Рома на миг подвисает, сопоставляя ряженого из ДК и жуткую историю «Сияния».
— Я про него, — подбородком он указывает на патлатого типа. Тот стоит у машины, пялится на Нику печальными воловьими глазами.
— А, это. Это друг детства.
Друзей из такого детства надо отстреливать на подлете, так Рома для себя решил.
— И за что он извинялся?
— Да кто ж его поймет, — Ника пожимает плечами. Все она знает, но молчит, и Рома, обозлившись, топает к типу.
— Только попробуй толкать ей свою хрень, — говорит он. — Только попробуй. Я за тобой слежу.
— Какую хрень?
— Любую! Мет, меф, траву, кокос, пиздеж про высшие силы и душу.
Рома напирает. Они одного роста, но Роме достаточно плюнуть, чтобы переломить патлатого типа пополам. А переломить хочется, выпытать все о его кентах-сектантах.
— Я и не думал. Я даже не пью, — отвечает тип и протягивает руку. — Меня Андрей зовут, а вас?
Рома его руку игнорирует, разворачивается, возвращается к матери с Никой.
— Ну, герой, — говорит Ника и садится в машину.
— Как ты ее встретил? — громким шепотом спрашивает мать, когда Ника захлопывает дверь. — «Московский комсомолец»!
— Не «Московский комсомолец», мама, — цедит Рома сквозь зубы. — Это дочка Марии Леонидовны.
Глаза матери округляются.
— Та самая?
Рома кивает.
— То есть она не журналистка? — Мать уже не шепчет.
Рома кивает снова.
— Мать сектантка, отец маньяк, столько лежала в психушках. И ты с ней таскаешься? Совсем с ума сошел!
— Скажи это дяде Толе, он попросил.
Ника наблюдает за ними из машины. Встретившись с Ромой взглядом, она отворачивается — похоже, все слышала.
— Не понимаю, зачем они ее держат вот так, — продолжает мать. — Ей нужно ложиться и лечиться, а не разгуливать по Староалтайску. Слишком они ее жалеют.
— Это говоришь мне ты? — спрашивает Рома. — Ничего себе.
Мама темнеет лицом, молча садится в машину. Рома, предвкушая веселую поездку, следует за ней.
Патлатый Андрей за ними наблюдает.
выдох пятый
Каждое утро, где бы она ни находилась, Ника начинает с физической нагрузки. В новой квартире она расчистила место в зале между шкафом, диваном и тумбой с телевизором. Отжимается, глядя на елочку паркета, на сор в щелях между дощечками.
Девятнадцать, двадцать…
Когда она отжимается — не по чуть-чуть, а до изнеможения, чтобы пот капал с носа на паркет, — она возвращается в собственное тело и чувствует реальность. Мир обретает плотность и постоянную форму. Нет мыслей. Нет галлюцинаций. Нет ничего, кроме гудящих мышц, соринок в паркетных щелях, счета.
Двадцать девять, тридцать. Перерыв. Еще подход.
Обычно физуха помогает, но не сейчас. Ника думает о Роминой сестре. На фото та была полуразмыта — ее явно вырезали с общего снимка и увеличили. Тонкие губы, растянутые в улыбке, светлые волосы, затуманенные грустные глаза с длинными ресницами, на шее бубенчик. У нее был потерянный вид. Они все были потеряны, а в «Сиянии» терялись еще больше.
Жива ли она?
Три, четыре, пять…
Ника находилась под водой секунд пять, так сказал Рома. Но для нее время как будто замерло, секунды вмерзли в пространство, как в лед на речной поверхности вмерзает хвоя. Стемнело, и откуда-то сверху — а может быть, снизу — стал приближаться свет. Точка превратилась в медную монетку, потом в буддистский гонг, и выросла в лунный диск. Ника падала на него, в подернутый тенью кратер.
Она выбросила руки над собой, чтобы смягчить удар. Пальцы провалились в воздух, правую руку кто-то ухватил, потащил, и Ника упала вверх — на замороженную землю, на место Нади, кашляла водой.
Десять, одиннадцать, двенадцать…
Что с ней произошло тогда? Сердце пульсировало, и мыслей не осталось никаких. Она будто оцепенела. Совсем не рациональное поведение в опасной ситуации, с Никой давно такого не было. Похоже, духи Нижнего мира вернули ей страх.
Уже дома она скинула мокрую одежду и вновь полезла в воду, в душ, смотрела, как грязь стекает по ногам. На шею под волосами налипла водоросль, Ника сбросила ее в воду. Направила на нее струю из лейки, но водоросль, извиваясь, плыла от слива к Никиным босым стопам. Ника потянулась к раковине за телефоном, но телефона не было. Снаружи по коридору протопал Рома, шумел закипающий чайник, хлопнул холодильник.
Ты колбасу, сыр ешь, спросил Рома из-за двери. Я схожу куплю. Что-то еще нужно?
Мне срочно нужен новый телефон, крикнула Ника в ответ, спешно выбираясь из ванной, а та трескалась, из-под эмали вываливались темные комья ила.
Двадцать семь, двадцать восемь…
Телефон Рома купил. Видимо, боялся, что Ника настучит Китаеву.
Ромина мать даже не попрощалась. Но это ничего, Ника привыкла. Многие реагировали так, когда узнавали, кто она. Смотрели, как будто Ника показала им нечто отвратительное, будто она тоже сводила людей с ума, насиловала, прятала тела, вымогала деньги. Они видят ее настоящую, лишь когда она играет роль.
Впервые Ника назвалась чужим именем в старших классах в новой школе в Омске. Она хотела посмотреть, каково это — быть чистым листом. Каково это — быть лишь собой, а не проекцией новостной ленты и чужой тьмы.
Тридцать семь, тридцать восемь…
Правда, в школе это быстро раскрылось. Нику вызвали к директору, рассказывали, как нехорошо врать и вводить в заблуждение одноклассников и учителей. На словах все это звучало красиво и логично, но на деле никто из преподавателей не знал и знать не хотел о зоне отчуждения, которая образовалась в классе вокруг Ники позже. Никому не было дела до того, что спустя пару месяцев живые друзья сменились мертвыми: стали чаще приходить Надя, Лена и Айта, смотрели из зеркал, стояли в школьных коридорах. В общем, Ника мало ходила в школу. За пару месяцев до выпускного начались такие приходы, что она отправилась в больницу, а вышла уже недееспособной. Китаев, с которым мама к тому времени успела съехаться, на этом настоял, очень переживал за Никино здоровье.
Шаманская болезнь, так назвал ее состояние Андрей вчера. Написал, что Нике нужно пройти инициацию, принять свою силу, иначе та ее погубит. Ника ничего ему не ответила. После их встречи она вообще на его сообщения не отвечает. Ей кажется, что пишет их оборотень в личине Андрея, а не сам Андрей.
Сорок девять, пятьдесят… Примерно столько духов видит Ника. Руки дрожат…
Мама ругалась, она считала, что это стыдно — менять имя, это признак трусости, отказ от отца. От великого человека, ты не понимаешь, Ника, никто не понимал, насколько он велик. И ты не можешь, не должна от него отказываться. Возможно, поменяй Ника имя совсем, все было бы по-другому. Она поменяла бы его и сейчас, и имя, и фамилию, вот только ей не разрешат. Свободы нет, только таблетки.
Руки подгибаются, Ника падает на паркет. Лежит на прохладной дощечке ухом, а из дощечки что-то постукивает мерно. Будто под ней кто-то есть и Ника слышит его сердце.
Может, она слышит собственное сердце?
Может, это она лежит под паркетом, удобно спрятанная от посторонних глаз?
Она идет в душ. Намыливается, посматривает на дверь ванной. Каждый раз, когда она отводит взгляд, ей кажется, что дверь приоткрывается. Кто ждет за ней, Надя или Айта? А, может, Света?
кап-кап — говорит ей протекающая лейка душа.
Ника вытирается, вздрагивает, заметив кровь на полотенце. Это всего лишь месячные.
кап-па-кап-па — говорит лейка душа.
Ника ищет прокладки в косметичке, но прокладок ожидаемо нет, не купила впрок. Ника подкладывает туалетную бумагу, сложенную в несколько слоев. Надо дойти до магазина.
па-па-мо-жет — говорит протекающая лейка душа.
— Заткнись, — велит ей Ника и идет на кухню.
Вторая вещь, которую обычно не могут испортить никакие галлюцинации, — это чай. Вода закипает, Ника вытряхивает из заварочного чайника заварку, моет его, ошпаривает кипятком, насыпает столовую ложку крупнолистового черного чая, заливает водой, сверху фарфоровую крышку. Чайник следует повернуть носиком влево, но если слева раковина, то Ника поворачивает носик вправо — слив раковины кажется зловещим, темное, дурно пахнущее отверстие, в котором может что угодно жить.
Пока чай заваривается, Ника чертит меловые полосы от тараканов по стенам и углам. В дверь кто-то звонит один раз. Ника не реагирует, аккуратно лепит пластиковую ловушку под раковину, косится на телефон. Телефон молчит, значит, не Рома, можно даже не идти к двери.
«Ты что-то увидела там, у реки?» Роме вряд ли бы понравился ее ответ. Ника может увидеть что угодно где угодно, и описывать это нормальным людям — только их расстраивать. Ее дело наблюдать, как причудливо выгибается реальность, изредка показывая изнанку, временные слои и тени, похожие на те, что остаются от людей на стенах после ядерного взрыва.
«Света употребляла?» — спросила Ника у Роминой мамы в ДК. Та неохотно кивнула. Нике очень хотелось в тот момент сказать, что все в порядке, что Свету найдут, стандартные слова, короче. Но эта бусина на шее, зависимость и Виталий Андреевич не оставляли шансов. И эти письма. Письма, да, теперь уже два, с одного электронного адреса, похожего на бессмысленный набор букв и цифр.
Она снова открывает полученный три дня назад имейл: сервис бронирования ж/д билетов, во вложении фото. На нем станция, ж/д пути, край продуктовой палатки. «Не успеете оглянуться, а вы уже приехали». Ника искала в интернете перегон, где девушка недавно бросилась на рельсы — станция Октябрьская. На фото в спаме та же станция, только ограждения свежепокрашены и снято оно летом.
Что-то шуршит за плинтусами и кухонными тумбами. Ника не глядя бьет ногой по плинтусу, шуршание стихает.
Она нажимает «ответить», пишет: привет, папа. Как там, в Нижнем мире? Нашел мой страх? Затем открывает переписку с Андреем. Там собралось еще десять неотвеченных: извинения, мемы, вопросы ни о чем. Вместо ответа Ника пишет: нужна помощь.
Зачем ей это? Не ее дело, Рома прав.
Но это единственное, на что она хоть как-то может повлиять.
Ника возвращается в почту, снова и снова бездумно обновляет страницу. Пальцы покалывает и голова тяжелая. Близкая мигрень дает о себе знать камнем в затылке, который тянет вниз, держит у земли.
Шуршание делается громче, что-то скребется за плинтусом, грызет его изнутри. Нужно купить яда для мышей, думает Ника. И больше ловушек от тараканов.
В ящик падает новое письмо.
Капитальный ремонт в вашей старой квартире, недорого.
Письмо и правда про ремонт аварийных квартир, например в домах поточного способа застройки, сколько их в Староалтайске, целый район, взгляните. Чтобы не возникло неожиданных проблем, обезопасьте вашу собственность прямо сейчас, вызовите нашего мастера, проверьте состояние труб, проверьте состояние стен. Сделать это легко, просто напишите нам. У нас сияющие скидки, торопитесь.
Ссылка на сайт компании не работает, запрашиваемой страницы не существует. Ника смотрит на фото ванных комнат и кухонь, сделанных под ключ, а те подрагивают, выгибаются к Нике вместе с экраном телефона, пахнут плесенью, гнилыми перекрытиями.
Ника знает, чего от нее хотят.
выдох шестой
В Алтайском крае молодая женщина покончила с собой, бросившись под поезд
Староалтайск, 2004
Инцидент произошел в четверг в 21:00. Свидетели утверждают, что женщина спустилась с платформы станции Гурино и добровольно легла на рельсы перед прибывающим поездом. Машинист затормозить не успел. Пострадавшая скончалась на месте. Ее личность устанавливается.
Движение поездов в направлении станции Апатьевск было прекращено в 21:10.
Самую первую самоубийцу из секты нашли на Потоке случайно. Все из-за прогнившей системы отопления на чердаке: перекрытие намокло и обрушилось вместе с потолком в квартиру этажом ниже. Из дыры лилась горячая вода. Вызвали аварийную службу. Работники поднялись на чердак и обнаружили ее: лет двадцать, кожа вздулась от кипятка. Запах не чувствовался, потому что здание было аварийным еще до протечки, часть крыши отсутствовала, как и стекло в чердачном окне.
Сказали, это одна из послушниц «Сияния». Она обдолбалась и вскрыла себе вены. Как уж это определили с такой степенью разложения, было непонятно. Незадолго до смерти она рассказывала родным о главе культа, Леониде Дагаеве. О том, что с помощью учителя она стала видеть духов, и те сообщили ей, что она теперь неуязвима.
Станешь тут видеть духов, когда ты истощена и тебя все время накачивают наркотой.
В конце девяностых жители Потока удивлялись редко. Милиции тоже было не до мертвых наркоманов: шприцы лежали прямо у подъездов, нормальные люди на тех улицах вообще старались не появляться. Жители напряглись чуть позже, на четвертой жертве, найденной на очередном чердаке. Мне было шесть тогда, я слышала лишь отголоски разговоров. В воздухе висела темная паника.
По району начали ходить патрули добровольцев. Не то чтобы они заботились о наркоманках, скорее боялись за своих детей. Мне и моим одноклассникам запрещали гулять одним, убирали приставные лестницы, ведущие на чердаки, — правда недалеко, в подвалы тех же подъездов. Вешали новые замки, но самоубийцы все равно как-то оказывались на чердаках, умудрялись забраться через узкий квадратный лаз. Я это помню. Они сами туда залезали за дозой, писали в газетах. Волна самоубийств из-за нового наркотика. Он сводит их с ума.
Все это было чушью, конечно же. По крайней мере наполовину.
Никого не интересовало, как они попадали в ту зависимость, эти отличницы и девочки-оторвы, дочки медиков, зэков, алкоголиков и матерей-одиночек с двумя высшими. Где и почему все эти девочки начали употреблять? Все и так знали. Все знали, но не хотели ничего делать.
Они ведь не были наркоманками, когда приходили в секту. Просто хотели найти себя. Мне думается, они прекрасно знали, кто они, но очень надеялись, что вдруг найдут какую-то новую и необычную себя. Что им вдруг скажут, что в них больше измерений и цветов, что у них есть особая сила, черта, выделяющая их из общей массы.
Живым из «Сияния» не уходил никто. Один ученик сбежал из «приюта», угрожал, что, если его станут удерживать, он пойдет в милицию и все расскажет. Его никто не держал, но спустя месяц тело ученика нашли в Нижневартовске. Ужасная трагедия, бросился под машину. Дух не выдержал разлуки с местом силы, так объяснил отец. Слабый был дух.
Хорошая душа сияет, а плохая остается в бренном теле, таков был принцип моего отца. Сияющие души неуязвимы. Сияющие бессмертны. Сияющие говорят с духами предков, земли, реки и гор. Все послушницы хотели сиять.
Они ведь были уверены, что неуязвимы, идиотки. Что смерти лично для них нет.
выдох последний
Ника выдыхает в небесный голубой фарфор. Кажется, что по нему ползают полупрозрачные инфузории, белесые точки, но это лишь игра зрения. Солнце отражается от снега, колет глаза.
Вчера погода переменилась, ударили морозы. Воздух сухой и плотный, как холодная стена. Ветер щиплет лицо, уши болят — сережки примерзают к мочкам, и Ника заматывается в шарф по самые глаза. Зимнее утро в парке Староалтайска — это не про прогулку. Это про испытание, когда каждый вдох обжигает легкие.
Суббота, у жителей города семейный отдых. Родители тащат детей, дети тащат саночки и «ватрушки», все тащатся в Юбилейный парк. Сам парк раньше был заросшим и грязным, но теперь в нем есть удобные дорожки, лавочки с сиденьями, фонари, детские площадки, палатки с кофе и булками. От этого двухэтажные пустые бараки за парковым забором выглядят неуместно, как мусор, забытый посреди красивой площади.
Но Ника идет к ним.
Двухэтажный младенчески-розовый барак приветственно скалится осколками в оконных рамах, солнце искрится на острых краях и на снегу на подоконниках и крыше. На стене табличка с объявлением:
ВНИМАНИЕ! Ведется плановый снос дома.
Поверх наклеено другое объявление:
Избавление от наркомании и алкоголизма! Собрания каждую неделю, ДК «Радуга». Подпись: «Белое солнце» и номер телефона.
В окне первого этажа вывеска: «Агентство недвижимости. Офис продаж», но продавать здесь ничего не продают. Арендаторы в этом помещении никогда не задерживались. Когда Ника была маленькой, там был магазин. Она забегала в него за шоколадками, продавщица всегда ей улыбалась, спрашивала, как поживает папа. Удивительный он у тебя человек, мудрый, говорила она, как будто повторяя мамины слова. Потом, когда «Сияние» связали с наркотиками, секс-рабством и доведением до суицида, та продавщица перестала с Никой разговаривать и вообще что-либо продавать. Мне денег упыря не надо, так она сказала.
Окна их старой квартиры на втором этаже распахнуты — единственной квартиры, не записанной на секту. Видны сероватый заиндевелый потолок большой комнаты, люстра и трещина, которая змеится в штукатурке.
Подъезд не заколочен, у входа гора мусора, и Ника светит телефоном себе под ноги, чтобы не упасть. Она поднимается по лестнице. Ее ботинки не созданы для прогулок в мороз, и пальцы ног окоченели. Но ладони в карманах влажные. В одной руке Ника сжимает телефон, как будто он может выскочить, в другой — ключи, острый конец самого длинного торчит из кулака. Бояться глюков или мертвых бессмысленно, а вот живых Ника боится.
На стенах роспись: свастики, сердца, члены с яйцами, слова на русском и английском. Штукатурка кое-где осыпалась, из-под нее проглядывают деревянные тонкие рейки. Поверх этого память накладывает подъезд двадцатилетней давности, освещенный, теплый, выкрашенный в нежно-зеленый и белый. Нежно-зеленый давно стал болотным, белый превратился в серый с черными подпалинами. Перила погнуты, изгибаются ржавыми сороконожками, в лестнице вдруг обнаруживается провал — Ника чудом в него не попадает. Она светит внутрь той дыры, но свет не пробивает сытую сыростью тьму. Двери квартир на первом этаже распахнуты, одна вообще отсутствует. Внутри разодранные матрасы в рыжих пятнах, снова мусор, отклеились обои, висят провода. Из-за мороза в подъезде ничем не пахнет, и Ника впервые рада, что на улице зима.
Этаж выше залит солнечным светом, отчего иней на стенах искрится. Здесь под инеем тоже есть роспись, уже поблекшая, другая: убийцы, вон отсюда, твари, сатанисты, нелюди. Ника помнит, как ее нашла: она собиралась идти в школу, постояла перед надписью и вернулась домой. В тот день она школу прогуляла. Когда отец был жив, никто бы на такое не отважился.
На миг Ника становится той девочкой, которая видит Надю, Лену и Айту в школьных коридорах. Которую столкнули с лестницы на перемене. Которую отказалась осмотреть школьная медсестра, после чего пришлось ехать в больницу. Которая вскоре переедет в другой город. Но это всего лишь миг, он быстро проходит.
На противоположной стене, рядом с квартирой номер семь черными жирными буквами написано:
ОН НЕ УШЕЛ
ОН С НАМИ
Ника наводит камеру телефона — нет, надпись настоящая. Она смотрит на квартиру номер семь, на дверь, которую открывала много раз, на косяке которой изнутри есть отметки ручкой: пять лет, шесть лет, восемь.
Ника толкает ее ногой.
Теперь поверх годовых отметок пятна затушенных бычков. Дверцы шкафа в прихожей оторваны, брошены на пол, рядом валяются рыжие фантики от конфет «Коровка». В шкафу лежит пустой пакет из-под чипсов и что-то серое, небольшое. Ее игрушечный заяц, догадывается Ника и вытаскивает его из-под мусора за ухо. Когда-то пушистый, теперь он смерзшийся кусок ткани и ваты, пластиковый глаз оторван. Ника с мамой уезжали второпях, вдвоем, взяв самое необходимое. Из отцовского дома за городом они вообще ничего не взяли — туда их просто не пустили.
В пустые окна врывается ветер, подоконники и часть пола под ними замело. Родительская спальня пуста, ни мебели, ни матрасов, только битые бутылки на полу. В Никиной комнате чужая двуспальная кровать щерится выбитыми рейками. Из потолка торчит провод от люстры.
Нику ждут в зале. Гостья сидит во главе обеденного стола, там, где обычно ела и делала уроки Ника. Глаза девушки закрыты, рот закрыт, лицо безмятежное и белое, покрыто инеем, как стены комнаты. Волосы убраны в хвост, ладони лежат на столе и повернуты вверх — она будто ждет, когда ее возьмут за руки. От локтя до запястья чернеют порезы, кожа в потеках. Столешница накрыта темным стеклом — залита кровью, вдруг понимает Ника. Та растеклась и замерзла.
Ника резко выдыхает. Считает до десяти, потом до двадцати. Щелкает резинкой по запястью, снова, и еще раз, пока та не рвется.
Труп не шевелится и не исчезает.
У трупа знакомое лицо.
Снаружи за окном смеются, играя, дети, шуршат санки, тенькают синицы. Гудит проезжающая машина. Солнце ведет холодным лучом по столу, отражается от латунной подвески-бубенчика. Прядка волос подрагивает на ветру, щекочет мертвый лоб.
Ника достает телефон, наводит камеру на труп. На фото труп есть тоже.
Она отправляет снимок Роме, пишет:
ты тоже ее видишь?
Ждет ответа.
Девушка ждет тоже.
Душа четвертая
выдох первый
Рома проваливается по щиколотку в плотный скрипучий холод. Снег пористый, присыпан обломками веток, корой, мелким сором. Березы растут из склона, как седые редкие волосы. Рома считает их стволом карабина — ведет влево, затем вправо.
Движения нет.
Чуть дальше, под соснами, наст тоньше, недавно по нему бежали косули и заяц. Снег прошивают алые точки — кровь? Рома идет по ним и замечает поодаль глубокий след. Свежий. Медвежий.
Рома осматривается. Хватается за рацию и убавляет громкость, чтобы не зашипела не вовремя и не привлекла внимание. Пальцы не слушаются, и дело совсем не в морозе. Позиция плохая, с медведем карабин вряд ли поможет, это не косулю срезать. Но Рома вжимает приклад в плечо так, что сводит руки и спину.
Большие лапки, шепчет Никин голос над плечом, мочку уха обдает теплом. Рома резко оборачивается, оглядывает снежные мягкие заносы, черные стволы деревьев — пусто.
В лесу тихо. Хорошо, что на этот раз никто не притащил собак — знакомый из-за них погиб. Собака была трусливая, необученная, сперва раздразнила медведя, а потом побежала искать защиты у хозяина. Медведь за ней, ну и задрал обоих.
Что там советуют при встрече с шатуном? Притвориться мертвым? С голодным зверем это вряд ли сработает. Испугать тоже не получится. Нужно скорее возвращаться, причем тем же путем. Найти укрытие.
Минуты тянутся. Медведя не видно, и Рома нажимает тангенту:
— Это Ромео. Походу, тут шатун.
— Что? — тут же отзывается дядя. — Ты его видишь?
— Нет, только следы.
Рацию тише сделай, встревают остальные, где находишься, пизди поменьше и вернись к машине.
— Нахожусь у елок, выше от точки, где разошлись.
— Куда ведут?
Рома поворачивается к следам.
Следов нет, снег ровный. Крови тоже нет. Поднимается ветер, сосны шумят, будто смеются.
Он откашливается, вытирает глаза тыльной стороной рукавицы. Некрасиво вышло. Но он же точно видел…
— Отбой, — говорит наконец. — Показалось.
Рация тихо матерится, дядя тоже говорит отбой и велит пить таблетки по утрам.
Рома спускается к исходной точке. У него вдруг разом кончился заряд. Пусть дядя ищет себе другого клоуна, а с него хватит. Курить хочется адски, Рома пятый день без сигарет.
Телефон в кармане жужжит — сообщение от Ники. Сообщение содержит фото. Подумав, Рома все-таки стаскивает рукавицу зубами, открывает мессенджер, и в животе змеей скручивается холод.
Он увеличивает фото, еле сдерживается, чтобы не попросить Нику снять лицо трупа поближе. Может, ему снова просто кажется, а Нике там находиться небезопасно. Он хочет и не хочет знать одновременно.
Не трогай ничего, он пишет. Выходи, жди в ближайшем кафе, напиши, в каком будешь. Я выезжаю.
Подумав, он пересылает сообщение Китаеву. Китаев тут же перезванивает.
— Где она, блять, это дерьмо нашла?
выдох второй
Ника поступила, как и было велено: нашла ближайшее кафе — душную пиццерию «О соле мио» с пластиковыми столами и стульями. Заказала только черный чай, расплескала его, не донеся чашку до рта, поставила обратно. Положила руки на стол и тут же убрала их на колени — как будто руки на столе могли вызвать мертвую девушку Нике в компанию. Как будто Ника могла залить собственной кровью ребристый белый пластик. По телевизору над барной стойкой шел футбольный матч. Его прервали на рекламу, и заиграло: папа может. Затылок пронзила боль, и на мгновение вместо лица бородатого мужчины, нареза́вшего в рекламе колбасу, почудилось лицо отца.
Через час, когда за окном пиццерии успело стемнеть, приехал Рома, Китаев и еще двое незнакомых Нике мужчин — видимо, помощники Китаева. Вместе они пошли к заброшке. Рома был как на иголках. Китаев велел ему стоять внизу, с Никой, и почему-то он послушался.
Иди с ними, сказала Ника. Вдруг это она? Ты же хотел узнать.
Но Рома мотнул головой и молча курил одну за одной. Среагировал лишь на сообщение от Андрея — заглянул через Никино плечо, когда она писала ответ.
— Что ему надо? Набрать ему, сказать, чтобы отвалил?
Ника убрала телефон в карман.
— Нет. У него друг есть, может помочь.
— С чем? — спросил Рома, но Ника отмолчалась.
Теперь они сидят на кухне у мамы и Китаева. Все, кроме мамы, курят. Маме Китаев налил коньяку, сам выпил водки. Ника пьет чай. Рома смотрит в кафель над раковиной, будто считает плитки. Закипает мясо с подливой в кастрюле.
— Я понимаю, — говорит мама. А когда она говорит таким тоном и касается Никиной руки вот так, то понимает она единственное: Ника снова обострилась. — Я понимаю, но послушай, это просто самоубийства.
— Да, но почему они именно так поступили? Помнишь, как было?
— Тебе кажется. Да, места примерно те же, но самоубийцы в принципе похожи, и способов себя убить не так уж много, если подумать.
— Я думаю, их кто-то убеждает сделать это. И кто-то шлет письма мне.
Мама явно не верит.
— Это наверняка те, кто нам звонил тогда, — повторяет Ника. — Они до сих пор меня преследуют, ты знаешь, мама?
— Я знаю, — отвечает мама ласково. — Но они ничего тебе не сделают.
— Как ты можешь быть в этом уверена?
Мама пожимает плечами.
— Ну я же живу в этом городе, и ничего.
Вот и Нике интересно, как так получилось, что мама спокойно ходит по улицам. С отцовскими связями и связями Китаева, похоже, можно все. Белая кость Староалтайска.
Головная боль приходит незаметно, наползает, как тень на солнечный склон. Тихо пульсирует, заполняет череп непроглядным едким дымом.
— Плохие души сами себя топят, понимаешь? — говорит ей мама. — Для этого им не нужен другой человек. Я знаю, это тяжело принять, но, милая, ты не виновата в том, что сделали с собой те девушки.
Рома возражает — правда же слишком много совпадений. Китаев тихо велит ему не лезть.
— Совпадений с чем? — спрашивает мама. — Простите, но это же просто спам. Я не хочу ничего сказать, но… — Она тянется через стол и берет Нику за руку, морщится, касаясь перчатки. — Ника, дорогая, я понимаю, ты соскучилась по старой квартире и хотела ее проведать…
Ника качает головой — ничего она не хотела, век бы не видела. По маме она соскучилась, это да, но не более того.
— …а там самоубийца. Может быть, тоже поклонница отца. Тебе нельзя ходить по таким местам, только ворошишь старое. Это плохо сказывается на твоем здоровье. Ты пьешь таблетки?
— Я в порядке, мама!
— Ну будешь тут в порядке…
Не шатайся по улицам пока, говорит Китаев. Он велит Роме проследить за Никой, как будто тот — нянька или сторожевой пес.
Сними уже эти перчатки, советует ей мама, они такие грязные. Она подливает чаю.
Ника с жадностью пьет, но это не помогает. Головная боль нарастает, ухает, как лопасти ветряных мельниц. Реальность тускнеет, пульсирует в такт ударам сердца, дробится на пиксели, звуки становятся глухими.
Через открытую дверь виден зал, длинный кожаный диван. На нем сидит отец, глядит на Нику. Ему все еще тридцать три, он не постарел ни капли, одет в клетчатую рубашку, в которой Ника видела его в последний раз. Он улыбается, встает с дивана, уходит в коридор.
Ника осматривает собравшихся — они видели? Китаев в телефоне, Рома считает кафель, мама что-то ищет в холодильнике.
— Твой отец никуда не уходил, ты понимаешь? — говорит она, ее лица не видно за хромированной дверцей.
— Что ты сейчас сказала? — переспрашивает Ника.
Мама удивленно оборачивается.
— Я спросила, что ты будешь: борщ или второе сразу?
— Борщ, — после секундной паузы отвечает Ника и торопится в коридор. Спиной она чувствует взгляды.
Теперь ее точно вернут в дурку. От одной мысли о таблетках, которыми ее будут пичкать, сводит зубы. Теперь ей точно не поверят. А она? Себе она может верить?
Коридор похож на пустую глотку: узкий, сумрачный. Воздух стоит в нем, как вода в заброшенном бассейне. В дальнем конце кто-то ждет, но, присмотревшись, Ника понимает: это просто вешалка, серо-черный нарост старых курток и пальто.
— В порядке? — Рома выглядывает из зала. Вот лучше бы подумал о себе, на нем лица нет.
Ника кивает, достает блистер с обезболивающим из куртки, показывает Роме.
— Голова болит. Сейчас вернусь.
Он исчезает на кухне, оттуда доносится тихое бубубу Китаева, тот снова учит всех жить.
Ника кладет таблетку в рот. Ожидая, пока подействует, она сворачивает в ближайшую комнату, которая оказывается спальней — необжитой, судя по всему гостевой. Ника будто попала на страницу интерьерного журнала: кровать с высоким изголовьем, массивный туалетный столик с трехсторонним зеркалом, кресло, встроенный шкаф, римские шторы, постеры на стенах. Тонко пахнет ароматическим маслом. Ника подходит к окну в пол, смотрит на заснеженный сад. Вдоль расчищенных дорожек мягко горят фонари. Вдалеке пруд, поверхность которого замерзла, рядом беседка. Деревья и кусты в гирляндах — Новый год здесь продолжается и в феврале, похоже.
Что-то шуршит за плинтусами и в шкафах, воздух звенит, и Ника оборачивается.
В кресле у двери сидит, закинув ногу на ногу, отец. Приложив палец к губам, он исчезает.
выдох третий
Москва, 2007
По данным правоохранительных органов, для полного подавления воли в «Сиянии» применялись психологическое насилие, а также групповое употребление наркотических средств, изнасилования. В результате у некоторых членов секты развились тяжелые психические заболевания.
После смерти Дагаева так называемые наставники скрылись. Нескольких арестовали, среди них сослуживец Дагаева, бывший директор местного универмага и владелец городских парикмахерских. Все это он открыл на деньги, полученные от последователей секты.
По слухам, наставников в «Сиянии» было гораздо больше, но подтверждений этому следствие не нашло.
Мне кажется, «Сияние» живо. Оно пустило корни, разрослось, вылезает в разных местах под разными личинами. Жрецы и наставницы учат девушек разводить на деньги и сосать, впитывать силу земли маткой, мужчин учат астральному карате и мужественности. Просто теперь «Сияние» зовут по-другому, как Виталия Андреевича раньше звали Якутом.
Я помню его. Он учился у папы — молодой, щуплый, но щекастый, с длинными волосами, собранными в хвост. Как уж он к нам попал, не знаю. Знаю только то, что рассказывала мама: Якут сидел по малолетке, вышел и стал помогать отцу в делах. Избрал путь просветления, так говорила мама. Мне кажется, она не понимала и половины из того, что повторяла за другими.
Якуту очень нравилась Надя, он подвозил ее до общежития, решал бытовые вопросы. Неудивительно — Надя нравилась всем без исключения. Она приехала из деревни в Иркутской области, о которой она рассказывала сказки: мол, там есть большое озеро Байкал, а на дне этого озера — пропасть без дна. А вместо дна в той пропасти есть выход к белому острову, жители которого не знают голода и болезней, и солнце сияет круглый год. Много сильных людей пыталось попасть туда, но никому не удавалось. Удалось лишь одному. Он взял с собой кожаный мешок с воздухом и с помощью него дышал. Духи делали так, что воздух в мешке не заканчивался. Доплыв до конца той бездны, тот человек оказался на берегу белого острова и остался жить там вечно.
После Надя целовала мне руки — так делали все послушницы, — затем в лоб — это послушницам не дозволялось, но Наде я разрешала, это был наш с ней секрет. Она говорила, что я — сильная, как тот пловец. И обязательно увижу тот прекрасный остров.
Надя была скромной, много смеялась и много танцевала на обрядах — «изгоняла демонов гордыни», которые, как говорил отец, приходят из Нижнего мира. Поэтому и изгонять их следовало из нижнего уровня тела — таза и ног. Пляски «Сияния» проходили в «месте великой энергии», которое должно было даровать мудрость. Послушницы танцевали до изнеможения, пока не разбивали босые ноги о корни деревьев. При этом они все пели мантры, которые я не смогла найти нигде. Должно быть, и здесь отцу было виднее.
Демонов лени послушницы изгоняли, убираясь у нас дома. Они готовили, стирали, присматривали за мной, когда мама уходила по делам.
Надя плясала. Надя убиралась. Надя изгоняла своих демонов усердно.
Потом она пришла на речной берег и утопилась.
Местный житель обнаружил ее торчащие из реки сапожки, а затем и ее всю. На голове у Нади был пластиковый пакет. Сама его надела и затянула, вот официальная версия. В газетах опубликовали прижизненную фотографию: лицо заблюрено, белая рубашка, бейдж, на шее бубенчик. Ее даже показывали в одном из эпизодов «Криминальной России» — о да, пару лет спустя мы стали знамениты.
Наркоманка какая-то, сказала тогда соседка. Нанюхаются клея, потом топятся. Она мимоходом бросила это другой соседке вместо стандартных фраз о погоде и взлетевших ценах. Она сказала это так, как будто знала Надю.
Надя была красивой, очень. Она была похожа на русалку.
Наверное, поэтому духи позвали ее купаться.
выдох четвертый
Ника ждет у ДК «Рассвет», курит, наблюдая, как послушников — или как там их называют в «Белом солнце» — выстроили и окуривают можжевельником еще раз, на прощание. Якута среди шаманов нет. Ветер сметает дым в сторону проезжающих машин; в многоэтажках, что высятся за ДК, загораются окна. Люди пробегают мимо, пряча лица в шарфы и воротники, тащат пакеты с продуктами.
Якут выходит из ДК позже, без многослойного костюма и шапки с перьями. Быстрым шагом он идет к машине, та мигает ему фарами, начинает прогреваться. Он с кем-то говорит по телефону, но, увидев Нику, прерывает разговор.
Она стягивает перчатку, подает Якуту руку татуировкой вверх.
— Лариса? — уточняет тот.
— Света, — отвечает Ника.
Якут и так знает, кто перед ним, это видно, и имя здесь не играет роли.
— Нам надо поговорить.
Якут беспомощно оглядывается на заведенную машину.
— Может, в другой день? У меня дела.
Ника качает головой.
— Сейчас. Папа говорил, что духи ждать не любят.
Ника вызывает такси — она не идиотка лезть к Якуту в машину. Вызову тебе еще одно обратно, до машины, обещает она. Якут угрюмо кивает.
Торговый центр — монстр, бронированный квадратной белой плиткой, с ярким названием «Огни». Рядом с вывеской эмблема — оранжевый шар с присосками, похожий на вирусную частицу. Вируса потребления, должно быть. На стоянке суета, ведь завтра выходной, и Ника с Якутом вливаются в постбудничную взмыленную толпу, ныряют в душное нутро. Лишь в тепле Ника ощущает, насколько ее лицо успело замерзнуть, пока она шла от машины, — совершенно незаметно, но очень быстро. Щеки оттаивают, их покалывает.
Они с Якутом садятся на фудкорте на верхнем этаже, там больше камер и людей. Якут подминает собой маленький стульчик, кладет локти на стол и, подавшись вперед, впивается взглядом в Нику. Ника не торопится, берет себе бургер и газировку, радостно хлюпает ею через трубочку.
— И что это было? — спрашивает она. — Настоящая истерика на весь ДК.
Якут мрачнеет.
— Думаешь, мы твоему появлению радоваться должны?
— Я ничего не думаю. И кто эти «мы»?
Якут молчит, Ника кусает бургер.
— Я думала, вас всех пересажали, — говорит она.
— Чего ты до меня-то доебалась? — цедит Якут, перегнувшись через стол. — Я свое за «Сияние» отсидел, теперь не могу работу найти. Приходишь, сразу узнают, что было две ходки, и не берут. В одно место взяли, так потом выперли. В сети есть форумы со списками, они посмотрели и уволили.
— Сейчас распла́чусь. Повезло, что вас не линчевали прямо перед городской администрацией. И ты же нормальную выручку стрижешь с дураков. Постучал в бубен, собрал по двадцать тысяч с носа — и все, можно месяц не работать.
— Настоящим шаманам нельзя брать деньги. Это пожертвования на наш храм, на «приют», на организацию и костюмы.
Ника успела сунуть остатки бургера в рот и, захохотав, им давится. Теперь стол усыпан кусочками пережеванной котлеты.
Якут мрачнеет.
— Считаешь, ты сильно отличаешься от Дагаева? — спрашивает она. — По-моему, ты просто организовал секту по мотивам. Я много чего знакомого увидела.
— Я ничего не организовывал. И у нас профсоюз, мы налоги платим.
Ника хохочет еще громче.
— И не лезла бы ты в это дело, мой тебе совет, — добавляет Якут. — Тебе, наверное, отомстить им хочется, но вот не лезь, реально.
— Почему?
Он молчит. Он не угрожает, скорее выглядит испуганным.
— Зачем ты пришла? — Он задает правильный вопрос.
— Я тут увлеклась статистикой. Потрясающе интересная наука, я даже не ожидала. Так вот, оказалось, что в Староалтайске и его окрестностях высокий процент самоубийств.
— Это духи, — говорит Якут. — Здесь место злое. Поэтому людям нужна защита, людям нужны мы.
— Людям нужны образование, деньги и отопление в домах, — отмечает Ника. — Так вот, удивительное дело, но в основном самоубийцы девушки, все как одна наркоманки, сумасшедшие, проститутки.
Якут пожимает плечами — и что, мол?
— Причем довольно давно это длится. В нашей старой квартире нашли мертвую девушку, — Ника трогает себя за воротник, — с бубенчиком на шее.
— Их все носят. На каждом углу продают.
— Еще одна пропала, говорят, ходила к вам. А до того в Алейке нашли утопленницу, слышал? Наверное, тоже искала просветления. Сказали, что наркоманка, депрессия, все дела. Про Надю тоже так говорили.
— Надя не была наркоманкой, — быстро говорит Якут.
Ника поднимает руки — бинго.
— Вот и я о том же! До «Сияния» — точно не была. Употребленное на ритуале не считается же, верно? Ты видел их зрачки?
— Они говорили с духами.
— Надя тоже говорила. И где она сейчас?
Ника вытирает рот салфеткой, бросает ее на поднос.
— Ты знаешь, что папа ей сказал за день до ее смерти?