— Продолжим, — произношу я.

Сюзанна снова зачитывает предыдущий вопрос:

— Просил ли Эдгар денег у ПДФ?

— Да. Однако я не конкретизировал суть запроса, то есть я не объяснил, для чего именно нужны эти деньги. Я сказал, что мне нужно профинансировать один организационный проект, над которым я работал в рамках своей собственной кампании.

— И вы получили деньги?

— Да.

— И сколько же?

— Десять тысяч долларов. — Хоби поворачивается ко мне своим широким лицом, чтобы посмотреть, какое впечатление он производит.

Все ясно. Чек. Однако некоторых звеньев в цепи все же не хватает. Мольто пока почему-то воздерживается от протестов. Вместо этого они с Руди шепчутся о чем-то, склонив друг к другу головы.

— И вы придумали, как передать деньги лидерам «УЧС»?

Эдгар подпирает рукой подбородок опущенной головы. Мучения для него все еще не кончились. Он уже не может различить ничего в зале суда. Одни голоса.

— Поскольку чек предназначался для моей кампании, необходимо было обналичить его и доставить деньги «УЧС».

— И кого вы попросили сделать это?

— Сына.

— Обвиняемого, проходящего по этому процессу, Нила Эдгара?

— Да, обвиняемого.

На столе у Хоби лежит конверт, который отдал ему Хорган. Хоби наклеивает на чек стикер. Вещественное доказательство защиты № 7. Он шлепает им о барьер свидетельского места, и Эдгар опознает чек на десять тысяч долларов, полученный им от ПДФ. Хоби спрашивает, индоссирован ли он. Эдгар медленно достает из внутреннего кармана другие очки, для чтения, надевает их вместо первых и смотрит на чек. Затем возвращает его Хоби.

— Чек индоссирован.

— И чьи же подписи здесь стоят?

— Моя, а под ней — Нила.

— Стоит ли там штамп кассира, отмечающий факт получения денег?

— Да.

— Есть ли на передаточном поле чьи-либо инициалы?

— Да, есть.

— Чьи?

— Нила.

— Есть ли на штампе дата?

— Седьмого июля.

Хоби подходит к столу обвинения и показывает рукой на картонный ящик с доказательствами. Сингх подает ему вещдок обвинения № 1 — синий полиэтиленовый мешок с двумя пачками денег.

— Перед тем как вы с Нилом договорились, что он обналичит чек, как ранее и предполагалось, у вас с ним был разговор именно седьмого июля?

Томми заявляет протест на том основании, что это показание со слов. Я отклоняю протест, так как разговор касался будущих действий Нила.

— Да, мы побеседовали об этом.

— Вы видели когда-нибудь Нила с синим полиэтиленовым мешком, подобным этому, вещдоку обвинения № 1А?

— В такой упаковке доставляется подписчикам «Трибюн». Насколько мне известно, он получает «Трибюн».

— Он имел при себе такой пакет седьмого июля, когда вы передали ему чек?

Эдгар опять опускает голову, правда, ненадолго.

— Мне хотелось бы ответить утвердительно на этот вопрос, — говорит он. — Но я не могу в точности припомнить.

— Хорошо, сэр. Тогда скажите, Нил когда-либо говорил вам, что отвез деньги Хардкору?

— Судья, — запинаясь, произносит Томми, — вопрос требует показания со слов.

Хоби тоже понимает это и снимает вопрос.

— Хорошо, сенатор. А теперь давайте внесем ясность в один немаловажный вопрос. У Нила имелось когда-нибудь на каком-либо банковском счете десять тысяч долларов, о которых вам было бы известно?

— Нет.

— А вообще он брал у вас деньги в долг, скажем, время от времени?

— В прошлом довольно часто. Особенно до того, как устроился на работу. В последнее время это бывало гораздо реже.

— А о каких суммах идет речь?

— Пятьдесят долларов. Сто. Пятьсот, когда ему нужно было заплатить страховку за квартиру.

— Отлично! — Хоби с торжествующим видом прохаживается перед своим столом. Все идет как по маслу. Он уже ухватил за хвост птицу удачи и не намерен выпускать ее из рук.

Все произошло так быстро и почти без всякой подготовки, что мне хочется объявить перерыв, чтобы осмыслить случившееся. Однако Хоби стремится закрепить успех. Теперь он превращается в танк, сминающий все на своем пути.

— Кстати, какие шаги вы предприняли относительно Кан-Эля? Вы что-нибудь делали по этому поводу?

— Я сделал несколько звонков.

— Какой-то прогресс вами был достигнут? Вам удалось помочь?

— Не знаю, можно ли назвать это помощью. Ситуация там очень сложная, требующая значительных усилий и постоянного внимания.

— Вы проинформировали «УЧС» о том, что начало вами уже положено?

— Да, я сделал это.

— Когда и с кем вы разговаривали на эту тему?

— С Хардкором. Как раз накануне Дня труда.

— Вы лично беседовали с ним или по телефону?

— Я позвонил ему из своего офиса и договорился о встрече.

— И где же вы встретились?

— Это была очень короткая встреча. Мы встретились в моей машине на том же углу, где и раньше.

— То есть в той самой белой «нове», которую на следующей неделе взяла миссис Эдгар?

Вздрогнув, Эдгар дает утвердительный ответ.

— Хорошо. А в то время, сенатор, «УЧС» занималась какой-либо организационной деятельностью политического характера, каковая должна была развернуться после получения ими этой суммы?

— Если и занималась, то я об этом ничего не слышал и никаких доказательств не получил.

— А вы обсуждали этот вопрос с Хардкором: деньги ПДФ для «УЧС», деньги, которые вы им обещали и которые по вашей просьбе были переданы им Нилом?

— Да.

— Вы были очень возмущены и не скрывали этого, сенатор?

— Да, я был очень, очень расстроен.

— Вы сказали Хардкору, что он воспользовался этой ситуацией, чтобы погреть руки?

— Я сказал ему, что, с моей точки зрения, он поступил нечестно.

— Вы угрожали ему репрессиями со стороны прокуратуры?

— Да.

— А вы сказали Нилу, что дело приняло нежелательный оборот и что вы припугнули Хардкора обращением в прокуратуру?

— Нет. Я считал разговор на эту тему нежелательным. Как я уже говорил мистеру Мольто вчера, у нас с Нилом с самого начала возникли разногласия по поводу моих планов относительно Орделла.

— Но тем не менее, сэр, несколько дней спустя, когда Нил передал вам просьбу Хардкора о встрече, вас это не удивило?

— Нет, не удивило.

Диалог между адвокатом и свидетелем лишен эмоций и протекает почти механически. Безыскусная, не приукрашенная истина вступает в аудиторию во всей своей обескураживающей неприглядности, уныло и безрадостно, как осиротевший ребенок. Однако эта обыденность никак не преуменьшает впечатления, которое факты производят на меня и на всех прочих, — впечатления взорвавшейся бомбы. За десять лет, что мне довелось проработать в качестве обвинителя, а затем судьи, мне еще не приходилось сталкиваться с чем-либо подобным. Представитель защиты в ходе перекрестного допроса убедил меня в том, что его клиент, возможно, невиновен. Отпечатки пальцев Нила на мешке и на денежных купюрах, которые Хардкор предъявил следствию, теперь получили объяснение. Установлен и личный мотив Хардкора, который мог побудить его спланировать убийство Эдгара, — угроза натравить на него прокуратуру. Это был вызов как эго Хардкора, так и его благополучию. Опыт подсказывал мне, что во второстепенных деталях может выявиться некоторое противоречие или несовпадение. Но так обычно и бывает. Во всяком случае, все звучит очень логично, и услышанного сейчас мной более чем достаточно, чтобы вызвать сомнение в выводах следствия. В ложе для присяжных царит возбуждение. Дубински что-то говорит Стэнли Розенбергу, оживленно жестикулируя. Судя по всему, предметом их разговора являются деньги, которые Хоби только что бросил на стол обвинения с такой брезгливостью, словно это грязный мусор.

Тем временем я украдкой бросаю взгляд на Нила. Несколько дней назад, когда свидетельские показания давал Кратцус, я посмотрела туда и увидела, что Нил сидит, упершись подбородком прямо в столешницу, и бросает бумажные шарики в мишень, в качестве которой он приспособил стаканчик от чая, поставив его на край стола. В тот момент он казался столь отчужденным от всего, что происходило вокруг, что мне даже пришла в голову мысль, а нет ли где-нибудь в его шевелюре, полностью закрывавшей уши, наушников. Лишь теперь, когда были представлены доказательства его невиновности, он не сдержал эмоций, которые, впрочем, проявил очень странным образом. Повернувшись к стене, а не к свидетелю, Нил закрыл лицо руками. Хоби, почти всегда остающийся в центре моего внимания, медленно, как бы фланируя, идет в ту сторону и, сделав вид, будто ищет что-то в своих бумагах, локтем бьет Нила в плечо, да так сильно, что тот от боли и неожиданности разевает рот. Придя в себя, Нил выпрямляется и роняет руки на стол, однако по-прежнему отказывается посмотреть на отца, несмотря на то что Хоби готовится к продолжению допроса свидетеля.

— Судья! — вскрикивает Мольто. Его слипшиеся от высохшего пота волосы взъерошены, а глаза, под которыми темные круги, то открываются, то закрываются, так как он на несколько секунд теряет нить мысли. Он настолько взволнован, что даже забывает встать. — Судья, могу я получить обоснование доказательства? Присутствовал ли Нил при этом разговоре? Когда сенатор пригрозил Хардкору обращением в прокуратуру?

Глядя на Томми, Хоби снисходительно улыбается:

— Вы понимаете, о чем в действительности спрашивает мистер Мольто, доктор Эдгар? Он хочет знать, как получилось, что я знаю обо всем, а он нет. — Хоби переводит взгляд на свидетеля. — А ведь он прав, не так ли, сенатор? Давайте начистоту. Вы ведь ничего не упомянули обо всем этом, когда беседовали с мистером Мольто, верно?

— Я ответил на вопросы, которые он задал. Как вы уже подметили, мы были очень сдержанны друг с другом.

— Но ведь вы понимали, какую роль играли деньги, которые ваш сын передал Хардкору, не так ли?

— Ни представители прокуратуры, ни полиция ничего не говорили мне о деньгах. И даже когда я начал узнавать детали, мне сначала и в голову не приходило, что здесь есть какая-то связь. К тому времени Нилу уже предъявили обвинение, и я поднял эту тему в разговоре с вами — как вам известно, — и вы сказали мне, что линию защиты выберете сами и что… — Эдгар внезапно осекся.

— Продолжайте.

— Вы сказали мне, что, может быть, вам вообще не понадобится упоминать об этом.

— То есть я одурачил вас, верно? — спрашивает Хоби.

У него хватает выдержки, чтобы изобразить на лице ослепительную улыбку, а затем, словно этого недостаточно, Хоби делает шаг вперед и отвешивает поясной поклон. Потрясающая сцена. Выпрямившись, Хоби буквально на секунду бросает на Эдгара взгляд, полный испепеляющей ненависти. Эдгар переносит это с гораздо большим спокойствием и выдержкой, чем я могла бы подумать. Он дотрагивается пальцем до верхней губы и молча смотрит на Хоби изучающим взглядом. Я вдруг осознаю, что перейден некий рубеж. Несколько секунд назад судебный процесс перешел в новую стадию, неподвластную мне, и теперь тяжба идет только между этими двумя людьми.

— Мистер Таттл, вы закончили? — спрашиваю я.

Ему осталось забить несколько последних гвоздей в крышку гроба с версией обвинения и, возможно, этим самым поставить точку в политической карьере Эдгара. Борзописцы просто затравят Эдгара. Они вцепятся в него и будут терзать до тех пор, пока не разорвут в клочки.

В ответ Хоби поворачивается и довольно долго смотрит на меня. Еще одна впечатляющая сцена: непроницаемое коричневое лицо, грустные и многозначительные глаза. На миг в его облике мелькает что-то если не внушающее жалость, то хотя бы делающее его похожим на человека. Затем он негромко произносит:

— Нет, ваша честь, я еще не закончил.

Я холодно прошу Хоби поторопиться, и он начинает прохаживаться, обдумывая следующий вопрос, а затем останавливается перед Эдгаром.

— Вы сказали здесь Мольто вчера, что вам не известен мотив, который мог бы побудить сына желать вашей смерти, верно, сенатор?

— Насколько я могу судить об этом, такого мотива не существует.

— Хорошо. А теперь скажите, сенатор, с той поры, как ваш сын научился говорить, он когда-либо высказывал угрозы в ваш адрес или же предпринимал какие-либо действия, которые можно было бы расценить как физическое насилие?

— Нет.

— А как насчет матери?

— Да он и мухи не обидит, мистер Таттл.

Сингх толкает Мольто в плечо. Томми отмахивается — какая теперь разница? Тогда Сингх сам возражает против ответа Эдгара как данного не по существу. Я принимаю его возражение.

— Сенатор, как вы уже упомянули, вы согласились внести залог за вашего сына, так?

— Да, согласился.

— Мистер Таттл! — вмешиваюсь я. — Я вижу, куда вы клоните. Если я не ошибаюсь, то лучше и не помышляйте об этом.

Он собирается спросить, считает ли Эдгар Нила виновным. Определять вину — моя прерогатива, а не Эдгара.

— Ваша честь, я собирался задать вопрос получше. — Он внимательно смотрит на Эдгара: — Разве не факт, сенатор, что вам лично известно, что Нил Эдгар не совершал этого преступления?

Взглядом через плечо он как бы говорит мне: «Ну что? Как тебе? Ай да Хоби! Ай да сукин сын! Что теперь ты сделаешь?»

— Вы можете ответить, — объясняю я Эдгару, — но только на основании того, что вам лично известно.

— Откуда же мне знать? — удивляется он. — У меня есть мнения.

— Никаких мнений. Ваши мнения мне не нужны.

— Позвольте мне снять вопрос и начать заново, но издалека, — предлагает Хоби. Стоя неподвижно в самом освещенном месте зала, он поднимает руку поближе к глазам, словно рассматривая свой маникюр. — Сенатор, вернемся к Монтегю. Он снова навестил вас одиннадцатого сентября, и вы сказали ему, что предыдущие ваши показания, данные ему седьмого сентября, не соответствовали действительности, верно?

— Да, именно это я ему и сказал.

— Одиннадцатого сентября вы сказали Монтегю, что должны были находиться на Грей-стрит в утро, когда была убита миссис Эдгар. Вы рассказали ему, как пытались вовлечь «УЧС» в политику, правильно?

— Да, правильно.

— Каким же образом ему удалось заставить вас изменить свою позицию?

Эдгар неопределенно пожимает плечами:

— Полагаю, во мне заговорила совесть, мистер Таттл. Он задал мне те же вопросы, и из этого я сделал вывод, что он дал скептическую оценку моим предыдущим ответам.

— Скептическую? Хорошо. А теперь давайте нарисуем целостную картину, чтобы увязать все события. Вы председатель сенатского комитета по уголовному законодательству, так?

— Да.

— Ваш комитет принимает решения по финансированию правоохранительных структур всего штата?

— Да.

— Монтегю — лейтенант полиции, то есть служит в этих самых правоохранительных структурах. Опыт у него немалый, и, стало быть, он знает, чего стоит портить отношения с такими, как вы, не так ли? Ведь он вел себя с вами отменно вежливо и тактично, верно?

— Всегда.

— А он, случайно, не обмолвился вам, сенатор, что у них есть свидетель, чьи показания противоречат вашим?

— Я этого не припомню.

— Но ведь вы изменили свои показания.

— Так получилось.

Хоби расхаживает взад-вперед. Смочив кончиком языка пересохшие губы, он произносит:

— Вот что, сенатор. Меня неотступно преследует одна мысль. Если Монтегю не осведомил вас о показаниях Хардкора, не значит ли это, что вы получили данную информацию из какого-то другого источника, скажем, от какого-либо высокопоставленного полицейского чиновника? Ведь у вас достаточно связей на самом верху, верно?

Эдгар отвечает не сразу. Он вздыхает, и с каждым вздохом верхняя часть его туловища то поднимается, то опадает.

— У меня имелось представление в целом об этих показаниях. Мне позвонил один человек. Один друг из законодательного собрания штата. Мне бы очень не хотелось называть его имя.

— Мне оно и не нужно, сенатор, — говорит Хоби, делая великодушный жест. — Однако этот ваш друг — он пересказал вам содержание рапорта?

— В некотором роде.

— Он зачитывал его вам?

— Да. Частично.

— Значит, одиннадцатого сентября вы уже знали, что Хардкор дал показания на Нила?

— Да.

— Вы знали, что Хардкор передал детективам деньги, которые, по его словам, получил от Нила?

— Правильно.

— И вы знали, что Хардкор рассказал о встрече с вами в лимузине Ти-Рока?

— Да, знал.

— Следовательно, вы знали и о том, что жертвой покушения должны были стать вы, а не ваша жена?

— Все это было мне известно.

— Именно потому вы и изменили свои показания, верно?

— Узнав подробности, мистер Таттл, я понял, что обстоятельства моей предполагавшейся встречи с Хардкором, запланированной на седьмое сентября, имели существенное значение для расследования преступления, и когда Монтегю повторил свои вопросы, я дал на них правильные ответы.

— Значит, вы решили сказать то, что они уже услышали от Хардкора?

— Я сказал правду.

Снова погрузившись в свои мысли, Хоби умолкает и начинает мерить широкими шагами пол.

— И все же вы не сказали о деньгах, полученных вами от ПДФ, не так ли? Даже несмотря на то что к одиннадцатому сентября вам уже точно было известно — ведь вам зачитали рапорт — утверждение Хардкора, что он получил от Нила десять тысяч долларов за то, чтобы убить вас. И вы продолжали держать информацию о десяти тысячах долларов ПДФ при себе, не делясь ею ни с кем, и в первую очередь со следствием, верно?

— Но ведь этот вопрос уже закрыт, мистер Таттл.

— Так ли? Вы сказали, что сначала не видели связи, потому что Мольто и детективы не давали вам информацию о деле. Но ведь потом информация у вас появилась.

Томми заявляет протест на том основании, что защитник выходит за рамки своих полномочий и просто придирается к свидетелю. Томми делает это не из жалости к Эдгару, а главным образом из неприязни к Хоби. Наверное, было бы лучше, если бы он не перебивал Хоби, у которого сейчас проявляются типичные симптомы хронической болезни процессуальных адвокатов — переусердствование. Выполнив свою задачу, они пытаются перевыполнить ее. Теперь он хочет показать, что Эдгар не может претендовать на звание Отца года. Это еще вчера раскопал Мольто. Но даже после того как я приказываю ему перейти к другой теме, Хоби по-прежнему упорствует в своей личной неприязни.

— А разве не вы, сенатор, предложили полиции побеседовать с Нилом? Разве не вы сделали это седьмого сентября?

— Не думаю, что это была моя идея. В первой беседе я сказал, что не знал, почему Джун оказалась на Грей-стрит в моей машине, и тогда Монтегю попросил меня поразмышлять. Ну, то есть не могли бы я дедуктивным путем, или как там еще это называется, вычислить причину ее поездки туда. Я не знал, как ответить. Я сказал ему, что мой сын работает инспектором по надзору за условно-досрочно освобожденными, то есть по пробации, и у него там есть несколько подопечных. И наверное, по какой-то причине они должны были там встретиться. Что я могу сказать еще, мистер Таттл? Я лгал. Это и есть та самая паутина, о которой нас предупреждал Шекспир.

— Хорошо, сенатор, но в беседе, которая состоялась седьмого сентября, есть моменты, которые я никак не могу понять. Я несколько раз прочитал полицейские рапорты, но, похоже, вас об этом не спрашивали. Когда вы в первый раз разговаривали с Монтегю, то есть седьмого сентября, этот разговор имел место у вас дома в округе Гринвуд. Правильно?

— Правильно.

— Но я думал, что в то утро у вас была важная встреча в вашем офисе в сенате штата. Ведь именно это вы показали на прямом допросе. Что у вас возникла срочная необходимость явиться туда. Разве не по этой причине Джун отправилась вместо вас на встречу с Хардкором?

— По-моему, я сказал, что должен быть в своем офисе.

— Для чего?

Эдгар откидывается в кресле. Закрывает глаза и озабоченно хмурит брови.

— Если не ошибаюсь, было запланировано совещание. Должен признаться, мистер Таттл, этот момент не слишком хорошо отложился в моей памяти.

— Запланировано совещание? Но ведь вы не выходили из дома?

— Нет.

— А с кем вы разговаривали, сенатор? Кто должен был присутствовать на совещании?

Эдгар отрицательно качает головой:

— И здесь память опять подводит меня. Думаю, в последнюю минуту произошла какая-то накладка. Возможно, тех, кто должен был принимать участие в селекторном совещании, не удалось отыскать. В общем, я не могу точно вспомнить, как и почему, но совещание не состоялось.

— Никакого звонка. Никакого совещания. Никакой экстренной необходимости. Тем не менее Джун поехала на Грей-стрит. Верно? Я правильно изобразил картину?

— Слова правильные, но, боюсь, общую картину вы все-таки изобразили неверно.

— Не картину, — риторически произносит Хоби и кивает, как бы соглашаясь с поправкой. — Ладно, скажите-ка мне лучше, сенатор, вот что: ваша бывшая жена Джун Эдгар в прошлом отличалась систематическим пристрастием к алкоголю или наркотикам?

Томми, у которого нет в зале суда худшего врага, чем он сам, спрашивает, какое отношение это имеет к делу.

— Судья, я свяжу это, — отвечает Хоби.

Для адвоката, практикующего в суде, это все равно что сказать: «Чек пришлите почтой». У меня, однако, создается впечатление, что он идет на слишком большой риск, хотя это — его право. Я жестом прошу Мольто сесть.

— Я уверен, что на момент смерти она была свободна от наркозависимости. Если вы намекаете, что, поехав туда, она находилась под воздействием наркотиков или алкоголя…

— У нас есть результаты вскрытия, сенатор. Это неоспоримый факт. Я спрашиваю вас о другом: в прошлом у нее были проблемы с наркотиками или алкоголем?

— Временами.

— Наркотики?

— Когда она разводилась со вторым мужем, то да, по-моему, она пристрастилась к кокаину.

— Она проходила курс лечения?

— Да, групповую терапию. Если это так важно, то вы все найдете в ее истории болезни.

— Вот это мне и было нужно, — говорит Хоби. — Есть люди, которым известно, что в прошлом у Джун были проблемы с кокаином. — Ошеломленный Эдгар теряет дар речи. — А как же вы, сенатор? У вас когда-либо были проблемы с химической зависимостью?

— Мой отец был алкоголиком. Как вам, мистер Таттл, должно быть известно, некоторые из детей, выросших в таких семьях, избегают алкоголя.

— А наркотики?

— Судья, — говорит Томми, — это уже слишком.

— Мистер Таттл, мне придется удовлетворить протест.

Я теряюсь в догадках. Хоби поворачивается ко мне лицом, на котором изображено изумление. Он не подвергает сомнению мое решение. Дело в другом. Я удивила его своей непонятливостью. Он поправляет пиджак и обращается к Эдгару:

— Ну что ж, сенатор, тогда напрашивается следующий вывод: если кто-то хотел подбросить вам, мертвому, наркотики, это было бы чрезвычайно подозрительно, верно? Ведь если рассуждать объективно, то никто не поверил бы, что в шестьдесят шесть лет человек, никогда не пробовавший наркотиков, вдруг взял и ни с того ни с сего пристрастился к ним, не так ли?

Теперь нам с Эдгаром все ясно. Все вернулось на круги своя. Хоби без обиняков говорит, что с самого начала убить намеревались Джун, а не Эдгара. Раздался последний щелчок. Вот почему Хоби организовал утечку версии обвинения, и Дубински с готовностью ухватился за нее. Отвлечь внимание. Ввести всех в заблуждение. Потому что в конце он все равно собирался опровергнуть эту версию. Репортеры, до которых тоже дошло подлинное значение последнего тезиса Хоби, камня на камне не оставившего от версии обвинения, возбужденно задвигались. Зашевелилась и публика, почуявшая неожиданный, крутой поворот в деле. Эдгар замер в не совсем удобной для него позе, словно на него нашел столбняк.

— Джун? — спрашивает он, наконец придя в себя. — Но ведь Хардкор не знаком с Джун. О чем вы говорите? Он пытался поквитаться со мной.

Эдгар схватился обеими руками за передний барьер свидетельского места. В полном замешательстве он бросает на меня короткий взгляд через плечо. Хоби стоит перед ним всего лишь в нескольких футах.

— Ну, вы же наверняка читали газеты, сенатор, по мере того как шел процесс. Вы знаете, что как Хардкор, так и Лавиния показали, что когда к месту совершения убийства подкатил на велосипеде Горго, Хардкор бросился на землю и вел себя так, как если бы ему заранее было известно, что стрелять будут по Джун. Вы читали это?

— Но с какой стати Хардкору убивать Джун? — возражает Эдгар. — И у Нила не было никаких причин. Господь наш Всемогущий свидетель. Никто не мог желать этого.

Он уже несколько раз проделывал это, задавал свои собственные вопросы. Находясь в состоянии стресса, Эдгар забывает, что он не у себя в кабинете, где может говорить повелительным тоном. Однако Хоби это не волнует. Он предлагает свой вариант ответа.

— Сенатор, мы не нуждаемся в подробностях, но разве не факт, что существуют поступки, события, вещи, совершенные вами в браке много лет назад, которые могли бы нанести ущерб вашей репутации? И поэтому вам не хотелось бы, чтобы ваша бывшая жена Джун Эдгар каким-либо образом, случайно или нет, но предала их гласности, так ведь?

В зале повисает мертвая тишина, на фоне которой кашель какого-то пожилого любителя судебных процессов звучит резким диссонансом.

— О Боже… — произносит наконец Эдгар. — О Господь наш Всемилостивый, святой Иисус, — бормочет он.

Хоби, который теперь находится в пятнадцати футах от свидетеля, спокоен, и это спокойствие человека, уверенного в своей правоте на сто процентов, особенно впечатляет.

— Пока Джун Эдгар была жива, сенатор, ваша политическая карьера, а по сути, даже ваша свобода находились под угрозой, не так ли?

— Господи, Хоби, да что вы такое несете? Это же просто чудовищно! — Эдгар явно потерял контроль над собой, что отчетливо видно по прорезавшемуся у него протяжному акценту южанина. — Кто, будучи в здравом уме, поверит этому? Каждый, кто знает меня, если им хоть что-либо известно… Нил знает, вы знаете… Я считал, что Джун была самым святым созданием на этой планете.

— Теперь вы чувствуете себя в гораздо большей безопасности, сенатор, чем тогда, когда она была жива?

— Двадцать пять лет спустя? Да разве после того, как прошло столько лет, кто-нибудь мог бы поверить, что я стал бы придавать этому значение?

— Сейчас ее нет с нами здесь, а ведь только она могла бы рассказать нам, что именно происходило между вами двумя — почему она приехала в город. Все, что нам известно, — это то, что вы послали ее на Грей-стрит. Потому что, по вашим словам, у вас возникла срочная необходимость отлучиться, которая в действительности так и не была реализована.

— Господи… — опять произносит Эдгар.

— Мне кажется, сенатор, на той встрече, которая состоялась у вас с Хардкором накануне Дня груда, на той встрече, когда вы угрожали ему неприятностями со стороны прокуратуры, у вас все же была достигнута договоренность с ним. Я думаю, вы договорились с ним, сенатор, что он сможет оставить себе те десять тысяч долларов, а вы обеспечите условно-досрочное освобождение Кан-Эля, если «УЧС» ликвидируют вашу бывшую жену. Я не ошибся?

Вот оно. Мы уже заранее, за минуту до этого знали, что сейчас будет, но, даже несмотря на предчувствие, мое сердце едва не выпрыгивает из груди. В ряду, где сидит пресса, одна женщина-репортер начинает протискиваться к выходу, чтобы успеть первой к телефону. Для этого ей порой приходится в буквальном смысле шагать по коленям коллег. Затем за ней следуют и другие. Энни, которая ставит порядок выше первой поправки, подходит, чтобы цыкнуть на них, в то время как они протискиваются мимо нее. Сет подался вперед и стоит, облокотившись о барьер, ограждающий ложу присяжных. Он настолько поглощен происходящим, что ни единым движением не показывает, что в его сознании отражается тот факт, что в этом же помещении нахожусь я, женщина, с которой он еще несколько часов назад занимался любовью. Эдгар повернулся ко мне лицом и взирает на меня с открытым ртом. Его челюсти несколько раз беззвучно дергаются, прежде чем он находит в себе силы задать вопрос:

— Я что, должен отвечать на эти обвинения?

Повинуясь голосу совести, я утвердительно киваю головой.

Тогда Эдгар медленно, в несколько приемов поворачивается в кресле и выбрасывает руку в сторону Хоби.

— Это настоящий абсурд, — говорит он. — Почему, почему… это же бессмысленно. Это галлюцинации, Хоби. Вы же знаете правду. Если бы я действительно совершил такое чудовищное преступление, то объясните мне, почему Хардкор, сидя на этом же самом месте, не указал на меня пальцем? Ведь у него была такая возможность.

— А какой смысл, сенатор, если его цель — обеспечить освобождение Кан-Эля? Вряд ли Хардкор мог выговорить для себя лучшие условия сделки, чем те, которые вы ему гарантировали в обмен на оговор Нила. А для изголодавшегося по громким делам обвинителя все равно, какого Эдгара сожрать — старого или молодого. Таким образом, сенатор, они могут постоянно держать вас на поводке и быть уверенными, что вы выполните обещание насчет Кан-Эля. Готов побиться об заклад, что не позже чем через шесть месяцев его освободят.

— И я пожертвовал бы сыном? В этом и состоит ваша версия? Вы же знаете, что это неправда. О Господи! Это зло, то, что вы, Хоби, творите сейчас. Это истинный лик зла!

Его возглас отдается эхом в тишине, поразившей как громом изумленную аудиторию. Вне себя Эдгар судорожно хватается за лацканы пиджака и озирается вокруг, шаря взглядом по полу у свидетельской трибуны, словно там скрывается нечто, могущее его выручить. Затем он тычет пальцем в Хоби.

— Я понимаю это, — говорит он. — Я понимаю, что вы творите со мной.

— Это называется правосудие, Эдгар, — шепчет Хоби.

И все то время, пока он устало, как после тяжелейшей работы, шагает к своему месту, взгляд Хоби остается прикованным к лицу Эдгара. Нил опустил голову на стол и охватил ее обеими руками.

После заседания в судейской воцаряется атмосфера хрупкого ожидания, предзнаменующая окончание процесса. Близится день вынесения приговора. Энни и Мариэтта соблюдают дистанцию в отношениях со мной. Завтра обвинение будет отдыхать. Хоби, если ему не втемяшится в голову какая-нибудь блажь, не станет предъявлять особые доказательства. Скорее всего он постарается капитализировать сегодняшний успех и будет способствовать скорейшему завершению процесса.



Мне нужно рассмотреть ходатайства по некоторым другим делам, и у меня есть еще несколько минут до ухода, но я, вместо того чтобы расслабиться и дать своим мыслям отдохнуть, по-прежнему, сама того не желая, прикована к процессу. Сегодня я стала свидетельницей краха. Все равно как если бы на моих глазах произошла автокатастрофа с человеческими жертвами. Нечто леденящее душу. Деструктивное. Признать Нила виновным теперь никак невозможно. Моя оценка дела изменилась кардинально и так быстро, что я начинаю сомневаться в себе. От недосыпания все еще гудит голова и преобладает ощущение, словно я слегка отравилась чем-то и мое сердце качает не кровь, а электролит. Однако выводы обретают четкую форму. Хардкор дал ложные показания, которые могли иметь непоправимые последствия. Что касается денег, десяти тысяч долларов, которые, по его словам, дал ему Нил, то это откровенная клевета и оговор. Следы кокаина на купюрах. Чек, который обналичил Нил. Сомнения более чем веские. Я раздумываю над тем, сразу ли вынести решение или же для виду потянуть несколько дней.

Однако это только формальности. Вопросы все еще мучают мою душу и сердце. «Кто хотел убить и кого? Неужели такое действительно возможно? — продолжаю я удивляться, просеивая факты через сито скептицизма. — Неужели Эдгар и в самом деле решился на невообразимо гнусный поступок в духе Медеи: убил свою жену и обставил все дело так, что подозрение пало на сына?» Из того, что я знала о нем много лет назад, в это вполне можно поверить. И то, что он промолчал о десяти тысячах долларов, тоже говорит о многом. Очевидно, он обратился за помощью к Мэттью Галиакосу и Брендону Туи в надежде, что они помогут увести судебное разбирательство в сторону от денег ПДФ. И он сможет спасти свою шкуру. Перебирая все это в уме, я вдруг испытываю странное чувство нереальности истины, которая все время ускользает от меня. Подобно дыму правда плавает незримо где-то там, в душах каждого участника процесса. Что-то произошло. Что-то объективное, однако не поддающееся проверке. Когда я была еще ребенком, большой популярностью пользовалась теория, согласно которой вся история познаваема. Для этого необходимо лишь поймать свет, который испустило тело и который совершает свой вечный путь в космосе. Световые отпечатки, о которых тогда говорили, куда более надежное доказательство, чем отпечатки пальцев. От этой идеи дух захватывает, однако Эйнштейн сказал, что такое невозможно. Прошлое всегда остается прошлым и оживает только в свете памяти.

Мариэтта стучит в дверь. На ней шляпка и пальто. Я бросаю взгляд на часы. Без нескольких минут пять. Перевожу взгляд на Мариэтту и по улыбке, играющей у нее на щеках, сразу же понимаю: Сет здесь. Она внимательно всматривается в мое лицо, надеясь увидеть предательский румянец. О, разве во мне нет такой частички, которая не хотела бы похвастаться? «У нас была сказочная ночь, — хочу я сказать ей, — он чудесный, великолепный мужчина, он любит меня всю, до последнего мизинца». Вместо этого я говорю с непроницаемым выражением на лице:

— Пусть войдет.

Сет проскальзывает мимо Мариэтты, рассыпаясь в благодарностях и безобидных шутках, — они, оказывается, уже на короткой ноге. Я киваю ему, и он аккуратно закрывает дверь, а затем подходит к столу с моей стороны и берет меня за руку.

— Как ты? — спрашивает он.

— Все болит, — отвечаю я.

— Принимаю это за комплимент. — Он оглядывается, а затем наклоняется, чтобы поцеловать меня. Поцелуй оказался быстрым, но я получаю от него огромное удовольствие. Секундное молчание. — Я не хотел беспокоить тебя, но сегодня вечером ничего не получится. У меня совсем вылетело из головы. Ведь ко мне должна прийти Сара. Мы с ней поужинаем, и она останется у моего отца, чтобы помочь ему завтра в одном деле.

Мы переносим встречу на завтра. Я трясу его запястье.

— Ну а как ты? С тобой все в порядке?

— Со мной? — Он выпрямляется и потягивается. Он весь сияет. — Последние двадцать четыре часа были лучшими в моей жизни за последние годы. За много лет, — добавляет он. — Я говорю это вполне серьезно. — Как и у меня, у него от недосыпания бледное лицо, однако это не мешает ему пребывать в приподнятом настроении. — Я принял лекарство, — поясняет он. — Как граф Монте-Кристо: любовь и месть.

— Месть? — удивляюсь я, однако вопросительная интонация тает у меня в голове, в то время как я еще не успеваю произнести это слово до конца, потому что меня вдруг осеняет: Эдгар, вот кого он имеет в виду. — Ты действительно ненавидишь его так сильно? После стольких лет?

— Но ведь ты не знаешь всей истории.

— И ничего не хочу слышать об этом. Во всяком случае, не сейчас.

— Я понимаю тебя. Однако у меня отлегает от сердца, когда я вижу, как с ним сводят счеты, как он получает то, что заслужил. Поверь мне. Он отвратительный, мерзкий тип. — В глазах Сета вспыхивают нехорошие, злые огоньки. — Теперь до меня наконец дошло, почему Нил наотрез отказывался от адвоката из числа вашей местной своры. Ведь Эдгар наверняка знает их всех как облупленных и к каждому смог бы подобрать ключик.

В его словах какой-то оттенок, который встревожил меня. Я несколько раз прокручиваю их в голове, пока наконец не улавливаю скрытое в них значение.

— Он сказал тебе? — Сет удивленно смотрит на меня, и я поясняю: — Тебе это сказал Нил?

— Правильно. Именно я и послужил тем звеном, которое соединило Нила и Хоби.

— Подожди, Сет. — Я встаю. — Ты и Нил. Ты до сих пор держишь с ним связь?

— Не то чтобы близкую, но из виду его не терял. Ты же меня знаешь. Сентиментальное сердце. А что ты подумала?

— Я подумала, что он был малышом, с которым ты нянчился бог весть когда. С тех пор минул целый век. О Боже, Сет! Обвиняемый? Ты в близких отношениях с обвиняемым? Почему я этого не знала? Почему ты мне ничего не сказал?

— Ничего не сказал? Черт возьми, да ведь ты же сама говорила мне, что ничего подобного делать нельзя.

— Господи!

У меня такое чувство, будто я окунулась в грязь. Обвиняемый! Сет якшался не только с защитником, адвокатом с весьма сомнительными методами, но и с человеком, которому я должна вынести приговор. Я провела сегодня ночь с другом Нила, его ангелом-хранителем.

— Послушай, Сонни, это вовсе не то, что ты думаешь, — говорит Сет. — Я не могу даже поговорить с Нилом. Хоби не подпускает меня к нему.

— Боже! — говорю я снова. — Чего еще я не знаю?

А затем вместе с этим вопросом пришла мысль, способная родиться только в воспаленном мозгу, в котором после бессонной ночи какие только причудливые комбинации не возникают. Я с тревогой и заискиванием смотрю на Сета. Он должен успокоить меня.

— О чем ты? — спрашивает он.

— Хоби водит меня и всех остальных за нос. — Сейчас я пытаюсь побороть что-то в себе. — Скажи мне, что ты не заодно с ним во всем этом.

— В чем?

— Скажи мне, что ты не был частью его замысла с самого начала.

— Бог мой! Конечно, нет. Я даже не знаю, о чем ты говоришь.

Однако теперь передо мной нарисовалась полная и ясная картина. Я поняла, почему Хоби хотел процесса без участия присяжных и чтобы я решила это дело; почему он предпринял такие ловкие ходы, чтобы все устроилось как бы естественно и даже якобы против его воли, и, наконец, самое худшее — почему Сет опять ворвался в мою жизнь. Жюри присяжных, другой судья наверняка видели бы в Эдгаре лишь достойного, солидного гражданина: уважаемого законодателя, скорбящего отца, верного супруга. Они бы с презрением отвергли последнюю гипотезу Хоби, которая возлагала всю вину в убийстве Джун на Эдгара. Они никогда бы не позволили ему заронить хоть малейшее подозрение. Зато я восприимчива, чувствительна, отзывчива. У меня тоже были сложные отношения с матерью. Я знаю прошлое Эдгара. А теперь я узнаю еще больше от Сета: «отвратительный, мерзкий тип». Страшная мысль, смертельная. Потому что кажется таким вероятным, что они оба, Сет и Хоби, давнишние друзья, могли провернуть эту аферу, разыграв замечательный спектакль. А если так, тогда ожившая романтическая любовь, неустанные страстные домогательства — не что иное, как просто часть хитроумных махинаций с целью пустить мне пыль в глаза. В этих рассуждениях есть логика, которая, однако, начинает рушиться, когда я опять смотрю на Сета и вижу его недоумение. Аура искренности всегда действует на меня умиротворяюще, будто целебный бальзам. Он кажется надежным, как скала.

— Просто скажи, что ты не заодно с ним.

— С Хоби? Ты с ума сошла! Да за последние две недели он мне и двух слов не сказал. Он весь вечер работает на квартире у Нила, а ночевать едет к родителям. Ты же знаешь его. Он балдеет оттого, что я не в курсе дел.

Искренность или игра? В любом случае он сказал бы то же самое. Я так устала, и в голове у меня сплошная мешанина. На миг в воображении ярко вспыхивает сцена, подобная тем, что я вижу иногда в снах: мир рушится, и вдруг становится ясно, что он был жульничеством, мошеннической проделкой, декорациями. Картонные стены разваливаются, и за ними предстает режиссер с мегафоном, и люди-актеры, которым вы верили, стирают с себя грим. Меня наполняет страх такой же старый, как и я сама. Все эти люди — Туи, Хоби и Сет — способны манипулировать мной, потому что видят то, чего я не могу распознать в себе. Я сижу здесь и мучаю себя сомнениями. Ощущение уязвимости и неполноты. Кажется, стоит засунуть руку внутрь, и я найду в себе место, где чего-то недостает. Я знаю чего или, точнее, кого. Именно так я всегда думаю в последний момент. И виню в этом Зору. Полусирота, я не могу быть целостной.

— Что? — спрашивает он. — Ты мне не веришь? О Боже! — Сет стремительно направляется к выходу, огибая стол. Посредине комнаты он вдруг останавливается и поворачивается ко мне. — Мне очень жаль, что я нарушил твои правила, Сонни. Прости меня. Но у тебя их столько, что сам черт ногу сломит. И, честно говоря, это то, чего ты ждешь. Это же твой выбор, верно, судья? Держаться от всех на безопасном расстоянии. Не подпускать никого слишком близко.

Он прав: он знает меня. И как мне сделать больно тоже. От его обиды у меня перехватывает дыхание.

— Пошел к черту, Сет!

Он раздраженно отмахивается и, распахнув дверь, выскакивает в коридор, едва не сбивая с ног Мариэтту, которая в пальто и шляпке притаилась за порогом.

5 мая 1970 г.

Сет

Приехал еще один автомобиль. Агент, который поймал меня, запихивает меня на заднее сиденье и сам с размаху шлепается рядом.

— Эй, Рудольф, да ты никак захомутал самого Фрэнка Заппу. — Водитель смотрел в зеркало заднего вида и улыбался.

— Мне еще здорово повезло, что он бегает, как Фрэнк Заппа. Хорошо еще, что там случился какой-то парень из Джерси, вроде бы из наших, который остановил его.

— Пришлось попотеть? Так, значит, ты заставил попотеть специального агента Рудольфа, а, Фрэнк? Как его зовут?

— Майкл.

— Майкл, зачем ты бегал наперегонки со спецагентом Рудольфом? Он уже не такой молодой, как когда-то. А вдруг его хватил бы инфаркт, тогда на тебя повесили бы убийство. Это как дважды два.

— Хватит, Доленс. Это ему ты должен перемывать косточки, а не мне.

Мы медленно двигались по широкому проспекту. Было уже за полночь, но для Америки, которая любит развлечения, это детское время. На тротуарах еще много гуляющей публики. Сотни гостей Лас-Вегаса фланировали туда-сюда или стояли, покуривая под рекламными щитами. Доленс снял правой рукой трубку с рации и сообщил кому-то, что они произвели задержание по ориентировке из Сан-Франциско. Агент Рудольф, сидящий на заднем сиденье, вполоборота повернулся ко мне, очевидно, чтобы получше рассмотреть мое лицо. Его белая нейлоновая рубашка почти вся промокла от пота. Странно, подумал я, ведь бежать ему пришлось не так уж далеко. Должно быть, это от страха. Он испугался, что упустит меня.

— У тебя не так уж много друзей, как ты думаешь, приятель? Кто-то настучал на тебя. Понимаешь? Мы оказались тут не случайно. Подумай об этом. — Он внимательно следил за моей реакцией. — А знаешь ли ты, что Большое жюри выписало на тебя приказ о явке в суд?

— На меня?

Гримаса на его лице означала, что мое удивление было расценено им как насмешка.

— Агенты во Фриско пытались вручить его тебе сегодня. — Он посмотрел на свои часы. — Точнее, вчера.

Я смутно вспомнил инструкции: «Не говори ничего».