– Когда-то у меня был домик рядом с очаровательным прудом. Ален прибился туда. И получил от меня все, что мог. А забрал больше, чем я могла дать. И поэтому я здесь. А он там.

Кристиан встал.

Домик. Был. Продан? Пруд. И все это к югу от Парижа. Мозг работал на максимальных оборотах. Кристиан, не попрощавшись, вышел из комнаты старухи, кивнул медсестре и направился к машине, на ходу доставая телефон.

Доминик ответил сразу.

– Пти-Мулен-де-Серне, – произнес Клоне прежде, чем Бальмон успел задать вопрос.

– Что?

– У твоей мегеры был дом. И машину видели в двух километрах от каскадов Пти-Мулен-де-Серне.

– Я уже еду.

Глава восемнадцатая

Ну, убьешь. А дальше что?

I





У Агентства был один несомненный плюс. Если оно вступало в расследование, подтягивался административный ресурс, и те процедуры, на которые обычно уходило несколько недель, проворачивались за пару дней, а то и быстрее.

Через пять часов после взрыва самолета на столе Грина лежала распечатка звонков, совершенных с телефонов Арабеллы и Нахмана. Еще через тридцать минут принесли документы на сам самолет – и он действительно принадлежал чете Уильямс, вернее, Джонатану Уильямсу. И звонил Нахман, кстати, тоже Уильямсу. Звонок был совершен за два часа до взлета и, соответственно, до взрыва. Это явно было спонтанное решение. Значит, либо взрыв – это покушение на Уильямса, связанное с его политической деятельностью, любо Кукловод был вынужден ударить в последний момент, понимая, что другого шанса может не представиться. Сотрудники Агентства уже отправились в аэропорт, Грин с Карлином – в Спутник-7, где предстояло осмотреть дом Нахмана. Кипу документов, необходимых для въезда в город и проведения следственных мероприятий, привезли мгновенно. Контроль на КПП был пройден за пару минут, и теперь Карлин вел машину в направлении особняка знаменитого ученого, а Грин, замерший на пассажирском сиденье, смотрел в окно и пытался сложить происходящее в единую картину, чувствуя, что на самом деле у него уже есть все, чтобы вычислить убийцу.

Методика Дилана сработала. Как только они сосредоточились на последних убийствах и известных фамилиях, решив объединить именно их в серию, все начало проясняться. С жертвами разобрались, сейчас Дилан перепроверял перемещения убийц и их ближайших родственников, Николас занимался анализом, а сам Грин готовился к осмотру дома ученого.

– Прирожденный манипулятор, лишенный стандартной системы ценностей. Если он возглавил работу по истреблению десятков семей, значит, лишен эмпатии, – заговорил Карлин, притормаживая на светофоре.

– Социопат?

– Возможно. Мы не знаем, сколько ему лет. Может быть и семьдесят, и пятьдесят. И если он младше семидесяти, значит, продолжает чье-то дело, потому что первые случаи смерти серьезных ученых зарегистрированы уже в пятидесятых.

– У нас нет доказательств, что те «несчастные случаи» именно таковыми и являются, – мягко возразил Грин, но профайлер на провокацию не поддался.

– Это не миссионер в классическом плане, мне кажется, он просто мститель, но высокоуровневый. У него высокий IQ, он прекрасно осознает риски, он осторожен. Я думаю, что создание марионеток – это следствие, он использует их как инструмент достижения цели. Если бы это было не так, самолет бы не взорвался. И, кстати, взрыв – это явно поспешное решение.

– В отличие от поврежденного автомобиля?

Загорелся зеленый, и поток двинулся. Карлин бросил на друга задумчивый взгляд.

– В отличие от автомобиля, – согласился он. – В случае с автомобилем мы имеем дело с тщательно спланированной операцией. Значит, марионетка готовилась.

Марионеткой оказался один из приближенных давнего конкурента Нахмана Эрика Туттона, который не без влияния извне решил, что именно Нахман виноват в смерти Эрика, и отомстил как умел. Он обладал достаточными навыками для взлома системы видеонаблюдения. Готовился несколько недель. Грину повезло. Сработало ли чутье, или вовремя включились приобретенные за время военной службы инстинкты, или просто ему было рано умирать, неизвестно. Он сумел остановить автомобиль и выжить, никому не причинив вреда. Свидетели сообщили, что Арнольд водил машину резко, порывисто. При таком стиле езды шансов выбраться из передряги живым почти не было.

Мерзавец все спланировал. И вот в чем штука. Это было полностью его решение и его план. Единственное, в чем принял участие Кукловод, – подтолкнул. Дал «разрешение» извне на то, чтобы действовать. Снова сорвал табу.

Как он это делает? Когда?

– Самолет – это первая ошибка Кукловода в этом расследовании, – сказал Грин.

– Вторая, – поправил Марк. – Первой была Арабелла. Предположить, что мать убьет своего ребенка, было невозможно, особенно спустя двадцать пять лет.

По коже пробежал озноб, Аксель пошевелил плечами, сбрасывая вдруг затопившее тело напряжение. Ответить он не успел: они доехали до дома Нахмана. Красивый особняк смотрелся в этих местах инородно. Слишком белый, слишком чистый, слишком массивный. Их уже ждали – ворота распахнулись. Припарковавшись, Марк заглушил двигатель и внимательно посмотрел на Грина.

– Что ты хочешь здесь найти?

Агент пожал плечами.

– Не знаю. Единственное, в чем я уверен, – Арнольд не был до конца честен. Ни со мной, ни с женой, ни, возможно, с самим собой. Он точно знал, какие исследования здесь проводились и к чему они привели.

– Почему?

Аксель потянул ручку, чтобы открыть дверь, и замер, повернулся к другу.

– Потому что иначе просто не может быть.



Некоторое время спустя



Интересно, какая такая неведомая сила заставляла Арнольда Нахмана хранить чужие секреты? В другой ситуации Аксель решил бы, что Кукловод – это Нахман. А что, если и вправду Кукловод – это он?

Они перевернули весь дом. Вызвали специалистов, обшарили каждый угол и нашли тайник со старыми документами. Кто-то спас из пожара войны целый ворох подтверждений гипотезы, что во времена Третьего рейха на территории Спутника-7 разверзся настоящий ад. Лаборатории работали на полную, прогоняя через себя тысячи пленных, которых здесь называли респондентами. Фактически Объект был первой попыткой лишить человека чувств и эмоций, прототипом «Алекситимии». И это никак не хотело укладываться в голове.

Аксель стоял на пороге, сжимая зубами фильтр давно потухшей сигареты. Царила ночь. Он провел здесь несколько часов и не помнил, что было до того, как попал в жилище Нахмана. Он не понимал, что стоит делать сейчас. Мозг работал будто сам по себе, просеивая информацию.

Среди документов Нахмана нашлись разрозненные списки сотрудников Объекта, служебные записки и приказы, суть которых оказалась настолько чудовищна, что становилось больно дышать и как-то иначе воспринимались все действия Кукловода. В этих списках фамилии Уильямс не значилось. Не фигурировала и фамилия Нахман, словно его просто не существовало в то время, что было, естественно, не так. Дилан уже занимался поиском информации, но Грин пока не мог ответить на один вопрос: за всеми этими зверствами стоял Нахман? Или кто-то еще? Какое отношение ко всему имеет Уильямс и почему самолет взорвался?

Может быть, Арнольд решил красиво уйти из жизни и отвести от себя подозрения? А что, версия выглядела до одури стройной.

Но все равно что-то было не так.

Что-то не вязалось. Карлин упрямо молчал и на прямой вопрос, мог ли Арнольд Нахман быть тем, кого они искали, не отвечал. Возможно, Аксель просто хотел скорее со всем разобраться, чтобы…

Чтобы что?

Он глянул на часы. За полночь. Кристиан не звонил. Теодора не звонила. Или он не слышал?

Аксель достал телефон и с удивлением обнаружил, что аппарат сел. Черт побери. Он дошел до автомобиля, взял зарядное устройство и вернулся в дом. Включил телефон и ждал, что начнут приходить сообщения, но аппарат молчал. Стоит ли кому-то звонить? Сбросив оцепенение, Грин набрал номер Кристиана.

– Да. – Голос француза звучал глухо, отдаленно, но ответил он сразу.

Аксель не знал, радоваться по этому поводу или беспокоиться.

– Ты нашел ее?

Говорить по-французски было непривычно, но с каждым словом Аксель чувствовал себя все увереннее. Он невольно поблагодарил суровую школу Клиффорда, которая включала в себя и изучение нескольких иностранных языков. В Треверберге были распространены английский, французский и немецкий во всем многообразии наречий. Существовала большая русскоговорящая диаспора, которая внесла свой вклад в особенности произношения и построения предложений, в том числе сконцентрировав внимание общества на «ты» и «вы» – обращениях, малопонятных англоговорящему населению. В приюте каждый знал: чем больше языков ты усвоишь, тем легче тебе будет в жизни. Поэтому Грин, с детства привыкший переключаться между языками, отточил полученные навыки в армии. Но после нее говорил, переключаясь между немецким, английским и русским языками. Популярность французского за эти пятнадцать лет в Треверберге падала, уступая место англосакскому влиянию.

Город переселенцев. Город в центре Европы, который никак не мог определиться, по какую сторону от Берлинской стены ему стоит закрепиться. В иносказательном смысле, конечно.

– Пока нет. Еду туда, где она может быть. Грин, почему ты не позвонил раньше?

Аксель застыл. Медленно поднял глаза и встретился взглядом с обеспокоенным и измотанным Карлином, который крутил в пальцах портсигар и внимательно слушал.

– Раньше не было оснований.

– Ты что-то обнаружил?

– Не знаю. Ты знаком с Джонатаном Уильямсом? – спросил Грин.

– Конечно.

– А в Афинах бывал?

– Как турист или по работе?

В тоне Бальмона что-то изменилось, и Аксель почувствовал благодарность. За то, что, несмотря на жуткий страх за Жаклин, Кристиан находил в себе силы отвечать на дурацкие вопросы.

– Конференции. Мероприятия. Что угодно, где появлялась бы Анна, ты, Уильямсы, Туттоны, Нахманы.

– Ежегодные мероприятия. Конечно, бывал. А что такое?

– Не замечал ничего не обычного?

– Связанного с Джонатаном? – осторожно уточнил Кристиан.

– Возможно. Или не только с ним.

– Я понимаю, что ты не можешь дать мне подробностей. Но сейчас не способен тебе помочь. Не понимаю, как это сделать. Обычные конференции, уйма людей, пьянки. Джон часто выступает, его легко встретить на любом мероприятии, которое относится к медицине. Нас нельзя назвать деловыми партнерами, но некоторые проекты Уильямса моя семья поддержала. Ты считаешь, он причастен?

Аксель мгновение помолчал, прокручивая в голове полученную информацию.

– У меня вопрос. Сувениры… Статуэтки с Аресом – это что?

– Арес? – Кристиан явно удивился. – Сувенирка конференции. Статуэтки, медальоны и монеты. Уильямс как-то сказал, что медицина – это та же война.

– Это его идея?

– Озвучил ее он, – уклончиво ответил Кристиан. – А Арес тут при чем?

– Пока не знаю. Спасибо, что рассказал. Пожалуйста, позвони, когда найдешь Жаклин.

Бальмон шумно выдохнул:

– Да. – И отключился.

«Когда найдешь Жаклин».

Грин лучше кого бы то ни было в этом мире должен был понимать, что Кристиан может ее и не найти. Ее вообще могут не найти.

II

Теряя сознание, ты остаешься один в мертвой бесконечности. Обычно люди «видятся» с ушедшими родными или осознают нечто важное, просматривая собственную жизнь, как дешевый фильм, снятый студентами ради зачета.

Ты чья-то курсовая, Жаклин.

Хотя нет. Она не тянула даже на самодеятельность. Ведь когда тело сковывала ледяная боль, а легкие начали пылать от недостатка кислорода, она не думала ни о чем, кроме того, что шансов нет. Она не вспоминала о прошлом, об Анне, не анализировала сложную ситуацию с отцами, не звала Кристиана на помощь. Она камнем пошла ко дну и замерла на границе сознания. И только истинно бальмоновское упрямство помогло ей не глотнуть воды вместо воздуха. Утонуть страшно. Еще страшнее, чем столкнуться с убийцей.

Неведомая сила потянула ее вверх. Жаклин сжала ладонь и почувствовала, как подцепила что-то со дна. Ее все тянули и тянули. Рывком поставили на ноги. Ударили по груди. Больно. Или холодно? Удара она не почувствовала, но закашлялась. Ален куда-то потащил ее безвольное тело. Его рука была горячей, страшно горячей, казалось, в том месте, где он касался ее кожи, скоро появятся волдыри. Он ругался. Ругался сквозь зубы, но она не понимала. Ветер заморозил ее тело, идти в холодной воде было невозможно.

Она не сопротивлялась, когда ее бросили спиной на землю, не пошевелилась и не застонала, когда от удара из пылающих легких вышли остатки воздуха. Она не понимала, что он делает. Не вздрогнула, когда он рванул на ней кофту, за ней бюстгальтер, обнажая тело. Жаклин смотрела в сторону. Когда на кожу плеснули едко пахнувшую алкоголем жидкость, а когда-то желанные руки принялись растирать тело, она не отреагировала.

Ален что-то бормотал. Она не видела его лица, но почему-то подумала, что он выглядит по-детски и глупо. Его речь никак не укладывалось в голове, или Жаклин просто потеряла способность идентифицировать французские слова. Теплее не стало. Прикосновения удовольствия не приносили, но и страх ушел.

Ей было так холодно, что стало все безразлично.

С тихой руганью Ален снова рывком поставил ее на ноги, обнял за плечи, когда она чуть не упала, снова куда-то поволок.

– Какая изнеженная принцесска.

Принцесска?..

Ох, сказала бы она ему! От злости кровь снова побежала по венам, но сил по-прежнему не было. Жаклин не понимала, что он хочет делать, и уже не могла думать о спасении. Ее усадили у огня.

– Наверное, я ошибся в тебе.

О, эту фразу она вполне четко расслышала и поняла. С трудом подчинила себе мышцы шеи, спины и подняла голову, чтобы поймать его взгляд. Мокрая одежда прилипла к его телу, но Ален будто не чувствовал. Он прислонил Жаклин к покрытому махом валуну, а сам принялся возиться с костром.

Как это романтично.

Ублюдок.

Она вдруг почувствовала, что по-прежнему сжимает какой-то предмет. Видимо, инстинктивно подобрала камень, когда коснулась дна. Пригодится. Второй рукой осторожно ощупала землю рядом с собой, но она была совершенно голой. Не повезло.

– Я стоял в этом озере часами. Стоял и молчал! А потом выходил на берег и стоял там под ветром. Но я усвоил урок, а ты сломалась. Я думал, ты сильная, но ты такая же, как все.

Она хотела много ему сказать, но вместо этого молчала, по-прежнему пытаясь подчинить себе тело и разум. Отупение, вызванное шоком, постепенно проходило, ее начинало трясти. Он увидит. Увидит и примет меры. Может, отправит обратно в воду. Может, прирежет на месте. Или сделает что-то еще, о чем она не в состоянии подумать.

«Такая же, как все», он сказал? Но он же утверждал, что она первая, кого он привел сюда. Это была ложь?

– Сила не в том, чтобы не сломаться, а в том, чтобы пробовать снова и снова, – хрипло сказала она, даже не пытаясь прочистить горло.

– Пташка заговорила.

Ален отвлекся от костра и подошел к ней. Кажется, при нем не было оружия. Но и без него парень казался опасным. Он будто окончательно потерял человеческое лицо – освещенный выползшей из-за туч луной, он казался призраком, до одури реальным и устрашающим. На ходу Ален сдернул с себя рубашку и бросил ее на валун. Видимо, холод все-таки чувствовал. Жаклин притворилась, будто не может пошевелиться, смотрела на него с кукольным выражением лица и ждала, незаметно сжимая камень.

Он приблизился. Опустился перед ней на колено и подался вперед.

Не ожидая сама от себя такой прыти, девушка резким движением ударила камнем его в висок. А потом вскочила. Ален медленно осел на землю. Времени проверять, что с ним, не осталось. Он мог прийти в себя в любую минуту. Хорошо бы найти ключи от машины, но и это вряд ли – он брал их с собой. Оставалось одно – верить в чудо.

III

Ее никогда не вводил в ступор страх, только горе. Когда было страшно, Теодора собиралась, мозги прочищались, а тело начинало жить собственной жизнью. Ей уже приходилось сталкиваться с опасностью и выходить из таких ситуаций без серьезных последствий. В студенческие годы в чужой стране она сумела защитить свою жизнь и честь от пьяного мигранта, значит, справится и сейчас. Только вот Джеральд ограничил возможности, приставив к горлу нож. Тео замерла. Нужно выждать. Понять, чего он хочет. Найти слабые места. А потом действовать.

– Ну, убьешь, – проговорила она, стараясь заставить голос звучать ровно. – А дальше что? Сядешь? И почему? Из-за того, что я прекратила наш «дружеский» секс?

Лезвие пошевелилось. Корсар надавил сильнее. Она ощущала аромат его парфюма, знакомый запах мужского тела, но сейчас, когда жизнь так изменилась всего за сутки, вся притягательность Джерри обернулась против него же. Он ее больше не привлекал.

– Ну, давай. Мой брат погиб. Отец в больнице. Я продала бизнес и, видимо, потеряла продюсера. Ты же считаешь, что для меня больше не существует смысла?

Он скользнул ножом по ее шее, спустился к ключице – и Теодора смогла повернуть голову, чтобы поймать его взгляд. Джеральд смотрел странно. Взгляд совершенно остекленел. Снова появилось ощущение, что он не так представлял себе эту сцену. Ждал слез и мольбы? Обещания быть с ним до конца дней?

Где он был хотя бы неделю назад? Тогда ей казалось, что другого и не нужно.

– Джерри, – негромко позвала она, – мы же столько лет рядом. Что ты творишь?

Он неожиданно дернулся. Схватил ее за горло и притянул к себе, не скрывая, что жадно вдыхает аромат ее волос в отчаянной попытке запомнить. Запомнить. Как будто прощался. Хотя что это, если не прощание? Как бы ни закончился этот разговор, как прежде уже не будет. Жаль. Им было так хорошо творить музыку вместе, так хорошо было планировать концерты, мечтать.

– Почему? – глухо спросил он.

Кажется, лезвие проткнуло нежную кожу повыше ключицы. Но это не имело значения. Неловко сдвинувшись в его объятиях, Теодора заглянула в знакомое лицо, незаметно поднимая руку, чтобы постараться освободиться.

– Что – «почему»?

– Не понимаю, – пробормотал Джерри.

– Я тебя тоже не понимаю. Вместо того, чтобы создавать хиты, ты держишь у моего горла нож. Ты в своем уме?

– Нет. Черт возьми. Я больше не могу! – Он отшатнулся. Оружие выпало из рук, и Тео смогла вскочить и замереть у противоположной стены, оглядывая студию в поисках предмета, который заменил бы ей оружие. Что угодно! Сейчас подойдет что угодно, но, как назло, ничего, кроме валявшегося на ковролине ножа, здесь не было, а к ножу не подобраться.

Джерри тоже встал. Медленно, тяжело, как больной человек, он сжимал нервными пальцами виски, наклонив голову и позволив косой челке закрыть лицо. Стоял у фортепиано и покачивался с пятки на носок. С пятки на носок.

– Что я натворил?

– Мне интересно, – излишне бодрым голосом сказала она, – что это было?

– Что я натворил… – Он будто не слышал, продолжая раскачиваться.

Можно было уйти. Убежать, закрыть его в студии, вызвать полицию, Грина, да кого угодно. Но интуиция заставила стоять на месте. Ждать. Слушать. Что рассказывал Грин? Почему-то в памяти было пусто, словно она отгородилась от травмирующих фактов.

Никому не доверять. Гипноз.

Джерри – участник происходящего? Но как?

– Джерри, я в порядке.

Она провела пальцами по тому месту, где ее касалось холодное лезвие. На них осталось немного крови. Царапина, не больше. Он мог ее убить. Действительно – мог. Но почему-то уверенность в собственной безопасности, которую вселил в нее Грин, не позволяла сосредоточиться на этой простой мысли. Мог, да не убил.

И не убьет.

Теодора выдохнула. Подошла к инструменту, подняла оружие, держа его за кончик лезвия двумя пальцами. Внимательно рассмотрела. Странный клинок с греческими письменами и изображением какого-то божества на рукояти. Положила его в сумку, не сводя глаз с Корсара, который все так же перекатывался с пятки на носок, держась за голову. И вдруг он упал на колени. Схватил Теодору за талию и притянул к себе.

– Прости меня, прости! – простонал он, не глядя в глаза. – Будто кто-то в моей голове поселился. Я вдруг подумал, что нет смысла в твоей жизни, если ты не со мной. И в моей жизни тоже. Господи, Тео, что я натворил…

– Я в порядке.

– Я не хотел! – Он посмотрел ей в глаза. – Клянусь. Не понимаю, что…

– Тс-с-с-с. – Она приложила палец к его губам. – Я понимаю. Я сейчас позвоню одному человеку. Она приедет, чтобы с тобой поговорить. Расскажи ей все.

– Но… я ничего не помню.

Теодора склонилась почти к его губам.

– Ты вспомнишь. Любой блок можно снять. Ты веришь мне?

– Больше, чем кому бы то ни было.

В его глазах стояли слезы. В ее тоже. Но буря миновала, и Тео чувствовала лишь одно: усталость. Чудовищную разъедающую усталость.

Вытащив из кармана телефон, она набрала номер Аурелии Баррон. Грину лучше не писать. Теодора не была готова выслушать упреки по поводу того, что она вышла из дома.

IV

Белесые пятна уличных фонарей слились в сплошную линию, когда он мчался по направлению каскадов Пти-Мулен-де-Серне. Из-за скорости то и дело прерывалась связь, но, несмотря на помехи и периодически пропадающий звук, осторожный рассказ Доминика Клоне заставлял Кристиана все сильнее и сильнее жать на педаль газа. Мощный автомобиль буквально летел над асфальтом. Один раз он вошел в аквапланирование[3] и чуть не улетел в кювет, удержавшись на дороге чудом, но скорость Кристиан не сбросил. Случайность. У него хорошая резина, она справится со скользкой дорогой, потерей контакта с покрытием и случайностями.

Наверное, счет шел на минуты. Или на часы?

Или они уже все потеряли?

– Мы тут разузнали больше об этой старухе, – продолжал тем временем Клоне. – Она несколько раз лежала в психушках, но за последние лет пятнадцать не было обострений, поэтому ее поместили в самый обычный дом престарелых. Я ни черта не разбираюсь в ваших терминах, но если по-простому, она сдвинута на воде. Нам еще не удалось получить доступ к медицинской карте, но из той информации, которую нарыли мои ребята, следует, что у нее есть серьезная травма, связанная с холодом и водой. В итоге она получила бесплодие и всю жизнь пристраивала сирот. Через нее прошло больше сорока детей, мальчиков и девочек. В 1970 году один из воспитанников даже написал жалобу на жестокое обращение, но быстро отозвал ее. Я докопаюсь, что тогда произошло, предполагаю, что имела место взятка.

– Это значит…

– Это значит, что, вероятнее всего, наш тайный возлюбленный – один из таких сирот. А еще то, что прямой юридической связи между ними не будет. Она стала осторожнее, да и в государственном аппарате у нас не дураки, опекунство старуха оформить не могла, поскольку сама нуждается в помощи.

– Что-то еще?

– Ага. Что касается каскадов. Как я уже говорил, у старухи был там дом. Проблема в том, что вокруг все заросло, там почти нет дороги. Места глухие, дикие. Я смотрел генеральный план – Пти-Мулен-де-Серне собираются облагораживать, но пока там черт ногу сломит. Если Жаклин действительно в тех местах, нужно быть осторожным.

– И куда мне идти? Брошу машину на дороге, допустим, а дальше куда?

– Ты не ориентируешься на местности? – усмехнулся полицейский.

Но Кристиану было совсем не до смеха. До точки назначения оставалось еще несколько километров, и он до слез боялся не успеть.

– Доминик, не темни! – рявкнул он, бросая машину на обочину: какой-то придурок выехал на встречку. Сбросил скорость, выдохнул, вернулся на дорогу и снова втопил газ.

– Фонарик-то есть? – уточнил собеседник.

– Есть.

– Откуда?

– С прошлого похода остался. Я не разбирал сумку. Все на месте. Не надо пудрить мне мозги. Что еще скажешь про?..

– Крис, подожди минутку.

Доминик умолк. Кристиан услышал, что кто-то ему что-то говорит, но слов не разобрать. Сердце ускорилось, а дорога стала хуже, и он, тяжело дыша, нехотя сбросил скорость.

– Нашего товарища зовут Ален Шарли, ему девятнадцать лет, и он действительно студент первого года Сорбонны. Получает стипендию, учится хорошо. А еще он сирота. Официально до шестнадцати жил в детском доме. Неофициально – узнаем.

– Ален Шарли, – задумчиво повторил Бальмон. – Не помню.

Пришлось свернуть с основной трассы, и асфальт стал совсем плохим. Улиточья скорость, полная тьма, никаких фонарей. Глушь. Странно видеть такое близ Парижа. Кристиан врубил дальний свет, который не использовал на дороге, чтобы не слепить водителей, ехавших навстречу, и сосредоточился на том, что видел. Клоне говорил что-то еще, но связь ухудшилась и в итоге разговор прервался. Информации хватило. Если этот Ален и Жаклин еще тут, можно договориться. Кристиан обязательно сможет договориться. Он всегда со всеми договаривался.

Но если Жаклин пострадала, он убьет мерзавца, утопит в проклятом озере. Потому что Кристиану уже нечего терять. Жаклин оставалась единственной ниточкой между ним и бездной.

Ослепительный свет фар выхватывал плотный ряд деревьев. Лес был практически без подлеска, Крис видел темные силуэты валунов. Пустота пугала. До места назначения оставалось меньше километра, когда он заметил сгорбленную фигуру, замершую на обочине.

Бальмон резко остановился, не понимая, хвататься ли за оружие. Поднял глаза и наконец через лобовое стекло смог рассмотреть человека. Грудь сдавило, как будто из автомобиля разом выкачали весь воздух, Кристин распахнул дверь и бросился к застывшей фигуре.

Она стояла, прижавшись лбом и грудью к стволу дерева. Синие волосы всклочены. Мокрые. Одежда грязная. Приблизившись, Кристиан прикоснулся к плечу девушки и в последний момент увернулся, когда она размахнулась, чтобы ударить его по лицу. В ладошке был зажат какой-то предмет, рассмотреть который Бальмон не успел.

– Это я.

Он осторожно развернул ее лицом к себе, сжал зубы, рассмотрев, в каком состоянии ее одежда. Поколебавшись секунду, прижал Жаклин к себе, погладил по волосам. Руки девушки безвольно повисли вдоль тела. Послышался глухой стук – то, чем она пыталась защитить свою жизнь и честь, упало на землю.

– П-п-папочка…

Она наконец разрыдалась. Задрожала в его объятиях. Кристиан подхватил дочь на руки, прижал к себе, добрался до машины, на миг осторожно опустил Жаклин на землю, чтобы открыть дверь, и усадил девушку на пассажирское сиденье. Затем сдернул с заднего плед, который всегда возил с собой, укрыл Жаклин и разложил ее кресло. Она мелко тряслась, по щекам текли слезы. Как жаль, у него нет с собой седативного!

– Я убила его?.. – пробормотала она.

– Полиция разберется.

– Я так виновата перед тобой…

Она отвернулась от него, а Кристиан присел на порожек, глядя в лицо дочери. Косметика растеклась, на щеке какая-то гематома. Ледяная ярость поднялась в груди, но он ее заглушил. Не сейчас.

– Ты. Не. Виновата, – тихо и четко произнес Кристиан.

Он понимал, все вопросы будут потом. Сейчас нельзя спрашивать банальные вещи вроде «он ничего тебе не сделал»? Видно – сделал. Что именно – сейчас не важно. Нельзя спрашивать «как ты?» – это тоже видно. Единственное, что нужно, – тепло, покой и ощущение безопасности. Он поднялся, чтобы закрыть дверь и сесть на свое место, но Жаклин вдруг схватила его за руку.

– Пожалуйста. Не уходи!

– Я здесь.

Ее трясло. Кристиан наклонился, поцеловал ее в лоб, нахмурился, почувствовав жар. Закрыл дверь и насколько мог быстро сел на водительское кресло. А потом позвонил Доминику и попросил, чтобы он направил сюда криминалистов. Затем Бальмон сбросил Грину сообщение: «Она жива». И только после этого заблокировал дверцы автомобиля и повернулся к дочери. Жаклин на него не смотрела. Ее лихорадило, она куталась в плед, глядя в окно.

Она жива.

Глава девятнадцатая

Вот и всё

I





Они вернулись в Треверберг под утро, и Карлин сразу отправился домой, чтобы принять душ, а Грин – в управление, чтобы сделать то же самое, не появляясь в квартире и не сбивая концентрацию. Спать не хотелось. Он четко знал, что в скором времени организм потребует свое и рано или поздно возьмет реванш, но сейчас нужно работать. Он не ответил для себя на вопрос, какую роль во всей заварушке мог играть Джонатан Уильямс, – возможно, потому, что боялся надеяться. Надежда убивает расследование, потому что как только она появляется, следственная группа принимается натягивать факты на удобную версию. Здесь заканчивается профессионализм и начинается человеческое.

Грин справлялся со своими обязанностями, потому что в любой ситуации умудрялся соблюдать некий баланс, сохраняя достаточно холодную голову, чтобы создавать логические, а не эмоциональные цепочки. По дороге к особняку Уильямсов он позволил себе вспомнить о Теодоре, с которой списывался ночью, о Жаклин. Фраза «она жива» Грина не порадовала, но настаивать на прояснении деталей немедленно агент не стал. Главное, жива. Вряд ли за один вечер кто-либо смог бы ее сломать окончательно. Жаклин сильная девочка, что бы там ни происходило, она справится, к тому же присутствие в ее жизни Кристиана Бальмона вселяло некоторую уверенность в ее будущем. Аксель ответил французу, что в любом случае ждет их обоих в Треверберге, позволил себе выдохнуть с облегчением и сосредоточился на предстоящем разговоре.

У дома четы Уильямсов, расположенного на стыке старой и новой половин города, Грин оказался без пяти восемь утра. Посвежевший после бассейна и душа, собранный, накачанный кофе и сигаретами, он был готов к очередному витку расследования. Он безупречно знал каждую строчку увесистого дела Кукловода, помнил каждое слово, каждую фамилию. Был готов вытащить нужные детали на свет в любой момент. И отчаянно хотел завершить расследование. Оно потребовало слишком много жертв. Жертв, которые невозможно осознать. Им еще предстоит оценивать убытки, еще предстоит оплакивать своих убитых.

Все устали от этого дела. Все хотели ясности. Хотели перевести дух. И так отчаянно надеялись, вопреки всему, что близки к разгадке.

Николас и Дилан выработали новый подход к классификации жертв – и впервые у следствия появилась отправная точка. Марк и Грин допустили, что Кукловод – человек и способен совершать ошибки, а это значит, что он может быть причастен к взрыву самолета. Да, при таком громком деле замести следы сложно.

Так может, это та самая ошибка, то самое допущение, которого не хватало, чтобы сложить два и два? Грин припарковался у ворот, предусмотрительно не заезжая на территорию, но не успел выйти из машины, когда слух резанул звук телефонного звонка. Клиффорд.

– Слушаю, – хриплым от долгого молчания голосом ответил агент.

– В аэропорту нашли труп, – без предисловий выдал Эдриан Клиффорд. – Двадцать семь лет, Амалия Стоутон, работала бортпроводником у Уильямса. Она должна была отбыть этим рейсом, но не полетела.

– Она? – глухо спросил Грин, встраивая новые данные в матрицу улик. Да. При таком громком деле сложно замести следы, а это значит, заметать их будут с удвоенным рвением.

– Вероятнее всего.

– Странно. – Хотя на самом деле странным здесь не было ничего. Это прекрасно ложилось в очерченную картину.

– Мы изучим все ее контакты, я тебе сообщу. Но считаю, что она – руки. А вот почему покончила с собой – вопрос.

Конечно, она – руки.

– Точно самоубийство, а не фикция?

– Перерезала вены в туалете. Токсикологию ждем.

Клиффорд отключился, не попрощавшись, а Грин вышел из автомобиля, нажал на звонок и показал в камеру удостоверение.

Точно – руки. Руки, которые нужно было поспешно использовать и так же быстро убрать. Руки, которые когда-то давно были подготовлены и для использования которых время подошло слишком быстро. Слишком неожиданно.

Когда Кукловод узнал, что Стич слетела с крючка? Откуда узнал, что Нахман обратится к Уильямсу?

Или это не Кукловод?

Фамилии Уильямса в списках из Спутника-7 не было. Как и фамилии Нахмана. Это что-то да должно значить. Хоть что-то.

Ворота открылись. Уильямс жил в небольшом аккуратном особняке в немецком стиле, ничем не выделяющемся на фоне других коттеджей этого района. Никакой старины и роскоши. Выдержанность, даже скромность. И не скажешь, что министр здравоохранения. И не скажешь, что одна из самых крупных фигур мировой фармацевтики. Уильямс казался добрым волшебником, а кем был на самом деле, предстояло выяснить.

В небольшом и аккуратном фойе агента встретила Элла. Миссис Уильямс смерила Грина не самым доброжелательным взглядом, но все-таки выдавила из себя улыбку. Акселю не нужны были слова, чтобы понять: она боится, что вскроется ее связь с Дональдом Рихтером.

– Доброе утро, – с наигранной легкостью поздоровался агент. – Я хотел бы поговорить с вашим мужем.

– По поводу?

– Элла, кто там? – послышался голос.

Она скривилась.

– У него важная встреча через час, агент. Зачем вы пришли?

Шагнув к ней, Грин смерил Эллу холодным взглядом, и женщина невольно отступила, стушевалась.

– Значит, есть повод, – чуть слышно сообщил он. – Мистер Уильямс, – поздоровался агент, заметив мужчину, застывшего у входа в светлую гостиную.

Джонатан Уильямс, сухопарый, с уже начавшими седеть каштановыми волосами, казался хрупким и опасным одновременно. Но больше всего внимание привлекали его глаза, цвет которых нельзя было разглядеть за тонированными стеклами очков, и оттого взгляд казался застывшим, холодным, почти неживым.

– Агент? – удивился министр. – Что привело вас в мой дом в такое время?

Он не озвучил этого, но Аксель буквально услышал «почему вы пришли без предварительной записи?» Все, что выбивалось из привычного графика, чиновника такого уровня крайне нервировало, это было заметно. Уильямс – маньяк планирования и контроля? Вполне себе вписывается в портрет Кукловода.

– Я хотел бы поговорить с вами наедине, – насколько мог вежливо произнес Аксель.

– Исключено. Элла моя жена. Пойдемте в кабинет.

Что же в этой женщине такого, что уже второй мужчина не имеет от нее секретов? Это доверие? Или зависимость? Оснований, чтобы выгнать ее, у Грина не нашлось, и он сдержанно кивнул.

Уильямс развернулся на пятках и направился куда-то в глубь дома, а Элла вдруг коснулась локтя Акселя, заставляя его отстать. Агент опустил на нее глаза. Женщина выглядела взволнованной, хотя не потеряла налета безупречности.

– В чем дело, агент? – глухо спросила она. – Что случилось?

– Многое. Скоро вы все узнаете.

– Дональд, он…

– С ним это не связано. Вам нужно переживать о другом.

Кровь бросилась ей в лицо, а Грин последовал за министром, пытаясь понять, что чувствует. Элла вызывала противоречивые эмоции: с одной стороны, она казалась милой, с другой, в ней ощущалось что-то звериное. Грин насмотрелся на сильных женщин и на спутниц мужчин из власти. Она стала бы идеальной первой леди. И, возможно, станет. Все зависит от того, куда заведет их разговор.

Аксель вдруг пожалел, что приехал сюда один, но потом прогнал неприятные мысли. Это просто разговор. Даже не допрос. Что бы ни выяснилось, в будущем он сможет это использовать.

В кабинете Уильямса было прохладно и светло. Хозяин дома опустился в кресло и пригласил гостя сделать то же самое. Элла села на пуфик около двери, как будто хотела оставить себе возможность выскочить из комнаты, если беседа пойдет не по плану.

– Прошу прощения за ранний визит, господин министр, – заговорил Грин. – К сожалению, у меня не было другого выхода. Возникло несколько вопросов к вам. Буду благодарен за честные ответы. Получу их и сразу уйду.

– Мне нужен адвокат?

Вопрос удивил Акселя, но он не подал виду, что слова Уильямса прозвучали странно, слишком резко. Он мог бы пошутить, сказать это с улыбкой, но министр был серьезен. Слишком серьезен. Он смотрел на Грина сквозь стекла очков с затемнением, пряча взгляд, и агент начинал нервничать. Он не любил разговаривать с зеркалом.

– Зависит от ваших ответов, – прямо ответил Грин.

– Я предпочел бы ничего не говорить в условиях неизвестности. Выборы – это серьезно, агент. Вы не вправе без должного основания вваливаться ко мне домой и требовать ответов.

На секунду в кабинете повисла звенящая тишина. Краем глаза Грин заметил, как Элла подалась вперед, но возможности переключить на нее внимание не было.

– Я могу выслать повестку, вам придется приехать на допрос в управление. И тогда об этом точно узнает пресса.

– Но вы больше не работаете в полиции, – спокойно возразил Уильямс. – Значит, на допрос вы меня не вызовете.

– Агентство функционирует по своим правилам, – слегка растягивая слова, произнес Грин. Ему мастерски удавалось сохранить видимость спокойствия, как бы ни хотелось сдернуть маску вежливости и поговорить с этим человеком по-другому. – Я не хотел без необходимости обращаться к их ресурсам, но если вы отказываетесь говорить, вам поступит приглашение от Найджела Старсгарда. И от этого невежливого, но конкретного приглашения, никоим образом не принимающего во внимание ваш напряженный график, отказаться вы уже не сможете. А я стану приглашенным консультантом со спецполномочиями на допросе. Вы готовы на это, даже не зная предмета разговора?

Уильямс фыркнул. Грину не нравилось происходящее. Только виновные отчаянно защищаются, бросая все силы на то, чтобы отсрочить разговор. Аксель не успел задать вопросы, а Уильямс уже ощетинился. Показательно. Воспользовавшись паузой, агент бросил короткий взгляд на Эллу. Она не сводила глаз с мужа, сидела неестественно прямо, сцепив пальцы на коленях, но выглядела вполне спокойной. Обманчивое ощущение. Конечно же, обманчивое.

– И что у нас за предмет разговора? – смягчился Уильямс.

– Вы знакомы с Арнольдом Нахманом?

Министр с явным облегчением рассмеялся. Элла тихо фыркнула, как будто Грин спросил глупость.

– Разумеется. Находиться на моей должности и не быть знакомым с ним все равно что плохо выполнять свои обязанности. Что за вопросы?

– Видимо, те, на которые ты хотел отвечать с адвокатом, Джонатан, – усмехнулась Элла, пытаясь разрядить обстановку.

– Я уже жалею, что пригласил тебя на этот диалог, – парировал Уильямс. При этом смотрел на жену с обожанием.

Интересно, что с ним будет, когда он узнает правду? Аксель знал по себе, каково терять веру в любимого человека и разочаровываться.

– Как вы охарактеризовали бы ваши отношения?

– Дружеские. А что? Арнольд кого-то убил?

– Нет. Его и его жену убили.

В кабинете повисла мертвая тишина. Уильямсы как по команде подались вперед и посмотрели на Грина.

– Что? – тихо спросила Элла. – Но… как?

– Ваш самолет, – спокойно ответил Грин, – который вы одолжили Арнольду сегодня ночью.

Джонатан снял очки, бросил их на чайный столик и сжал пальцами переносицу. Элла откинулась на спинку кресла, глядя в окно, кусала губы. Они оба выглядели удивленными. Крайне удивленными. Только вот в этом искреннем недоумении Грин видел фальшь. Высший свет, неважно – политические круги, богема или бизнес, пропитан фальшью насквозь, она заменяет этому сложному организму кровь, а Аксель был далек от этого мира.

– Арни позвонил, – неожиданно заговорил Джонатан значительно более неуверенным голосом, чем мгновение назад, – сказал, нужен самолет, мол, срочная командировка, а его неисправен. Мы не в первый раз выручаем друг друга, и я позвонил, распорядился, чтобы машину подготовили к вылету. Все.

– Кому вы позвонили?

– Это важно?

– Ваш самолет взорвался сразу после взлета. Думаю, важно все.

– Это может быть неисправность, – возразила Элла.

– Или нет, – взглянул на нее Грин.

– Каждый платит по своим долгам, – мрачно заявил Уильямс, водружая очки на место. – Рано или поздно карма настигнет каждого. Арнольд – прекрасный ученый, но хорошим человеком он не был. Что вы хотите от меня, агент?

II

За шесть часов до этого



До приезда доктора Баррон Джерри не шевелился. Он сел на диван, опустил голову и замер, погруженный в свои мысли. О чем он думал? Думал ли вообще или это просто ступор? Смог ли он осознать, что чуть было не натворил?

У Теодоры не было образования психолога, и она не понимала, как правильно себя вести, поэтому старалась не привлекать к себе лишнего внимания. Было мерзко, холодно, одиноко и очень страшно. Ей казалось, сейчас он подскочит с ножом в руках и снова прижмет ее к стене. И во второй раз не повезет освободиться. И что тогда?

Мелкая дрожь сотрясала усталое тело. Хотелось позвонить Акселю, но Теодора не могла себе позволить отвлекать агента в такой момент. Глубокая ночь, он умчался по делам и до сих пор не выходил на связь – значит, занят.

А сегодняшнее утро казалось миражом, словно его вовсе не было, словно эти объятия и нежный шепот – плод воспаленного воображения измученной женщины, у которой в этой жизни не осталось ничего, за что еще стоило держаться.

Шок отступал, и на Теодору наваливались накопившиеся переживания, а она не имела права поддаваться им. Не сейчас. Ей нужны были все силы, чтобы сохранить социальную маску, когда собственное «я» кровоточило и скулило в углу, не справляясь с давлением реальности, обернувшейся вдруг кошмаром. Короткая передышка, сладкий сон в объятиях Грина придал сил, но Джеральд своей вспышкой свел на нет все вновь обретенное, отшвырнув Теодору в полузабытое и отчаянно ненавистное состояние полной беспомощности.

Она осталась одна. Отец недееспособен. Брата больше нет. Ох, Уилл… Кто-то же должен заниматься его похоронами? У нее не было сил, чтобы позвонить дворецкому отца. Нужно уточнить, все ли организовано, нужно ли вмешаться. Но правда была в том, что Рихтер бесполезна. При мысли о том, что ей нужно сосредоточиться и привычным образом взвалить на себя непосильный груз обыденных вещей, сознание мутилось. И она позволяла себе не думать – о брате, об отце, о похоронах, о череде случайных и неслучайных событий, грозивших перечеркнуть ее жизнь раз и навсегда. Просто не думать и ничего не делать.

Встретив Баррон на пороге студии, Теодора не сразу нашла в себе силы, чтобы заговорить, как будто речь требовала слишком больших энергетических затрат. Аурелия спокойно прошла в помещение, сбросила с хрупких плеч бежевое пальто и повесила его у входа. Зонт опустила в специальную стойку и приблизилась к Джеральду, который все так же смотрел в пол, как будто в разводах и пылинках крылись ответы на все вопросы. И, может быть, прощение.

Тео замерла, стараясь держаться как можно дальше от Корсара. Так странно. Еще два часа назад она считала его другом, близким человеком, принимающим ее однозначно и безусловно. А сейчас вздрагивала, стоило взгляду случайно выхватить его фигуру, будто он все еще держал нож у ее горла, будто все еще представлял угрозу. Да, она его переиграла, сломала сценарий, заставила отступить. Да, она выжила – и в этом только ее заслуга. Но страх никуда не делся.