— Я беременна.

Сильвия поперхнулась. Мелькнула мысль: «А я вот еще ни с кем не переспала».

— Да нет… тебе всего семнадцать… ты ошиблась…

Цецилия пожала плечами. Они с Эмелин только что окончили школу, но выпуск Джулии из колледжа и ее свадьба затмили это событие. Сегодня утром Чарли выглядел стариком, а сейчас вот Цецилия казалась взрослой женщиной.

— Это мой одноклассник, который всегда мне нравился. Я напилась на вечеринке у Лори Дженовезе. Он не в курсе. Я еще не решила, как мне поступить.

Теперь Сильвия разозлилась. Она-то проявляла чрезвычайную осмотрительность и лишь целовалась с парнями, позволяя себе минутное безопасное удовольствие. Джулия с младших классов планировала свою жизнь, с армейской четкостью исполняя задуманное. Обе не оставляли места для неожиданностей. Они полагали, что одного их примера вполне достаточно, чтобы младшие сестры тем же путем шагали во взрослость, соблюдая осторожность. Однако Сильвия проявила халатность. Она ведь знала об иных путях. И пусть они с Джулией шли одной и той же дорогой, существовала немалая вероятность того, что Эмелин и Цецилия углядят другую тропу. Цецилия, изящная и кудрявая, просто прелесть. Парни роились вокруг нее, но старшие сестры не рассказали ей, как и зачем отшивать таких ухажеров. По выражению Чарли, история старая как мир.

Сильвии казалось, будто ее намертво приварили к тротуару. Вместе с сестрами она вернулась домой, безропотно позволила матери облачить ее в розовое платье подружки невесты, попыталась справиться с непокорными волосами, но ее не покидало ощущение, что она по-прежнему сидит на тротуаре, глядя на проносящуюся мимо жизнь. Вот библиотека, вот Цецилия, ставшая бомбой замедленного действия, вот Джулия, буквально искрящаяся счастьем, вот Уильям на пороге своей новой семьи, вот Роза и Чарли, не ведающие, что на подходе новое поколение. Солнце достигло зенита, Сильвия с наклеенной улыбкой стояла у алтаря, но мысленно оставалась на том тротуаре, прикидывая, не поздно ли еще все повернуть вспять.

Уильям

Март 1982 — июнь 1982

Весь прием, от уклона до собственно прыжка, был хорошо знаком, и Уильям, взлетев на блок, сказал себе «поберегись». Он даже не успел договорить это слово, когда в него врезался здоровенный центровой в дредлоках и очках-консервах. Уже мощнее, чем был прежде, Уильям поставил корпус, но от столкновения и сам опрокинулся. В падении он сшибся с другим игроком и, перевернувшись на бок, грузно впечатался правым коленом в пол.

Кент подал ему руку, чтобы помочь подняться.

— Ты как?

Уильям его почти не слышал. Колено вопило. Уильям ощутил всю анатомию своего сустава, который вдруг уподобился замку из песка, раскуроченному коварной волной. Судья дал свисток, появились носилки, Уильям не сводил взгляда с колена. Он хорошо читал игру, а теперь вот прочел сопутствующие ей боль и туман перед глазами.

Для восстановления сустава потребовались две операции. Всякий раз, как в палату входили хирург и лечащий врач, Уильям напрягался, пытаясь понять, что они говорят. Воспринималась лишь информация о колене, все прочее как будто витало в немыслимом далёко. Он улавливал отдельные слова, обрывки фраз, но не их смысл.

Ему повезло — в палате он был один. Обычно в двухнедельный перерыв между операциями пациентов отправляли домой, но Уильяма оставили в больнице, поскольку искалеченной ноге требовалась фиксация в приподнятом положении, а его комната в общежитии была в трех лестничных маршах от парадного входа. Медсестры сказали, что в любой момент к нему могут кого-нибудь подселить, но никто так и не появился. Кент навещал его при первой возможности, однако, загруженный учебой, тренировками и работой в прачечной, не особо располагал временем. Джулия приходила ежедневно, порою дважды в день. Уже в дверях она исполняла балетные пируэты либо изображала строгую медсестру, а однажды вошла со стопкой книг на голове, которая рассыпалась на полпути к кровати. Уильям смеялся, хоть считал эти представления излишними, он был рад ей и без них.

Джулия принесла ему учебники, чтобы он не отстал в занятиях, поскольку до выпускных экзаменов осталось меньше двух месяцев. «Июнь 82-го мы запомним как самый яркий месяц в нашей жизни — окончание университета и свадьба», — говорила Джулия, смакуя важность двух вех. Уильяму нравились слова невесты, он восхищался ее способностью воспринимать жизнь как сплетение автомагистралей, в котором следует хорошо ориентироваться, и был счастлив оказаться в ее машине.

После ухода Джулии он подолгу пребывал в одиночестве и, не открывая учебники, скакал по каналам висевшего в углу телевизора. В беззвучном режиме смотрел игры «Быков». В свой последний визит Кент принес ему почту, и на одном конверте Уильям узнал тонкий, как паутина, почерк отца. Когда он взял письмо, его прошиб холодный пот. Уильям думал, что умертвил в себе всякую надежду касательно отношений с родителями, но весть от них вновь пробудила это нежеланное чувство. Он сунул письмо под подушку и попытался шугнуть надежду, как птицу, ненароком залетевшую в окно. Уильям уже давно смирился с тем, что он лишний в жизни своих родителей. Он почти не волновался, по телефону извещая мать о свадьбе, поскольку знал, чем кончится этот разговор, и переживал лишь из-за того, что огорчилась Джулия. После того телефонного звонка у родителей было время подумать, и вот они решили написать письмо. Они не в курсе, что Уильям в больнице, откуда им знать? Лечение оплачивал университет, и на предложение врача сообщить семье Уильям сказал, что это совсем не обязательно. Возможно, родители написали, потому что чуть-чуть устыдились. Теперь, когда Уильям стал взрослым и намерен жениться, они, вероятно, осознали, сколько всего пропустили в его жизни. Может быть, хоть сейчас они пожелали вернуться в нее. Вновь возникшая надежда, что в пространном письме родители просят прощенья за столь долгое безразличие, опять дала о себе знать холодной испариной. Помимо извинений, они, наверное, изъявляют готовность приехать на свадьбу.

Уильям выключил телевизор и вскрыл конверт. Он сразу понял, что никакого письма нет. Только чек. В строке сообщения коротко: «Поздравляем с бракосочетанием/выпуском». Чек на десять тысяч долларов. Глядя на ноли, Уильям подумал: «Вот теперь и впрямь все кончено». Он решил, что не обналичит чек, не прикоснется к этим деньгам. Сердцебиение стихло до невнятного шороха, Уильям по-детски запыхтел, чтоб не заплакать. Удивительно, до чего он расстроился. Как будто в нем что-то сломалось.



Тренер и команда навестили Уильяма в паузе меж операциями. Игроки пришли в спортивных костюмах, кое-кто из них, входя, пригнулся, чтобы не шандарахнуться о притолоку. Уильям посмотрел на ребят, сгрудившихся возле кровати, и внутри все оборвалось. Мир сужался, точно грифель заточенного карандаша, утратив краски и контуры.

Лица посетителей сияли бодрыми улыбками.

— Ты мо-лод-цом! — Кент стоял ближе прочих и в такт словам похлопал друга по плечу.

«Да нет, непохоже», — подумал Уильям.

— Сынок, что ни делается, все к лучшему, — откашлявшись, сказал тренер. — Ты хорошо поиграл, набрался опыта и вообще очень помог нам в турнире. Говорят, ты скоро женишься?

— Да, сэр.

— Славно! Вот это дело поистине важное. Говорю же, все к лучшему.

«Вранье, — подумал Уильям. — Ты знаешь, что я уже не смогу играть. Мне конец».

Разыгрывающий Гас вручил ему открытку с пожеланием скорейшего выздоровления, подписанную всеми игроками, парни отпустили пару шуток о больничной кормежке и потом, слава богу, дружно покинули палату.

Задержался только массажист Араш, низенький крепыш с мощными руками, он подошел к кровати и, нахмурившись, спросил:

— Что за история с твоим коленом?

Вопрос Уильяму понравился: у колена и впрямь была своя история. Заточенный карандаш сгинул, дав возможность вдохнуть полной грудью.

— Я повредил его еще школьником. В очень похожей ситуации.

— Что ж, я так и думал. Сустав разлетелся, поскольку был ослаблен прежней травмой.

Араш посмотрел рентгеновский снимок колена. Белая чашка, испещренная трещинами, в соседстве целых костей выглядела неважно.

— Прям мозаика, — сказал массажист.

— Угробившая мою спортивную карьеру, — добавил Уильям.

— Видимо, так. Да, ты любишь баскетбол, я это подметил, как и твое бракованное колено. Но можно остаться в спорте в роли тренера, методиста или кого другого. Выбирай, что тебе глянется из техперсонала. Баскетбол — огромная машина со множеством деталей.

Уильям приподнялся на кровати.

— Как это вы подметили мое бракованное колено?

— Ты его оберегал. Опорной и толчковой тебе служила другая нога. Так бывает после травмы в юном возрасте. Колено работает не само по себе, но в связке с бедром и голеностопом, которые тоже ведут себя иначе, если нарушен баланс нагрузки. Суставы взаимосвязаны, а тебе никто не сказал, что прежнюю физическую форму следует набирать исподволь. Могу спорить, только сняли гипс, ты сразу ринулся на площадку, верно?

Уильям кивнул.

— Ну вот, как я и предполагал.

Вскоре после ухода массажиста пришла Джулия. Она с порога отметила опрокинутое лицо жениха.

— Что-то случилось?

— Да колено мое, чтоб ему пусто!

— Бедный. Постарайся думать о чем-нибудь другом. Думай о нашей свадьбе. Ведь это чудесное событие, которого ты с нетерпением ожидаешь, правда?

— Вот и тренер так говорит.

Джулия просияла:

— Как мило с его стороны!

Она передала Уильяму планшетку с листками под зажимом: список гостей, фото вариантов цветочных украшений, поминутный хронометраж торжества, по дням расписанный график необходимых дел с таблицей ответственных за их исполнение, где почти в каждой клетке стояло имя Джулии или Розы.

Уильям пролистал страницы. Свадьба через девять недель. Конкретность, которую надо принять наряду с правдой о колене. Он должен подготовиться к первой и не увязнуть во второй.

Джулия ласково пригладила ему волосы. Она еще что-то говорила, и Уильям постарался сосредоточиться на ее словах.

— Я зашла на истфак, чтобы разузнать о должности ассистента кафедры. Оказалось, вакансия на следующий учебный год еще не закрыта. Может, я отправлю им твое резюме?

В сентябре Уильям начинал занятия в аспирантуре исторического факультета, куда, к его удивлению и радости, сумел поступить. Прежде он считал себя посредственностью, однако четырехлетнее пребывание рядом с Кентом и Джулией многое изменило. Друг и девушка подали пример усердной работы и показали, как достигать результата в учебе. Эти навыки вкупе с неизбывным страхом, что низкий средний балл вышвырнет его из баскетбольной команды, вознесли Уильяма в список лучших студентов.

Для докторской степени следовало определиться с историческим периодом, на котором он сосредоточится, и Уильям мучился с выбором. В исторической науке ему больше всего нравилась ее обширность, связывавшая события и даты. Лев Толстой вдохновил Махатму Ганди, который, в свою очередь, воодушевил Мартина Лютера Кинга-младшего. Уильям не чувствовал себя вправе утвердиться на каком-нибудь веке, континенте или сражении. Когда он поделился своим затруднением с Кентом, тот покачал головой: «Дурень, у тебя уже есть тема — ты пишешь книгу по истории баскетбола». Уильям изумился, об этом он даже не думал. «Я не могу исследовать баскетбол, его вряд ли сочтут серьезным научным предметом», — сказал он, однако позже заявил о своем намерении изучать американскую историю с 1860-го по 1969-й год, и эти временные рамки позволяли уложить его личный интерес в канву традиционного исследования.

Должность ассистента кафедры была необходима, ибо давала средства к существованию на время длительного обучения в аспирантуре. Уильям изобразил внимание к планам своей невесты, хотя голос в голове нашептывал только два слова: «свадьба» и «колено».

— Думаешь, надо отправить? — спросил он. — Наверное, мое резюме еще не вполне готово.

— Я его подправлю, уж в этом я собаку съела. Знаешь, сколько прошлым летом я прочла резюме кандидатов в команду Купера? После выписки тебе надо постричься. — Джулия коснулась его руки и тихо добавила: — Так хочу лечь с тобою рядом.

Уильям представил, как ее локоны растекутся по подушке, как он натянет простыню, укрыв их обоих с головой, и они…

— Поцелуй мне руку, — попросил Уильям.

Джулия нагнулась и приникла губами к ямке между его большим и указательным пальцами. Затем поцеловала ладонь. Нежно, еще и еще. «Свадьба». «Колено».



Незадолго до свадьбы состоялся короткий семейный совет под председательством Розы и Джулии. Об отсутствующем Чарли не поминалось, и Уильям заподозрил, что время совещания специально подгадано к его отлучке. Сильвия сидела за дальним концом стола и читала книгу, держа ее на коленях. В разговоре она участвовала, только если обращались к ней напрямую. Эмелин, которую наделили функциями секретаря, держала наготове блокнот и карандаш. Цецилия, то ли скучающая, то ли сонная, привалилась головой к ее плечу.

Уильям не сразу научился различать двойняшек, но теперь с этим справлялся легко. Одежда и руки Цецилии вечно были забрызганы краской, а настроение ее менялось от превосходного к скверному с поразительной быстротой. Она любила окинуть собеседника суровым взглядом, чем напоминала Джулию. Эмелин была гораздо безмятежнее и медлительнее сестры. В семье ее считали тихоней, однако почти всякий телефонный звонок, раздававшийся в маленьком доме, означал приглашение Эмелин на роль няньки. Как-то раз Уильяму пришла мысль, что его невеста шагает по жизни с дирижерской палочкой, Сильвия — с книгой, Цецилия — с кистью. А вот Эмелин держит руки свободными, дабы в любой момент подхватить и убаюкать соседского ребенка. После травмы Уильяма она постоянно спрашивала, не надо ли что-нибудь подать ему, и всегда открывала перед ним дверь.

Джулия с матерью поочередно оглашали распорядок торжества и ответственного за тот или иной его этап. Когда Роза объявила, что в день свадьбы Чарли заберет жениха из общежития, Уильям сказал:

— В этом нет необходимости, я прекрасно доберусь до церкви сам.

— Ты же покалечился, — возразила Роза, и тон подразумевал, что вина за размозженное колено лежит на самом Уильяме. — И как это, скажи на милость, ты в свадебном костюме, да еще на костылях, будешь толкаться в автобусе? Нет уж, Чарли одолжит у соседей машину и привезет тебя. Это решено.

— Мама просто хочет быть абсолютно уверенной, что ты появишься на венчании вовремя, — усмехнулась Эмелин.

— Если так, не стоит назначать в водители папу, — сказала Цецилия.

Роза энергично тряхнула головой, разметав седеющие волосы.

— Тихо, девочки! Уильям и Чарли присмотрят друг за другом и прибудут без опоздания.

— Гениально! — Эмелин прихлопнула ладонью по столу. — Папа отвечает за Уильяма, а тот — за папу. Ты дьявольски хитра, мамочка. — Она вскинула руку, приглашая Розу «дать пять», но та, игнорируя ее жест, перешла к следующему пункту:

— Шафер проинструктирован?

— Кент уведомлен о месте и времени венчания.

— Он не напьется?

Уильям удивился:

— Нет…

— Не обращай внимания, — сказала Джулия. — Мама считает, что все без исключения мужчины одержимы выпивкой.

— Пока они не докажут обратного, — отрезала Роза. — Цецилия, чего ты разлеглась, когда у нас совещание? Сядь прямо, пожалуйста.

— Кажется, мы уже все обсудили. — Сильвия встала. — Свадьба пройдет как по маслу. Извините, мне скоро на работу.

Роза повернулась к Уильяму:

— После свадьбы будешь называть меня мамулей или мамой. Чтоб больше никаких «миссис Падавано».

Взгляд ее был строг, однако Уильям прочел в нем иное — сочувствие, что родители не любят его и даже не приедут на свадьбу. Взгляд этот обещал возместить недостающую материнскую любовь.

Под столом Джулия стиснула здоровое колено жениха.

Уильям сглотнул, справляясь с голосом.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. — Роза уже уткнулась в свои бумаги.

Но Уильям еще раз ее поблагодарил и накрыл ладонью руку Джулии.

Позже он сообразил, что только ради этого и было созвано совещание. Розе вовсе не требовалось вновь пройтись по плану торжества. Главнокомандующий, она вела за собой своих солдат. Она не поручала, она приказывала. И просто хотела во всеуслышание сказать то, что сказала.



Выпуск состоялся за неделю до свадьбы, и поскольку событие это требовало целого ряда своих больших и маленьких празднований, дни Уильяма размечались необходимостью выходной одежды и возможностью остаться в будничной. Вечером накануне свадьбы они с Кентом отправились в бар, где изрядно набрались пивом под буррито. В понедельник Кент уезжал в Милуоки на учебу в медицинской школе.

— Туда езды меньше двух часов, — сказал он. — Ты, конечно, будешь скучать по мне, но мы сможем наведываться друг к другу и устраивать совместные постирушки в память о былых деньках.

Заведующая прачечной Сарека, некогда пытавшаяся спровадить Уильяма из своих владений, пришла на вручение дипломов и восторженными воплями сопроводила вызов на подиум своих бывших работников. Все это время она по-прежнему делала вид, будто не доверяет белому парню и благоволит чернокожему, но Уильям быстро разгадал ее притворство, восприняв доброе отношение к себе как высшую награду. Он пригласил Сареку на свадьбу, но та наотрез отказалась: «Я стараюсь избегать большого скопления белых».

— Ты станешь великим врачом, Кент, — сказал Уильям.

Приятель внимательно посмотрел на него:

— А ты, значит, подашься в профессора?

— Я не говорил, что Араш давно подметил дефект моего колена? Он сказал мне об этом в больнице.

— Нихрена себе. Круто. Но я не удивлен. Он умный чувак. Помнишь, он предупредил Батлера о скованном голеностопе, и чуть ли не в следующей игре тот сломал ногу?

— Встреться он мне раньше, я бы разработал сустав и избежал травмы.

— Не-а.

— «Не-а» что?

— Ладно, хватит об этом. — Кент покачал головой. — Мы выпустились. Залечивай колено, и мы всерьез подумаем об уличном баскетболе, но все же пора нам повзрослеть. — Он вскинул пивную бутылку: — За тебя, твою генеральшу и за меня, кого ждет беспросветная зубрежка.



Чарли приехал минута в минуту, Уильям ждал его на тротуаре. Одевался он сегодня невероятно долго. Его бросало в жар, и он дважды принял ледяной душ, опасаясь разводов пота на выходном пиджаке. Уже в костюме, потратил уйму времени, прилаживая шарнирный наколенник и удостоверяясь, что тот не выпирает под штаниной.

Уильям сунул костыли на заднее сиденье одолженного синего седана, а сам устроился на переднем, предварительно сдвинув его назад до упора.

— Нынче большой день. — В непривычном для него костюме Чарли выглядел щуплым. — Обычно я этак наряжаюсь на похороны, — добавил он, вливаясь в поток машин.

Уильям смотрел на дома за стеклом. У него возникло ощущение сцены из кинофильма: молодой человек и его без пяти минут тесть перед венчанием. Хотелось сыграть свою роль как можно лучше.

— С Джулией ты будешь мил. — Чарли как будто констатировал непреложный факт.

— Да, сэр. Буду.

Машина плавно вписалась в поворот, затем Чарли, глянув в зеркало, перестроился в другой ряд. Встал за грузовиком и чуть притормозил, увеличивая дистанцию. Удивительно, однако водил он хорошо. Обычно Чарли казался рассеянным неумехой, каким его и считали жена и дочери. Наблюдая за его уверенными действиями, Уильям впервые подумал, что в привычном образе Чарли есть немалая доля актерства.

— А ты знаешь, что мы с Розой поженились тайком? Свадьбы-то у нас не было. Видимо, поэтому она столь рьяно устраивает нынешнюю. В первую очередь для себя и лишь потом для Джулии.

— Нет, я не знал, — качнул головой Уильям.

— Роза уже была беременна Джулией, а наши матери не ладили друг с другом. Какая-то старая грызня. Вот мы и рванули в Лас-Вегас.

Уильям улыбнулся, представив Розу и Чарли на Лас-Вегас-Стрип. Интересно, а Джулия знает, что ее зачали еще до бракосочетания?

Чарли как будто подслушал его мысли.

— Джулия знает, — сказал он. — В нашей семье заведено не скрывать правду. Да только Роза невзлюбила Лас-Вегас — дескать, разочаровалась во всех, кто ежегодно туда приезжает. Она так и не выбралась из паники, которую тогда нагнал на нее Лас-Вегас.

Видимо, это была шутка, не удавшаяся из-за чрезвычайно мрачного вида Чарли. Уильям ему посочувствовал — он расставался со старшей дочерью и был абсолютно трезв, что с ним случалось крайне редко. Алкоголь придавал Чарли легкость.

— Я так и не смог дать Розе того, что она хотела, кроме девочек, — сказал он. — При всякой возможности старайся исполнять желания Джулии. Она вся в мать — сильная, упрямая — и будет опорой в твоей жизни. Мне повезло, Роза всячески меня поддерживает. Ты тоже везунчик.

Уильям знал, что так оно и есть. Он вытянул счастливый билет. Джулия уже столько всего ему отдала, а в ответ хотела лишь его любви и радостной готовности следовать ее планам. Ну этим-то он ее обеспечит, а большего, бог даст, не потребуется. Со стороны союз Розы и Чарли выглядел замысловатым механизмом, в котором колесики крутились, но не сцеплялись.

Чарли подался вперед, вглядываясь сквозь большое ветровое стекло.

— Ну вот и церковь. Скажи, как увидишь свободное место, где можно приткнуться.

Все следующие шесть часов, за исключением сорока пяти минут перед алтарем, Уильяма не покидало ощущение, что он не там, где нужен. Джулия, Роза и Чарли то и дело его подзывали, чтобы он познакомился с их дальним родственником, поприветствовал первую учительницу девочек, перемолвился с баскетбольным фанатом «Быков», поговорил о Бостоне с дядюшкой, однажды там побывавшим. Колено аукало болью в любом положении. Джулия переживала, что он все время на ногах, а сама тащила его через всю лужайку поздороваться с цветочником. Кент, обладавший удивительной способностью в любом обществе чувствовать себя как рыба в воде, всем пожимал руки, словно баллотировался в мэры. За ним повсюду следовала стайка симпатичных девушек. Сильвия, Эмелин и Цецилия окружали новобрачных, точно розовое созвездие. «Это ж надо, море улыбок», — походя обронила Сильвия. В сумерках Цецилия сунула Уильяму свои туфли на высоком каблуке и куда-то унеслась босиком. Взъерошенный Чарли с неизменным стаканом в руке хлопал его по спине всякий раз, как оказывался рядом.

Однако все вокруг меркло в сиянии Джулии: изящная фигура, напоминающая песочные часы, обтянута белым платьем, расшитым мелким бисером и оттого при ходьбе шуршащим, высокая прическа, горящие глаза. Ее как будто подключили к источнику энергии, недоступному для прочих. Когда она брала Уильяма под руку и целовала в щеку, у него от счастья кружилась голова и он шептал: «Жена моя!»

Но вот подали лимузин, Роза подошла проститься.

— Что ж, вам пора. Желаю всего самого расчудесного, а я дня три буду отсыпаться.

Джулия прижалась к матери, обе застыли в долгом объятии. Наконец Роза отстранилась и посмотрела на зятя:

— Ну, Уильям?

А тот вбирал в себя окружающую картину: каменная церковь, веселая подвыпившая толпа, над которой высятся ребята из его команды на слегка нетвердых ногах, белые полотнища, натянутые меж деревьев, новообретенные свояченицы, на прощанье целующие стареньких гостей.

— Спасибо вам за все… мама, — сказал Уильям. Слово «мама» чуть царапнуло горло — он так давно его не произносил, поскольку родная мать, похоже, хотела, чтобы оно было изъято из обращения. От долгого неиспользования слово маленько заржавело.

Роза, довольная, кивнула и стала расчищать путь к ожидавшей молодых машине, к тому, что им уготовила жизнь после «свадьбы» и «колена».

Джулия

Июнь 1982 — октябрь 1982

Джулия поняла, что была удивительно не готова к свадебному путешествию на берега озера Мичиган. Она потратила столько времени и сил на подготовку к свадьбе, что почти не задумывалась о медовом месяце. В мечтах ей виделось, как они с Уильямом, держась за руки, загорают в поставленных рядышком шезлонгах. В реальности же все пять дней, что они провели на прибрежном курорте, дул сильный ветер, насыпавший песчаные барханы, одолеть которые Уильяму, передвигавшемуся на костылях, было не под силу. Он вообще ходил с трудом. Всего через сотню футов лицо его наливалось бледностью и искажалось. Джулия, которая никак не могла приноровиться к его передвижению со скоростью улитки, то и дело убегала вперед, потом возвращалась. Оба жутко устали от хлопот, связанных с окончанием учебы и свадьбой, но Джулия, которую одолевал зуд активности, требовавший осмотреть город, пообедать в ресторане и ознакомиться со знаменитыми «мичиганскими древностями», сумела справиться с собой лишь к концу путешествия, и пара в полной мере насладилась отдыхом только в последние полтора дня, когда не вылезала из кровати гостиничного номера.

По возвращении в Чикаго молодожены прямиком направились в свою новую квартиру, что была в корпусе университетского общежития для семейных пар. Им дали жилье, поскольку осенью Уильям приступал к занятиям в аспирантуре, а на лето подрядился работать в приемной комиссии, получив задание навести порядок в ее картотеке. Джулия моментально влюбилась в эту квартирку, состоявшую из спальни и гостиной с окном — правда, во двор, зато на солнечную сторону. Впервые в жизни она покинула родное гнездо, маленький дом на Восемнадцатой улице. Квартира, где были только они с Уильямом, казалась невероятно тихой. Теперь они владели собственной кухней, ванной и круглым желтым столом для совместных трапез.

Она пошла вместе с Уильямом на осмотр к хирургу. Осмотрев кружево швов на колене, врач сказал, что заживление идет прекрасно.

— Пора отбросить костыли, молодой человек, вам нужно больше ходить, — сказал он. — Без нагрузки мышцы не окрепнут. Вы же баскетболист, поэтому я рекомендую ежедневные длительные прогулки с ведением мяча.

— Я был баскетболистом, — пробурчал Уильям.

— Упражнение с мячом отвлечет вас от мыслей о травмированном колене и вернет чувство баланса, — продолжил врач. — Надеюсь, жена ваша за этим проследит.

— Я и сам могу проследить, — обиделся Уильям.

Врач обратился к Джулии:

— Заставьте его ходить. От неподвижности колено станет вечной проблемой. Не дайте ему обесценить мой труд.

В следующий понедельник Уильям отправился на работу в приемной комиссии, а Джулия — в магазин за провизией, что доставило ей немалое удовольствие. Она купила бананы, запах которых Роза не переносила и потому не допускала их в свой дом. Следом корзину пополнила банка арахисового масла, прежде бывшего под запретом из-за аллергии Эмелин на орехи. Затем — мясная нарезка, хлеб и дижонская горчица для сэндвичей, которые станут обедом Уильяма на работе. Туда-сюда катая тележку по проходам, Джулия пробыла в супермаркете гораздо дольше необходимого. Когда она вернулась домой, сердце ее радостно скакнуло, ибо у дверей квартиры ее поджидали сестры.

— Я по вам соскучилась, — сказала Джулия. — Но что вы здесь делаете? Вечером мы с Уильямом идем к вам на ужин.

— Хотим посмотреть твою квартиру, — ответила Сильвия.

Джулия попыталась нахмуриться, однако расплылась в неудержимой улыбке. Внимание сестер ей ужасно льстило, а те были довольны, что сумели ее порадовать.

— Я же говорила, придете на следующей неделе. Мне еще нужно добавить кое-какие штрихи, повесить картины, чтоб ваше первое впечатление было вправду хорошим.

— Свадебное путешествие получилось изумительно романтичным? — Эмелин привалилась к стене, будто у нее слегка закружилась голова.

— Так и будем стоять в коридоре? — сказала Цецилия. — Впускай нас.

Джулия передала сестрам пакеты с продуктами и отперла дверь квартиры.

Гостьи восторженно ахнули.

— Какая прелесть! — сказала Сильвия.

В лучах утреннего солнца квартира и впрямь смотрелась чудесно. Девушки понимали истинную ценность собственного пространства. Если с рождения обитаешь в тесном соседстве с кучей людей, ты мечтаешь поскорее вырасти и перебраться в иное жилье, которое будет принадлежать только тебе и больше никому.

Джулия провела короткую экскурсию по квартире, после чего все уселись в гостиной. Цецилия не расставалась с какой-то вещицей, которую держала под мышкой.

— Что там у тебя? — спросила Джулия.

— Моя «алая буква»[13] от мамы. Велено повсюду носить с собой не меньше недели. Я обещала это исполнить. — Цецилия показала обрамленную иконку из собрания святых, висевших на стене столовой в их доме.

Джулия пыталась определить, что это за мученица, но все они помнились только в последовательном перечислении от первой до последней.

— Святая Клара Ассизская, — подсказала Цецилия.

Эмелин и Сильвия смотрели себе под ноги, словно увидели там нечто весьма интересное. Мать требовала, чтобы дочери заучили историю каждой святой, но никогда не снимала образки со стены и уж тем более никому не назначала их епитимьей.

Теперь Джулия вспомнила эту святую. В восемнадцать лет Клара отказалась выйти замуж и сбежала из дома. Она обрила голову и посвятила свою жизнь Господу, основав орден Бедных Дам. Мать и сестра тоже стали монахинями в ее монастыре. Клара первой в истории разработала монашеский устав, по которому существовал ее орден.

Джулия разглядывала младшую сестру. Цецилия появилась на свет через три минуты после Эмелин, поэтому иногда ее называли малышкой. Чарли убаюкивал дочку песней Фрэнка Синатры: «Да, сэр, ребенок мой, ей же ей, ручаюсь головой…»

— Что случилось? — спросила Джулия, чувствуя, как от страха холодеют пальцы.

— Я беременна на пятом месяце, — спокойно проговорила Цецилия. — Мама считает, что меня ждет нищенская жизнь. Но я решила оставить ребенка. Отец его ничего не знает, потому что… — она замялась, — хорошего от него ждать не приходится.

Джулия ошеломленно потрясла головой. Да нет, этого не может быть.

— Ты забеременела?

— Да.

— В семнадцать лет?

— Когда он родится, мне будет восемнадцать.

Чувствуя внутри внезапную тяжесть, Джулия поочередно оглядела сестер. Ну ясно, она узнаёт последней. Те уже проглотили новость и сумели с ней свыкнуться. Эмелин, беззаветно преданная своей близняшке, вообще обожает малышей. Сильвия расстроена, это видно по ее глазам, но она воспринимает жизнь как роман и потому впечатлена тем, что младшая сестра вдруг стала главной героиней в семейном сюжете.

— Предполагалось, что я первой заведу малыша, — сказала Джулия.

Эмелин и Сильвия, оторвав взгляды от пола, удивленно посмотрели на старшую сестру.

— Извини, но это просто нелепо, — продолжила Джулия. — Ребенка следует сдать в приют. Зачем из-за ошибки ломать себе жизнь?

Цецилия встала. Теперь, когда она выпрямилась, беременность ее стала заметной. В последнее время она сутулилась и тщательно подбирала одежду, пряча живот, который сейчас чуть приподнимал лиловую блузу навыпуск.

— Вы с Сильвией считаете нас малышками, — сказала Цецилия. — Мама вечно думает, что все мы на краю беды. Ничего подобного. Я не собираюсь поступать в училище. Рожу и стану художником-самоучкой. Это моя жизнь, мой выбор. Я никому не буду обузой. — Невысокого роста, она расправила плечи и последние слова почти прорычала.

— Миссис Чеккони говорит, что Цецилия может занять бывшую комнату Фрэнка, — вмешалась Эмелин. — В обмен на стряпню и уборку она готова помогать в уходе за ребенком. Осенью у меня начнутся занятия в колледже, но я не брошу работать. Нянчась с детьми, я скопила прилично денег, на которые мы купим все необходимое малышу.

— Ты намерена жить в двух шагах от родителей? — опешила Джулия.

— Мама ясно дала понять, что в ее доме мне оставаться нельзя, — сказала Цецилия. — Прости, я вроде как подсидела тебя. Я же знаю, как ты любишь во всем быть первой.

В тоне ее не было язвительности, и Джулия, ошеломленная всеми этими новостями, только кивнула в ответ. Растирая превратившиеся в ледышки ладони, она приказала себе встать и обнять сестру, но окоченевшее тело не желало повиноваться.

— Мама просила передать, чтобы сегодня вы не приходили, — кашлянув, проговорила Сильвия. — Она вас позовет по окончании траура.

— Пожалуй, я пойду, — сказала Цецилия. — Только очень хочется писать. Можно воспользоваться твоим туалетом?

Она вышла из комнаты, сестры обменялись взглядами. Лицо Сильвии излучало тревогу, у Эмелин меж бровей пролегла горестная складка.

— Что папа? — спросила Джулия.

— Ни с кем не разговаривает. Мама тоже грозилась онеметь, однако ни на минуту не умолкает. Папа возвращается позже обычного.

Последняя фраза означала «пьянее обычного».

— Они будто сразу постарели, — сказала Эмелин. — Мама говорит, никто не гонит Цецилию из дома, но иначе нельзя, если она оставляет ребенка и отказывается от учебы.

«Зачем? — думала Джулия, проводив сестер, гуськом покинувших квартиру. — Зачем все рушить? Зачем так поступать с нами?» Сама она всегда стремилась вести себя правильно, с тем и жила. Ей стало жарко, она распахнула окно. Перед глазами возник образ сестры в лиловой блузе, расположившейся посреди ее чудесной квартиры. Лучше бы ее огорошили новостью в каком-нибудь другом месте. Любом другом. Джулия сама не заметила, как вышла на улицу и зашагала по дорожке, окаймлявшей двор. Усевшись на скамью в его дальнем конце, она еще долго приходила в себя.

Вечером, когда с работы вернулся муж, Джулия сказала:

— Я считаю, нам надо завести ребенка.

Готовясь шагнуть, Уильям выставил вперед костыли, но теперь замер. Он походил на дерево с подпорками. Костылями он пользовался только дома, когда ныло за день натруженное колено.

— Сейчас? — Уильям шумно сглотнул. — Я думал, сперва встанем на ноги… Я ведь еще даже не начал учебу в аспирантуре.

— Но ты получил место ассистента кафедры. Все прекрасно.

В ответ на возникший кавардак Джулия уже строила планы, как все уладить и вернуть семью на правильные рельсы. Из небольшого жалованья Уильяма она будет откладывать сколько сможет и отдавать эти деньги сестре, чтобы та ни в чем не нуждалась. Независимость, нынче выказанная Цецилией, подобна флагу, воткнутому в песок. Все ее слова — блажь беременной, она вовсе не такая сильная, какой хочет выглядеть. Девчонка собралась жить под боком у родителей, но материнское цунами горя и осуждения швырнет ее на скалы. Так что деньги очень пригодятся. А сама Джулия поскорее забеременеет, ибо интересное положение новобрачной всеми и безусловно приветствуется. Она выставит свой живот рядом с животом Цецилии. Роза и Чарли с распростертыми объятьями примут комплект внуков. Все вернется на круги своя, в семье воцарится любовь. Внутренним взором Джулия уже видела солнечный день и двух малышей, сидящих на одеяльце, только не знала, какой из них ее дитятко.

— Ты даже не спросила, как прошел мой первый рабочий день, — сказал Уильям. — Что-то случилось? — Он подтянул к себе костыли и теперь стал похож на стройное дерево. — Ты чем-то взволнована?

Джулия улыбнулась, слыша недоумение в его голосе. Он полон вопросов, что так нравится ей, полной ответов. Джулия шагнула ближе и прижалась к нему. Расстегнула верхнюю пуговицу его белой рубашки, которую подарила ему на день рожденья, следом другую. Провела пальцами по мягкой белой майке.

— Ты голодный? — спросила она полушепотом.

Уильям помотал головой.

Джулия притянула его к себе, Уильям ее поцеловал. «Все получится», — промелькнуло у нее в голове, когда она, не прерывая поцелуя, медленно попятилась, увлекая его к кушетке.



На другой день Джулия села в автобус до Пльзеня. Ехать ей не хотелось, но после услышанного невозможно было не предстать перед матерью. Она не смогла бы объяснить, почему считала непременным вот так выразить свое уважение матери.

Роза ожесточенно трудилась на огороде. От земли исходили волны тепла, лето в Чикаго выдалось жарким. С детства Джулия усвоила, что в уходе за растениями потребны усердие и дотошность. Всякого огородного работника мать вооружала лупой и пинцетом, дабы разглядел и уничтожил тлю, а также своевременно пресек попытки зловредного вьюнка удушить посевы.

— Если ты к ней, то ее здесь нет, — сказала Роза.

— Я пришла повидаться с тобой.

Мать, похоже, удивилась и встала, подбоченившись, не покончив с клоком ползучего сорняка. Теперь Джулия смогла ее рассмотреть. Роза выглядела неважно, словно после автомобильной аварии, — лицо вроде бы все то же, но черты как-то слегка искажены.

— Пришлось подвести черту, — сказала она.

Не в силах видеть ее горестное лицо, Джулия перевела взгляд на тяжелое знойное небо; она подыскивала верные слова, от которых матери полегчает, но та ее опередила:

— Я просила вас только об одном.

— Чтобы мы получили образование.

— Нет! — вспыхнула Роза. — Я просила вас не вляпаться, не повторять мою ошибку. Неужто слишком большая просьба?

Джулия помотала головой, хотя не помнила, чтобы мать просила о чем-нибудь подобном. Роза постоянно твердила о необходимости образования, но ничего не говорила о том, что нельзя беременеть до замужества. Оказывается, этот невысказанный завет был самым главным.

— Я хотела, чтобы вы превзошли меня, во всем стали лучше. В этом… — голос Розы вдруг заскрипел, как песок под ее ногами, — был весь смысл моей жизни.

— Ох, мама… — пролепетала Джулия.

Ошеломленная известием, она не подумала о том, что Цецилия повторяет судьбу матери. Незамужняя Роза забеременела в девятнадцать лет, и ее мать перестала с ней общаться. С тех пор они больше не разговаривали. Девочки никогда не видели свою бабушку. Невелика потеря, говорил Чарли, бабуся ваша жуткая злыдня. Роза всегда уходила от этой темы, не сказав ни единого слова о матери. Но теперь сама отворачивалась от собственной дочери и внука-внучки. Она обрубала ветвь семейного древа, причиняя боль себе и ближнему.

— Я не справилась, — сказала Роза.

— Неправда, ты прекрасная мать.

— Не справилась, — тихо повторила Роза, и теперь голос ее был похож на нежный голосок Эмелин. Джулия никогда не слышала у нее такого тона и даже не представляла, что мать на него способна. Может, Роза обладала голосами всех своих дочек? И в ней жили искренность Эмелин, руководящая четкость Джулии, восторг Цецилии от цветовой палитры окружающего мира, романтическая мечтательность Сильвии? Наверное, она лишь прятала их под маской сердитости и огорчения, но все эти свойства обитали в глубинах ее души.

— Вот смотри, я замужем, получила диплом, — сказала Джулия. — И что такого, если ты забеременела до брака? Это совсем неважно.

Ее отнюдь не смущало то обстоятельство, что она была зачата неженатыми родителями. В их районе такое случалось сплошь и рядом, и Джулия гордилась тем, что стала причиной возникновения их семьи. Если бы не она, Чарли и Роза могли не пожениться, и тогда не было бы Сильвии, двойняшек, родного дома вообще. Она стала катализатором.

— Но Чарли хотя бы женился на мне, — сказала Роза. — А твоя сестра делает вид, будто отца ребенка не существует вовсе, мол, все это чепуха. Она не назвала его имя, и я не могу позвонить его родителям и исправить все. — В глазах ее вспыхнула надежда. — Ты не знаешь, кто это?

— Нет, не знаю.

— Расшивоха, — сообщила Роза грядкам.

Джулия считала, что скандалом ситуацию не исправишь, но только усугубишь, однако оставила свое мнение при себе.

— У Цецилии есть мы, наша семья, — сказала она. — Ребенок получит все, что ему нужно.

Роза еще больше помрачнела.

— Ребенок-то получит, а вот жизнь Цецилии кончена.

С таким же успехом она могла сказать: «Моя жизнь кончилась, когда я забеременела тобой», но Джулия не обиделась, понимая, что мать сейчас все видит в черном цвете. Смотрит на свой огород и замечает лишь прожорливую тлю, изъеденные листья, наметки гнили и вялые стебли.

— Как там Уильям? — тускло спросила Роза.

— Хорошо. Уже почти не пользуется костылями.

Роза кивнула, но было видно, что вся она в мыслях о своем крахе, уподобившем ее потрескавшемуся изваянию Девы Марии, что притулилось в углу огорода. Джулию подмывало сказать: «Не тревожься, мама, я забеременею, и все ветви нашего древа уцелеют», но говорить так было еще рано. План ее пока всего лишь план. Это не ответ, способный утишить горе матери. Джулия думала о ребенке Цецилии, о том, что если не исправить ситуацию, то ребенок этот появится на свет так же, как сама Джулия, — на волне презрения и возмущения. И породив разрыв матери и дочери. Вдруг возникло теплое чувство к ребенку Цецилии, ощущение родства с ним. На обратном пути навалилась такая усталость, словно Джулия вскопала весь огород. Глядя в окно, она старалась понять, в чем смысл ее жизни. Прежде подобных мыслей не возникало. В детстве отец называл ее «ракетой» («Жду не дождусь, когда ты взлетишь», — говорил Чарли), потом она всегда улаживала чьи-то неурядицы. Однако сейчас перед ней стояла небывало трудная задача: распутать целый клубок семейных проблем, касающихся всех, кто ей дорог, — сестер, родителей, Уильяма, еще не родившихся детей. Волной накатил страх неудачи, но Джулия его прогнала. Она всегда справлялась с тем, что задумала, так будет и сейчас. Без всяких вариантов.



В конце октября, когда Джулия была на четвертом месяце, у Цецилии начались схватки. Миссис Чеккони доставила ее в роддом, куда затем прибыли Эмелин, Джулия и Сильвия. К роженицам пропускали только одного человека, и облаченная в халат и маску медсестра, выйдя в приемное отделение, объявила, что молодая мамочка вызывает родственницу по имени Джулия.

Волнуясь, Джулия натянула белый халат и старательно затолкала волосы под выданную ей медицинскую шапочку. Потом вошла в палату и увидела, что Цецилия плачет.

— Я ужасно хочу к маме, а ты ее напоминаешь, — пролепетала сестра.

Джулия отвела пряди с ее заплаканного лица.

— Маленькая моя, — сказала она. Роза всегда так обращалась к дочерям, когда те болели или были чем-то расстроены.

— Я жутко по ней скучаю. — Цецилия затравленно смотрела на сестру. — Ты не поверишь, каждый божий день я еле сдерживалась, чтоб не вернуться домой. Как будто мой ребенок просился к бабушке. Все мое тело требовало быть рядом с ней.

— Хочешь, я ее позову? Она придет. — Джулия не была в том уверена, но, понимая, что сестра хочет это услышать, пыталась выдать желаемое за действительное.

Прогнувшись под одеялом, Цецилия закричала. Она схватила сестру за руку и так ее стиснула, что Джулия охнула. Ничего себе сила! В течение следующих двадцати минут Джулия переживала волны схваток вместе с Цецилией, проникаясь масштабом и значительностью происходящего — прибытия нового человека. Она промокала салфеткой взмокший лоб Цецилии и не пыталась высвободить руку. Нет, мать, конечно, не права в том, что отвернулась и от собственного ребенка, и от рождения первого внука. Джулия пообещала себе, что никогда не будет такой упертой.

— Кажется, я хочу по-большому, — громким шепотом призналась Цецилия.

— Это знак, что пора тужиться, — сказала скучавшая в углу акушерка, которую Джулия не заметила. — Я приведу врача.

Сестры облегченно выдохнули и расплакались, когда младенец, красный и морщинистый, зашелся криком.

— Вот и она, — промолвила Цецилия, приняв девочку на руки.

Новорожденная молотила кулачками и пыхтела, жадно втягивая воздух. Казалось, все силы крохотного существа направлены на то, чтобы жить.

— Только посмотрите на нее, — сказала Джулия.

Ей хотелось, чтобы все, кого она знает, находились сейчас в этой комнате и увидели это чудо. Нет, ей хотелось, чтобы здесь собрались тысячи людей — все человечество, — ведь это потрясающее зрелище.

— Изабелла Роза Падавано, — сказала Цецилия. — Мы будем звать тебя Иззи. Добро пожаловать в мир.

— Мама перед ней не устоит. — Джулия изумленно разглядывала девочку. Идеальные глаза, идеальный крошечный носик, идеальный розовый рот. — Она неотразима.



Вечером, уже после ухода сестер, в роддоме появился Чарли. Видимо, новость ему сообщила миссис Чеккони.

Он встал в дверях палаты, ни единым словом не обмолвившись о разгневанной Розе или о том, что за пять месяцев ни разу не сделал двадцать четыре шага до соседнего дома, чтобы проведать опальную дочь. Просто долго смотрел на Цецилию и малышку. Потом улыбнулся — так тепло, словно в нем взошло солнце, — и сказал:

— Привет, красавица.

Цецилия поняла, что прощена, и сама простила отца.

Чарли ее поцеловал, придвинул стул к кровати, сел и взял внучку на руки. Иззи уставилась на деда, взгляд ее ярких темных глаз был серьезен.

— Она еще толком не слышала никакого наречия, — сказал Чарли, глядя на девочку. — Не начать ли нам с волшебного заклинания?

— Сделай милость, — улыбнулась Цецилия.

Баюкая малышку, Чарли прошептал ей на ухо: «Ибо каждый атом, принадлежащий мне, принадлежит и вам»[14] — и расцеловал ее в нежные щечки. Позже Цецилия сказала сестрам, что отец был совершенно трезв и полон любви к внучке. Он осторожно передал малышку Цецилии. Потом снова поцеловал дочь.

— Спасибо тебе, милая, — сказал он.

Чарли рухнул в вестибюле, немного не дойдя до входных дверей. Дежурная сестра на посту услыхала шум. Через полминуты она была рядом с Чарли, но сердце его уже не билось. И никакие аппараты, никакие специалисты не смогли вернуть его к жизни.

Сильвия

Октябрь 1982 — март 1983

Перед похоронным бюро выстроилась очередь из желающих сказать последнее «прости», их запускали внутрь тремя партиями. В ритуальном зале Сильвия, стоя рядом с матерью, Джулией и Эмелин, всякий раз говорила «Большое спасибо» в ответ на слова незнакомцев о том, каким прекрасным человеком был ее отец. Одна женщина сказала, что в жизни не встречала никого радушнее Чарли, с которым издавна обменивалась парой фраз на остановке «Лумис-стрит», пока они дожидались каждый своего автобуса. Мистер Луис, обеспечивший цветами свадьбу Джулии, а теперь вот и похороны ее отца, поведал, как Чарли помог ему, недавно перебравшемуся в Пльзень, недорого снять помещение под цветочную лавку: «Без него я бы не справился. Я в себе сомневался, а он почему-то в меня верил, хотя мы только-только познакомились».

Оказалось, у Чарли вошло в привычку помогать молодым матерям — две-три женщины сказали, что во времена их безденежья он покупал детское питание для их малышей. Заведующая библиотекой Элейн, вошедшая со второй партией, угрюмо известила Сильвию, что отец ее был истинным джентльменом, некогда оказавшим ей неоценимую услугу. Сильвия даже не предполагала, что начальница, которая была лет на пятнадцать старше ее родителей, вообще знакома с Чарли. Подруги Розы опасливо косились на затрапезно одетых мужчин — видимо, собутыльников покойного. Сослуживцы с бумажной фабрики пришли как один в белых рубашках и черных галстуках. «Невероятно, что его нет», — сказал паренек-рабочий.

Да, подумала Сильвия, невероятно.

Некоторые женщины рыдали, как будто оплакивая не только Чарли, но и собственные драмы: безвременную потерю любимого, выкидыш, вечную головную боль из-за нехватки денег. В данной обстановке слезы были уместны, и они использовали эту возможность. Прощание шло по четкому трафарету: сперва гости жались в очереди у входа, затем подходили к открытому гробу, потом выражали соболезнования родственницам почившего. Далее они покидали панихиду или присаживались на стулья, расставленные в центре зала. Никто из семьи Падавано не выступал с речами, но в каждой партии объявлялся человек из того или иного периода жизни Чарли и срывающимся голосом говорил о покойном.

Сильвия не приближалась к гробу. Войдя в зал, она лишь мазнула взглядом по мертвому Чарли, казавшемуся восковым и усохшим. Глядеть на опустевшую отцовскую оболочку не было ни малейшего желания. Сильвия будто приросла к своему месту, чувствуя себя узником в запертой камере. Она слышала свой голос, произносивший благодарность и прочие подобающие слова. Видела свою руку в чужих ладонях. Подставляла щеку старухам, тянувшимся с поцелуем. Заметила, как Уильям принес для беременной жены стул, который заняла Роза, перед тем наотрез отказывавшаяся присесть.

Туда-сюда сновала миссис Чеккони, не приближаясь к семье Падавано. С тех пор как у нее поселилась Цецилия, она избегала Розу, но сейчас боялась попасть в ад, если не выкажет почтения усопшему. Кузены и всякие родичи, которых Сильвия видела всего раз-другой, поскольку тот-то и тот-то не выносил того-то и того-то, приезжали и отбывали, утирая слезы или только сопя. «И эта здесь, надо же», — шипела Роза хотя бы раз при входе очередной партии, но Сильвия даже не ведала, о ком речь. Целый комплекс затаенных обид, характерных для обширных семейств Чарли и Розы, держал родственников в отдалении друг от друга. Для сестер Падавано их семьей были только те шесть человек, что обитали под одной крышей. Прочие тетушки, дядюшки, бабушки-дедушки и кузены воспринимались как враги или потенциальные недруги. Глядя на приливы и отливы театрально скорбящих, Сильвия остро чувствовала, кого здесь вправду недостает. Цецилии и малышки.

Сегодня их выписали из роддома. Первоначальный план, составленный Джулией, предусматривал, что они прямиком направятся к Розе, дабы новорожденная послужила искупительной жертвой для восстановления мира между матерью и младшей дочерью. Однако смерть Чарли все перечеркнула. К телефону в кухне подошла Сильвия и сперва даже не поняла, кто звонит, так жутко рыдала Цецилия. Розу новость сразила точно удар молнии. Она вытянулась в струнку, а затем, обмякнув, повалилась на пол. Сильвия кинулась к ней. Эмелин помчалась в роддом, чтоб быть рядом с Цецилией, в ушах ее несмолкаемо звучали страшные слова «папа умер». Джулия еще ничего не знала, она безмятежно сидела в автобусе, который вез ее домой.

Очнувшись, Роза произнесла каким-то странным, неузнаваемым голосом:

— Она видела его последней? Он был с ней?

Сильвия не тотчас сообразила, о ком речь.

— Ты говоришь о Цецилии?

— О ней, — тем же чудны́м голосом ответила Роза.