Джулия позвонила сестре, потом приняла душ и занялась своей внешностью. На сцене жизни произошла смена декораций, но женщина в зеркале должна выглядеть презентабельно. Джулия всегда считала привлекательность важной частью своего облика и не желала предстать несчастной растрепой. Вспомнилось, как в детстве она влетала в комнату с возгласом: «Та-дам!» Джулия неспешно накрасила губы и подвела глаза. Покончив с макияжем, соорудила аккуратную прическу, после чего оставила деловое сообщение на автоответчике профессора Купера, известив о своей готовности к работе и выразив уверенность, что будет весьма полезна его компании. «Я справлюсь, — сказала она себе, положив трубку. — Я все смогу».

Однако уверенность ее вмиг сменилась, точно узор в калейдоскопе, сомнением. Есть ли четкое осознание, на что она способна? Даже когда Уильям ее разочаровывал или бесил, она знала, что не уйдет от него, ибо поклялась быть с ним в горе и радости. Но она также знала, что конец их супружеству (если такое вдруг случится) наступит только по ее решению. Уильям в ней нуждался, она в нем — нет. Как же так вышло, что бросили ее?

Джулия потерла лоб, пытаясь изменить ход мыслей. Словно решая арифметическую задачу, она старалась найти ответ: что было бы с Уильямом без ее руководства? Скорее всего, он стал бы школьным тренером по баскетболу. Зрелость собственных размышлений и великодушие к мужчине, который лгал ей и бросил, были приятны. По правде говоря, она бы никогда не вышла за школьного тренера. Такие мужчины обитают в захудалых районах, ходят во фланелевых рубашках и зарабатывают столько, что еле-еле хватает на квартплату.

Джулия хотела быть женой университетского преподавателя. Втайне она лелеяла надежду, что в конце карьеры муж станет президентом университета или даже займет какой-нибудь государственный пост. Однако мечты эти развеялись после чтения его книги. Стало ясно, что с ним что-то очень не так, ибо кем же это надо быть, чтобы написать про себя «я ужасен», то есть признаться в собственной никчемности? Однако вариант преподавателя все еще выглядел вполне вероятным и даже неизбежным. Как-то раз весной она пришла на лекцию Уильяма, после чего тот мило сказал, что ее улыбка чеширского кота с последнего ряда мешала ему сосредоточиться. Но выглядел он достойно, перемежал подачу материала шутками и даже, отринув положение лектора, затеял интересную дискуссию об этической стороне войн. Казалось, он впервые использует свой внушительный рост вне пределов баскетбольной площадки. Уильям весьма органично смотрелся за кафедрой — весь его вид призывал внимать ему, и студенты подчинялись.

С таким мужчиной она бы жила весь свой век, но вот тот, что бросил семью, скрывал десять тысяч долларов и бог знает что еще, был незнакомцем. Долгое время она не знала, да и не хотела знать, какой он на самом деле. Когда в конце дня муж приходил домой, она никогда не спрашивала, где и кем он был.

Джулия хотела увидеть сестру, поскольку ничто в ее жизни не выглядело реальным, пока этим не поделишься с Сильвией. Но та примчалась бледная и заполошная, будто на пожар. Взволнованность сестры покоробила Джулию, едва она впустила ее в квартиру. Казалось, Сильвия прибыла не на помощь, а с грузом своих проблем.

Она изучила улики: записку в пять предложений и чек.

— Уильям объяснил, почему пропустил занятия? Что еще он сказал перед уходом?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Все в записке. После рождения Алисы мы не особо ладили. Скорее, с тех пор как я забеременела. — Пытаясь найти причину, Джулия будто упиралась в тупики и, сунувшись в одну улицу, разворачивалась и кидалась в другую. — Мы были как часы, что показывают разное время. Он напрочь лишен амбиций, никогда не знает, как ему поступить, спрашивает совета по всякой ерунде. Я хожу быстро, он медленно. Я считала, муж нужен, потому что нам это вдалбливали с детства, верно? Или просто показывали на своем примере. И мысли не возникало, что одной мне будет лучше. Я тащила его на себе.

Сильвия слушала, чуть переломившись в поясе, словно так ей было легче понять.