Посмертное фото Есенина. Ленинград, 28 декабря 1925-го



Обстановка номера поражала холодной, казенной неуютностью. Ни цветов на окне, ни единой книги. Чемодан Есенина, единственная его личная вещь, был раскрыт на одном из соседних стульев. Из него клубком глянцевитых переливающихся змей вылезали модные заграничные галстуки. Я никогда не видел их в таком количестве. В белесоватом свете зимнего дня их ядовитая многоцветность резала глаза неуместной яркостью и пестротой»[68]{72}. Конечно, не хочется думать, что именно щегольство и бесконечная смена ролей и масок сгубили чистую душу поэта. Хочется верить самому Есенину:

Средь людей я дружбы не имею,Я иному покорился царству.Каждому здесь кобелю на шеюЯ готов отдать мой лучший галстук.

Перстень от императрицы

По легенде, перстень с изумрудом был подарен Есенину императрицей Александрой Федоровной в 1916 году, когда поэт читал стихи в честь цесаревен на торжественном вечере в Царском Селе.



Перстень, принадлежавший Есенину



Приехав в Константиново в 1920 году и узнав, что у его троюродной сестры Марии Конотоповой свадьба, Есенин спонтанно решает преподнести в подарок это украшение. Мария вспоминала: «Когда из церкви после венчания выходили – Сергей навстречу. Он только что приехал, заволновался, что подарка молодым нет, не знал о свадьбе. Снял со своей руки перстень, надел на мою руку. Мы этот перстень сохранили до сих пор»{73}. Попав в музей, перстень прошел экспертизу, после которой стало ясно, что камень в нем не изумруд, а хризопраз. Знали ли об этом императрица и Есенин – неизвестно.

Часы от айседоры

Из мемуаров И. Шнейдера «Встречи с Есениным»
С Есениным иногда было трудно, тяжело.
Вспоминаю, как той, первой их весной я услышал дробный цокот копыт, замерший у подъезда нашего особняка, и, подойдя к окну, увидел Айседору, подъехавшую на извозчичьей пролетке.
Дункан, увидев меня, приветливо взмахнула рукой, в которой что-то блеснуло. Взлетев по двум маршам мраморной лестницы, остановилась передо мной все такая же сияющая и радостно-взволнованная.
– Смотрите, – вытянула руку. На ладони заблестели золотом большие мужские часы. – Для Езенин! Он будет так рад, что у него есть теперь часы!
Айседора ножницами придала нужную форму своей маленькой фотографии и, открыв заднюю крышку пухлых золотых часов, вставила туда карточку.
Есенин был в восторге (у него не было часов). Беспрестанно открывал их, клал обратно в карман и вынимал снова, по-детски радуясь.
– Посмотрим, – говорил он, вытаскивая часы из карманчика, – который теперь час? – И удовлетворившись, с треском захлопывал крышку, а потом, закусив губу и запустив ноготь под заднюю крышку, приоткрывал ее, шутливо шепча: – А тут кто?
А через несколько дней, возвратившись как-то домой из Наркомпроса, я вошел в комнату Дункан в ту секунду, когда на моих глазах эти часы, вспыхнув золотом, с треском разбились на части.
Айседора, побледневшая и сразу осунувшаяся, печально смотрела на остатки часов и свою фотографию, выскочившую из укатившегося золотого кружка.
Есенин никак не мог успокоиться, озираясь вокруг и крутясь на месте. На этот раз и мой приход не подействовал. Я пронес его в ванную, опустил перед умывальником и, нагнув ему голову, открыл душ. Потом хорошенько вытер ему голову и, отбросив полотенце, увидел улыбающееся лицо и совсем синие, но ничуть не смущенные глаза.
– Вот какая чертовщина… – сказал он, расчесывая пальцами волосы, – как скверно вышло… А где Изадора?
Мы вошли к ней. Она сидела в прежней позе, остановив взгляд на белом циферблате, докатившемся до ее ног. Неподалеку лежала и ее фотография. Есенин рванулся вперед, поднял карточку и приник к Айседоре. Она опустила руку на его голову с еще влажными волосами.
– Холодной водой? – Она подняла на меня испуганные глаза. – Он не простудится?
Ни он, ни она не смогли вспомнить и рассказать мне, с чего началась и чем, помимо водки, была вызвана вспышка Есенина{74}.


«Попугайное» кольцо

…Коль гореть, так уж гореть сгорая,И недаром в липовую цветьВынул я кольцо у попугая –Знак того, что вместе нам сгореть.То кольцо надела мне цыганка.Сняв с руки, я дал его тебе,И теперь, когда грустит шарманка,Не могу не думать, не робеть…

Историю этого стихотворения поэт рассказывал писательнице Софье Виноградской: «Грустно было, а мне навстречу так же грустно шарманка запела. А шарманку цыганка вертит. И попугай на шарманке. Подошел я, погадал, а попугай мне кольцо вытащил. Я и подумал: раз кольцо вытащил, значит, жениться надо. И пошел я, отдал кольцо и женился»{75}. Речь идет о женитьбе на внучке Л. Н. Толстого Софье Андреевне в 1925 году за полгода до смерти поэта. Это было большое медное кольцо, которое Софья Андреевна уменьшила и носила восемь лет, в июле 1933 г. оно сломалось.



«Попугайное кольцо», принадлежавшее Есенину



Настоящее обручальное кольцо Есенин для Толстой так и не приобрел. Вольф Эрлих напишет: «Днем мы ходили покупать обручальные кольца, но почему-то купили полотно на сорочки»{76}.

Клюевский перстень

Из книги В. Эрлиха «Право на песнь»
Приходит утром ко мне, на Бассейную.
– А знаешь, мне Клюев перстень подарил! Хороший перстень! Очень старинный! Царя Алексея Михайловича!
– А ну покажи!
Он кладет руки на стол. Крупный медный перстень надет на большой палец правой руки.
– Так-с! Как у Александра Сергеевича?
Есенин тихо краснеет и мычит:
– Ыгы! Только знаешь что? Никому не говори! Они – дурачье! Сами не заметят! А мне приятно.
– Ну и дите же ты, Сергей! А ведь ты старше меня. И намного.
– Милый! Да я, может быть, только этим и жив!.. Знаешь, я ведь теперь автобиографий не пишу. И на анкеты не отвечаю. Пусть лучше легенды ходят! Верно?{77}


Ахматова

Бухты изрезали низкий берег,Все паруса убежали в море,А я сушила солёную косуЗа версту от земли на плоском камне.Ко мне приплывала зелёная рыба,Ко мне прилетала белая чайка,А я была дерзкой, злой и весёлойИ вовсе не знала, что это – счастье.В песок зарывала жёлтое платье,Чтоб ветер не сдул, не унёс бродяга,И уплывала далёко в море,На тёмных, тёплых волнах лежала…А. АХМАТОВА. У САМОГО МОРЯ (1914)
Основные даты жизни и творчества

Марина Серова

1889, 11 (23) июня – родилась в Одессе, в семье потомственного дворянина, отставного инженера-механика флота А. А. Горенко (1848–1915).

1890–1905 – проводит детство в Царском Селе, обучение в Мариинской гимназии.

Сладкое вредно для здоровья

1905–1907 – после распада семьи мать с детьми переезжает в Евпаторию, затем – в Киев; оканчивает последний класс Фундуклеевской гимназии.

Редактор серии Е. Ирмеш

1907 – поступает на юридический факультет Высших женских курсов в Киеве. Первая публикация – стихотворение в журнале «Сириус» (Sirius), издававшемся поэтом Николаем Гумилевым.

Художественный редактор С. Курбатов

1910 – выходит замуж за Николая Гумилева. Свадебное путешествие в Париж.



1911 – начинает регулярно печататься в московских и петербургских изданиях. Во время очередной поездки в Париж знакомится с художником Амедео Модильяни. Становится членом поэтического объединения акмеистов «Цех поэтов».

© Серова М. С., 2025

1912 – выходит первый сборник стихов под названием «Вечер». Рождение сына Льва.

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

1914 – выходит второй сборник «Четки». Знакомится с Борисом Анрепом.

* * *

1917 – выходит третий сборник «Белая стая».

1918 – разводится с Николаем Гумилевым, выходит замуж за ученого-ассириолога и поэта Владимира Шилейко.

Глава 1

1921 – выходит сборник «Подорожник». Расстается с Владимиром Шилейко.

Сижу в парке, развалившись на скамейке, как на диване. На моей голове рыжий лохматый парик, я ношу желтое, грязное и изрядно потрепанное жизнью пальто, чья подкладка местами вылезла наружу. Мое лицо запачкано, как у трубочиста, закончившего свою работу по очистке трубы.

Игра в бомжиху началась; великолепная работа Светки-парикмахерши, всегда умеет замаскировать меня до неузнаваемости. Впрочем, я чувствую, как летнее солнце прогревает мою одежду, и из-за этого начинаю потеть, что не очень приятно.

1922 – выходит замуж за искусствоведа Николая Пунина.

Я чуть-чуть изменила свое положение на скамейке, чтобы тело не затекло. И в этот момент вижу лысого парня в татуировках, одетого в джинсовый жилет и штаны, местами рваные. Мой «клиент». Попался.

1925 – начинается травля Ахматовой в печати, возникает негласный запрет на печатание ее стихов, ее имя исчезает из публикаций.

Парень садится на мою скамейку, но подальше от меня; наверняка считает, что я обыкновенная неопрятная бомжара, не представляющая никакой угрозы. Прекрасно, пусть так думает. Это только на руку мне, ведь я здесь для выполнения задания.

1935 – первый арест сына Льва Гумилева (последующие аресты в 1938 и 1949 годах).

– Папаша, огоньку не найдется? – спрашиваю я, вспоминая «Бриллиантовую руку» и пытаясь имитировать голос пьяной бабы, как будто данное состояние совершенно естественно для меня.

1941 – по настоянию врачей эвакуируется сначала в Москву, затем в Чистополь, оттуда в Ташкент.

Парень поражается моему вопросу; он, похоже, вспоминает, откуда эта фраза взялась, или, возможно, его поразило, зачем бомжиха захотела курить, а не стала просить, например, деньги или еду.

Парень тем не менее вытащил зажигалку и поджег мою сигарету. Вообще я не курю, но сейчас я же играю роль, поэтому делаю вид, что мне приятно. Но в тот момент, когда я поднесла сигарету ко рту, как назло, из внутреннего кармана моего пальто на скамейку выпал смартфон, выдав мою маскировку.

1941–1944 – живет в эвакуации в Ташкенте. Пишет цикл стихов о войне. Из эвакуации Ахматова возвращается в Москву, потом в Ленинград.

Спрашивается, откуда у бомжихи смартфон? Не последней модели, конечно, но тоже недешевый.

1946 – в постановлении ЦК ВКП(б) «О журналах “Звезда” и “Ленинград”» творчество Ахматовой подвергается жесточайшей идеологической критике.

Парень увидел телефон, а вместе с ним и мое перепуганное лицо, что тоже выдало настоящую меня. Сообразительный он оказался: не стал медлить и побежал прочь. Но и я не собиралась оставаться на месте: быстро схватила телефон и помчалась на всей скорости за ним. Хорошо, что на мне не было каблуков, иначе, возможно, все пошло бы не так успешно. Хотя мысленно кляла себя и свой смартфон.

1951 – восстановление членства в Союзе советских писателей, получает дачный домик в поселке Комарово. Переносит первый инфаркт.

Парень мчался зигзагами, видимо, чтобы сбить меня с толку или утомить долгой пробежкой. Даже побежал по газону, по которому нельзя бегать, испортив несколько клумб; видно, решил, что это добавит ему шансов. Но меня-то такими фокусами не проведешь, и я гналась за ним по его же маршруту.

1963 – заканчивает «Поэму без героя», которую писала 22 года.

И вот, как удачно, парень споткнулся обо что-то и рухнул на землю. Я, не задумываясь, практически упала на него, чтобы придавить своим весом. Но он оказался тоже не лыком шит – сбросил меня, но я моментально вцепилась ему в ногу и снова повалила на землю.

1965 – выходит сборник «Бег времени». Совершает поездку в Италию, в Англию – на вручение диплома почетного доктора литературы Оксфордского университета.

Разгневанный драчунишка развернулся ко мне и достал перочинный нож.

1966, 5 марта – умирает в санатории «Подмосковье» в Домодедове.

Вот это да! Молодец, еще две статьи себе заработал: нападение на меня, частного детектива, и оказание сопротивления.

Я схватила его за запястье, прежде чем нож успел коснуться моего лица. Собрала все силы, чтобы убрать его руку подальше от меня, но, опять же, парень был крепкий и мои силы начали иссякать, а нож опасно приближаться к щеке.

1966, 10 марта – похоронена в Комарове, под Санкт-Петербургом.

– Ошибочка, дружок, – раздался голос Андрея, который как из-под земли вырос и схватил драчуна за шкирку, как кота, оттянув его от меня. Вслед за моим товарищем прибежали еще двое полицейских, схватили парня за руки и быстро надели на него наручники. Андрей помог мне подняться.

– Все хорошо? Не сильно он тебя? – спросил он, глядя на меня с беспокойством.

«Вы не можете себе представить, каким чудовищем я была в те годы, – рассказывала Ахматова Лидии Чуковской о своей юности в Одессе. – Вы знаете, в каком виде тогда барышни ездили на пляж? Корсет, сверху лиф, две юбки – одна из них крахмальная – и шелковое платье. Наденет резиновую туфельку и особую шапочку, войдет в воду, плеснет на себя – и на берег. И тут появлялось чудовище – я – в платье на голом теле, босая. Я прыгала в море и уплывала часа на два. Возвращалась, надевала платье на мокрое тело – платье от соли торчало на мне колом. И так, кудлатая, мокрая, бежала домой»{1}. Конечно, в этом прелестном облике юной Ахматовой (тогда еще Горенко) сложно разглядеть «чудовище». Скорее непокорная дикарка, отважная девочка в желтом платье из поэмы «У самого моря», отвергающая законы приличия ради свободы, почти что русалка – веселая, смелая, дерзкая. Хотя плавание считалось в то время отнюдь не женским увлечением, Ахматова плавала превосходно и гордилась своей выносливостью. «У меня и тогда уже был очень скверный характер. Мама часто посылала нас, детей, в Херсонес на базар, за арбузами и дынями. В сущности, это было рискованно: мы выходили в открытое море. И вот однажды на обратном пути дети стали настаивать, чтобы я тоже гребла. А я была очень ленива и грести не хотела. Отказалась. Они меня бранили, а потом начали смеяться надо мной – говорили друг другу: вот везем арбузы и Аню. Я обиделась. Я стала на борт и выпрыгнула в море. ‹…› Мама спросила их: “А где же Аня?” – “Выбросилась”. А я доплыла, хотя все это случилось очень далеко от берега…»{2}.

– Да, все в порядке, – ответила я, сжимая его руку. – Спасибо, что подоспел. А как ты понял? Я же даже сигнал не подала.



– Ну, у меня глаз тоже зоркий. Увидел, что ты бежишь за ним, ну, я ноги в руки и прибежал, – хитро улыбнувшись, ответил Андрей.

Ахматова в Фонтанном доме. Ленинград, 1925

Я невольно хихикнула.





В воде Ахматова чувствовала себя как рыба[69], а на суше иногда могла стать «женщиной-змеей». «Гибкость у нее была удивительная – она легко закладывала ногу за шею, касалась затылком пяток, сохраняя при всем этом строгое лицо послушницы»{3}, – вспоминала соседка Гумилевых по поместью Вера Неведомская. Похожие воспоминания и у Л. С. Ильяшенко-Панкратовой, исполнительницы роли Незнакомки в блоковском спектакле Всеволода Мейерхольда: «С Ахматовой я встречалась только в “Бродячей собаке”… Разойдясь, Ахматова показывала свой необыкновенный цирковой номер. Садилась на стул и, не касаясь ни руками, ни ногами пола, пролезала под стулом и снова садилась. Она была очень гибкой»{4}.

С недавних пор в магазинах нашего города стали появляться так называемые неуловимые воришки, как их с иронией окрестил Гарик. Это не просто какие-то мелкие хулиганы, которые крадут шоколадки или жевательные резинки с полок на кассах, когда продавцы предлагают товары по акции. Эти ребята гораздо хитрее и наглее: забирали все, что могли, – еду, одежду (в зависимости от того, какой магазин), деньги из кассы. И они успевали убежать до того, как охранники магазинов могли предпринять хоть какие-то действия. Шаги этих воришек были мастерски спланированы: в одно и то же время они грабили разные точки города Тарасова, думали, что так собьют полицию с толку или, по крайней мере, она не сможет поймать их, ведь они находятся в разных местах. Воришки были физически подготовленными – они бегали так быстро, что у обычного человека и шанса не было за ними угнаться. Перепрыгнуть через забор или скрыться в толпе для них было делом одной секунды. Именно поэтому Гарик и назвал их «неуловимыми воришками» – они были словно тени в ночи, исчезающие при каждом шорохе.

Способности своего тела Анна Андреевна однажды продемонстрировала и на знаменитой «Башне» поэта Вячеслава Иванова: «Один раз на ковре посреди собравшихся Анна Ахматова показывала свою гибкость: перегнувшись назад, она, стоя, зубами должна была схватить спичку…»{5} Там же, на «Башне», случился ее дебют как поэта. Естественно, Ахматова волновалась и (как потом вспоминал стоявший за ней в очереди на чтение поэт) от волнения дрожала коленками, так что ее длинная черная юбка приходила в движение и чуть колыхалась.

Вообще, в моем понимании, дело было суперпростецкое, впрочем, полиции понадобилась моя помощь и моего приятеля бомжа Венчика, который часто помогает мне в моих расследованиях. Полицейские же просто хотели по-быстрому дело закрыть, а мне как раз понадобились деньги.



Я проанализировала, как действуют преступники, изучила расположение магазинов, которые они грабили. Венчик, в свою очередь, рассказал, что видел, как «какой-то хмырь с татуировками» бродит около магазинов, а на следующий день эти же магазины грабят. Видимо, он обследовал объект, заранее готовясь к налету. И вот именно этого «хмыря» – одного из «неуловимых воришек» и их главаря – нам удалось поймать.

Ахматова. Царское Село, 1916

Я обратилась к Светке-парикмахерше, она с помощью своих чудесных навыков замаскировала меня под бомжиху; я думала, что этот образ вызовет меньше всего подозрений. В парке я терпеливо ждала, когда наш главарь появится. Изначально у нас был следующий план: надеть на него наручники, как только он зажжет мне сигарету, но, увы, мой смартфон подвел меня в самый неподходящий момент. Поэтому наш план немного изменился…



Так или иначе охота на «неуловимых воришек» успешно завершена. Я чувствовала, как адреналин все еще бурлит в венах после небольшой драки с главарем воришек, а вместе с тем и удовлетворение от проделанной работы.

– Танюха, что бы мы без тебя делали… – похвалил меня подполковник Владимир Кирьянов, а затем добавил строго, припоминая драку: – Но в тысячный раз говорю, прекрати рисковать.

Я, вздыхая, ответила:

Ахматова предпочитала юбки, подчеркивающие ее стройную фигуру, длинные, до щиколоток, и такие узкие, что приходилось поднимать ткань почти до колен, чтобы сесть в экипаж. Этот остро модный фасон был разработан Полем Пуаре – легендарным французским кутюрье, освободившим женщин от оков корсета, но сковавшим им шаг по модной прихоти самих же француженок. Узкую юбку Пуаре придумал для актрисы Сесиль Сорель, роль которой предполагала статичное пребывание на сцене рядом с колонной. Начало века – время, когда во многом именно сцена задавала все модные тенденции. Неудивительно, что необычный фасон тут же приглянулся парижанкам своей элегантностью и стал очень популярным, несмотря на все неудобства. В подобной юбке можно было ходить, только семеня маленькими шажками, будто бы прихрамывая.

– Откуда же я знала, что у него ножик? То, что он вор, – ладно, но с ножом…



Воришки же ни на кого не нападали, только грабили, а про наличие у них оружия я не подумала.

Ахматова в Фонтанном доме. 1920-е

– Ты как будто в первый раз преступников ловишь, – по-отцовски съехидничал мой друг. – Забыла, на что они могут быть способны?



В ответ сказать ничего не могла, Кирьянов был прав. Меня действительно подвела моя невнимательность и мой неудачно выпавший из пальто смартфон. Тем не менее я смогла помочь своим товарищам, и это, пожалуй, было самым важным.



Во время свадебного путешествия в Париж Ахматова отмечает тенденцию на так называемые хромающие юбки: «Женщины с переменным успехом пытались носить то штаны (jupes-culottes), то почти пеленали ноги (jupes-entravees)»{6}. Анна Андреевна запечатлена в подобной юбке на рисунке Анны Зельмановой 1913 года. В родовом имении Гумилевых Слепнево Анну Андреевну даже не признали, подумали, что «хранцуженка» приехала. Соседка Гумилевых вспоминала: «Ходит то в темном ситцевом платье вроде сарафана, то в экстравагантных парижских туалетах (тогда носили узкие юбки с разрезом)»{7}. Эта самая юбка стала важной приметой ее поэтического гардероба:

Приехала я к Светке-парикмахерше, чтобы вернуть костюм и парик.

– Света, твоя маскировка, как всегда, помогла. – Я вручила ей пакет с одеждой. – Вот, возвращаю, все в целости, только… – начала я стыдливо.

Все мы бражники здесь, блудницы,Как невесело вместе нам!На стенах цветы и птицыТомятся по облакам.Ты куришь чёрную трубку,Так странен дымок над ней.Я надела узкую юбку,Чтоб казаться ещё стройней.Навсегда забиты окошки:Что там, изморозь иль гроза?На глаза осторожной кошкиПохожи твои глаза.О, как сердце моё тоскует!Не смертного ль часа жду?А та, что сейчас танцует,Непременно будет в аду.

– Испачкано? Да, я вижу, – вздохнула Светка, разглядывая пальто. Ее глаза стали более сосредоточенными, когда она заметила, что рукав на уровне плеча порвался.

«Вот, блин», – подумала я. Невольно почувствовала легкое смущение, хотя знала, что она поймет.

Так описывается вечер в знаменитом кабаре «Бродячая собака». Юбку запомнили многие, Ахматова даже однажды пожаловалась Блоку: «Когда я читаю “Я надела узкую юбку”, – смеются». Он ответил: «Когда я читаю “И пьяницы с глазами кроликов”, – тоже смеются»{8}. Почему смеялись, нам с позиции сегодняшнего дня непонятно, но тогда такие повседневные вещи в стихах были нечастыми гостями. Эту особенность поэта – превращать быт в поэзию – точно подметил Корней Чуковский, не забыв о еще одной легендарной детали поэтического гардероба Ахматовой:

Светка посмотрела на меня с подозрением, как мать на ребенка, который совершил какое-то хулиганство.

Ее творчество вещное, доверху наполнено вещами. Ее вещи – самые обыкновенные, не аллегории, не символы: юбка, муфта, перо на шляпе, зонтик, колодец, мельница. Но эти простые, обыкновенные вещи становятся у нее незабвенными, потому что она подчиняет их лирике. Вся Россия запомнила ту перчатку, о которой говорит у Ахматовой отвергнутая женщина, уходя от того, кто оттолкнул ее:
Так беспомощно грудь холодела,Но шаги мои были легки.Я на правую руку наделаПерчатку с левой руки{9}.

– Опять в драку полезла? – спросила она с легким упреком, но и с долей юмора.

В мемуарах Ирины Одоевцевой описан забавный эпизод, подтверждающий то, насколько ахматовская перчатка глубоко запала в сердце ее читательницам. Однажды слушательница курса Гумилева[70] «самоуверенно продекламировала:

Я туфлю с левой ногиНа правую ногу надела.

– Что значит «опять»? – переспросила я. – Я как бы детектив, преступников ловлю. Иногда рискую, и без драк не получается. Могу заплатить за ущерб… – произнесла я последнюю фразу виновато, чувствуя, что ее недовольство, хоть и шутливое, было вполне оправданным. Она прекрасно знает, что из себя представляет моя работа, поэтому и беспокоится за меня, как подполковник Кирьянов.

– Да ладно. – Улыбаясь, Светка махнула рукой. – Все равно это костюм бомжихи. Чем грязнее и неряшливее, тем правдоподобнее он смотрится, – сказала она, и я не смогла сдержать улыбку в ответ.

– Ну и как? – прервал ее Гумилев. – Так и доковыляли домой? Или переобулись в ближайшей подворотне?»{10} Он называл всех таких неудачных подражательниц Ахматовой «подахматовками». В романе Владимира Набокова «Пнин» есть довольно злая пародия на эпигонов Ахматовой с их любовью к вещным деталям и образу «полумонахини-полублудницы»[71]:

Хотя Светка серьезно относилась к своему делу, она всегда могла найти повод пошутить. Тем не менее я ей заплатила за порванный рукав.

Вернувшись домой, я приняла душ, стараясь смыть не только пот, но и перенапряжение последних часов. Как сказала бы моя бабушка: «Не пристало девушке пахнуть по́том».

Я надела тёмное платье,И монашенки я скромней;Из слоновой кости распятьеНад холодной постелью моей.Но огни небывалых оргийПрожигают мое забытьё,И шепчу я имя Георгий –Золотое имя твоё!

Я внимательно посмотрела на свое отражение в зеркале и заметила, что ободрала кожу от локтя до запястья.

И как это я так умудрилась, находясь в пальто?

Ахматова. Рисунок Зельмановой, 1913

Впрочем, во время борьбы не обращаешь внимания на такие мелочи.

Закончив манипуляции с обработкой ранки, вышла на улицу к своей машине. Невольно я улыбнулась, ведь впереди меня ждал мой маленький ритуал – посещение кафе-кондитерской.





Итак, предметы гардероба в стихах становятся важными атрибутами авторской мифологии Ахматовой, где все неслучайно, все значимо. Помимо хрестоматийных узкой юбки и перчатки стоит, пожалуй, добавить в этот поэтический гардероб вуаль из еще одного очень известного текста:

«Сладкое волшебство» было небольшим зданием – одноэтажный домик, на фасаде которого ярко выделялась большая розовая надпись, привлекающая внимание, а светильник в форме капкейка на конце вывески добавлял особого очарования этому заведению (помню, когда-то здесь располагался «Макдоналдс»). На стеклах витрин были нарисованы большие звезды нежно-розовой краской и блестящие линии золотой; заведение как будто говорило: «Вас тут ждет праздник».

Внутри «Сладкого волшебства» царила уютная обстановка. Помимо обычных столиков и стульев, здесь также находились отдельные места с мягкими диванами, где можно было расслабиться в компании друзей, семьи или просто отдохнуть от суеты жизни. Все было устроено так, чтобы каждый гость чувствовал себя комфортно и беззаботно, как дома.

Сжала руки под тёмной вуалью…«Отчего ты сегодня бледна?»– Оттого, что я терпкой печальюНапоила его допьяна.Как забуду? Он вышел, шатаясь,Искривился мучительно рот…Я сбежала, перил не касаясь,Я бежала за ним до ворот.Задыхаясь, я крикнула: «ШуткаВсё, что было. Уйдёшь, я умру».Улыбнулся спокойно и жуткоИ сказал мне: «Не стой на ветру».

«Сладкое волшебство» покажется настоящим раем для детей и сладкоежек; десертов в этом заведении множество и все разных видов: пирожки с различной начинкой, шоколад и конфеты ручной работы, пончики, донаты, капкейки, маффины и, конечно же, великолепные торты, которые могли бы украсить любой праздник. И каждый десерт здесь со своей изюминкой, оригинальной формой и уникальным вкусом. Капкейки с нежным кремом и разноцветной посыпкой, торт-медовик, украшенный черникой сверху, шоколадный мусс в форме языка пламени… Так манят к себе: «Ну, съешь меня», что невозможно устоять.

«Сладкое волшебство» было не просто кондитерской, а настоящим уголком счастья, где каждый мог найти что-то особенное для себя и куда хотелось возвращаться снова и снова, чтобы снова испытать ту радость, которую дарит сладкое волшебство (без каламбура). Словно шоколадная фабрика Вилли Вонки.

Загадка этого текста заключается в том, о какой вуали идет речь. Полупрозрачная ли эта ткань, обнимающая стан? Или все же довольно длинная вуалетка на шляпке, как у Блока в «Незнакомке», названная именно вуалью?

Я сама с недавних пор стала частой клиенткой «Сладкого волшебства». В кафе можно было сделать заказ и на месте съесть, расположившись на диванчике, а можно и курьера попросить привезти к себе домой. Услугами курьера я попользовалась раза три, потом решила посетить саму кондитерскую – она оказалась недалеко от моей квартиры, если ехать на машине, – и была восхищена самим кафе и тамошними изделиями. Решила, что буду сюда приходить после всех своих расследований, баловать себя. Или заказывать себе что-нибудь у них, если совсем будет лень приходить.



…И странной близостью закованный,Смотрю за тёмную вуаль,И вижу берег очарованныйИ очарованную даль.А. БЛОК. НЕЗНАКОМКА (1906)

И вот рядом со мной любимый молотый кофе, чей аромат расслабляет меня и даже наполняет новыми силами, и два клубничных капкейка, мягких и сладких. Моя награда за сегодняшнюю поимку преступника; думаю, что я заслужила. Сижу у окна кафе, лучи летнего солнца проникают сквозь стекло, а по ту сторону окна вижу, как люди спешат по своим делам: у кого-то работа или встреча, кому-то детей надо из школы или детского сада забрать. Жизнь течет в Тарасове, все как обычно.

Кстати о шляпках: они были излюбленным аксессуаром Анны Андреевны. Следуя моде начала века, Ахматова могла появиться в цветах и перьях. «На ней было белое платье и белая широкополая соломенная шляпа с большим белым страусовым пером – это перо ей привез только что вернувшийся тогда из Абиссинии ее муж – поэт Н. С. Гумилев»{11}, – вспоминала Надежда Чулкова. Возможно, это то самое перо, которое «задело о верх экипажа…» в стихотворении «Прогулка» (1913). Вот как писал Виктор Шкловский о творчестве Ахматовой: «Она восстанавливала конкретный жест любви, ее женщина в стихах имела перья на шляпе, и перья задевали о верх экипажа. В те времена появились автомобили, а автомобили имели специальное возвышение для дамских перьев»{12}.

Настроение у меня прекрасное, чувствую себя расслабленной, как после массажа. С удовольствием вдыхаю аромат любимого кофе, а легкая негромкая музыка в кафе ласкает слух.

Правду говорил Венчик: маленькие удовольствия делают нашу жизнь радостнее и приятнее.

О том же пере упоминает Марина Цветаева: «Ахматова пишет о себе – о вечном. И Ахматова, не написав ни одной отвлеченно-общественной строчки, глубже всего – через описание пера на шляпе – передаст потомкам свой век»{13}. Искусствовед Екатерина Кардовская вспоминала у юной Ахматовой «шляпу из бронзовой соломки, украшенную черными бархатными ромашками»{14}. Об эпохе 1910-х Анна Андреевна говорила: «Это было тогда, когда я заказывала себе шляпы»{15}. Позднее Ахматова предпочитала простые фасоны шляпок, например клош[72]. На одном из сохранившихся фото Анна Андреевна позирует в такой шляпке с опущенной вуалью. Стихотворения Ахматовой часто становятся ее зеркалами, в которые она пристально вглядывается, в которых отражается в разных своих образах, в меняющихся нарядах в зависимости от периодов творчества.

– Еще капкейк? Или маффин в этот раз? – спросила меня Соня Кривошеина, хозяйка кондитерской «Сладкое волшебство».

– Спасибо, Сонь, – улыбнулась я ей и указала на капкейки на своей тарелке: – Но я еще с этими не расправилась. Поэтому попозже, может быть.



Соня вдруг насупилась, словно увидела во мне что-то странное. Прежде чем я успела спросить, в чем дело, она указала пальцем на то место, где я ободрала кожу.

– А это что за боевые ранения?

Ахматова. Ленинград, 1924

– Да так, при задержании одного ворюги поцапалась с ним, вот и результат, – махнула я рукой.



Соня неодобрительно слегка покачала головой.

Посмотрим на ее автопортрет в стихах 1913 года:

– Знаешь, мне порой кажется, ты сильно рискуешь на своей работе… И еще ешь, как воробушек, нехорошо, – сказала мне Соня, слегка покачав головой, словно укоряя.

– Ну, я… – начала я и запнулась.

На шее мелких чёток ряд,В широкой муфте руки прячу,Глаза рассеянно глядятИ больше никогда не плачут.И кажется лицо бледнейОт лиловеющего шёлка,Почти доходит до бровейМоя незавитая чёлка.И непохожа на полётПоходка медленная эта,Как будто под ногами плот,А не квадратики паркета.А бледный рот слегка разжат,Неровно трудное дыханье,И на груди моей дрожатЦветы небывшего свиданья.

Дело в том, что у Сони, судя по ее внешности, вторая степень ожирения или она близка к этому. Как бы намекнуть ей, что у нас с ней разные фигуры, и при этом не обидеть ее?

Впервые это стихотворение было опубликовано еще в 1914 году с заголовком «Дама в лиловом», от которого Ахматова в 1921 году, при второй публикации, отказалась – после революции название безнадежно устарело. Лиловый был одним из ключевых цветов эпохи модерна. В Серебряном веке этот цвет обожали, его называли еще сиреневый, фиалковый, гелиотроповый, аметистовый. Этот цвет считался цветом тайны и был цветом Врубеля, цветом Блока (в статье Андрея Белого об Александре Блоке, которая всего-то 15 страниц, 60 с лишним раз упоминается лиловый).

– Как ты сама заметила, я все-таки на страже порядка, преступников ловить надо, иногда они имеют наглость убегать от меня, и делают они это быстро, – сказала я почти скороговоркой, при этом вспоминая «неуловимого воришку» и свой промах со смартфоном.

– Да вы там на вашей работе наверняка есть не успеваете, – хихикнула Соня и пошла к другим столикам, а я выдохнула: боялась, что она спросит меня, не намекнула ли я сейчас на ее фигуру, но нет, обошлось.



Мы с Соней подружились с недавних пор, поэтому она была в курсе, что я частный детектив; когда я об этом ей рассказала исключительно в личной беседе (к тому же она сама поинтересовалась, кем я работаю), она была приятно удивлена и даже восхищена. Откровенно говоря, я не ожидала, что Соня отреагирует именно так. Обычно когда люди узнают о моей профессии, они настораживаются, словно я пришла с намерением арестовать их или раскрыть какие-то их секреты, которые им не хотелось бы раскрывать. Бывают и такие случаи, когда люди начинают смеяться, не веря, что я правда детектив, пока не показываю им свое удостоверение. К сожалению, стереотип о том, что привлекательные блондинки часто бывают глупенькими, до сих пор жив и процветает. Увы. Я надеюсь, что когда-нибудь люди начнут видеть личность, а не следовать глупым стереотипам. Соня восхитилась моими детективными скиллами, даже в шутку окрестила меня «мисс Шерлок Холмс». Не в первый раз меня так называют, но мне нравится. Почтенно звучит.

Ахматова и Кузьмина-Караваева. Италия, 1912



Я стала есть свои капкейки, наслаждаясь тающим клубничным вкусом во рту; их сладость контрастировала с горьким кофе.

Не только из-за своей популярности этот цвет появляется в стихотворении. Ахматова действительно любила лиловый, он был ей к лицу, как отмечали современницы. Например, Лидия Чуковская, близкая подруга Ахматовой в 1950-е годы, упоминает об этом, рассказывая историю одного подарка:

– Ты талантище, Сонь! За твои вкусняшки можно и душу продать. А шоколадный блинный торт, приготовленный твоими руками, – мое любимое блюдо, – похвалила я, а Соня добродушно засмеялась.

Анна Андреевна показала мне два шарфа, подарок от Саломеи Андрониковой, оба – ослепительной красы. Даже и представить себе невозможно, что где-то простые смертные носят такие вещи. Один пестроватый, другой лиловый.
– Я уже подарила оба, – сказала Анна Андреевна. – Мне не надо.
– Ну почему же, Анна Андреевна! Вам лиловое особенно к лицу.
– Нет. Не надо. Вы помните? Испанской королеве прислали однажды из Голландии в подарок сундук с дивными чулками. Ее министр не принял их: «У королевы испанской нет ног»{16}.


– С него-то мой бизнес и начался, – сказала она. – Я же его в основном готовила, и именно благодаря ему все и закрутилось. Затем я начала экспериментировать с другими изделиями: пирожными, печеньем, капкейками… Вдохновение приходило, когда я видела, как люди радуются моим угощениям. – Она слегка улыбнулась, но при этом отвела глаза в сторону. – А когда я поняла, что спрос на мои сладости растет, решила открыть свое дело. Знаешь, я всегда скептично относилась к тому, что свое увлечение можно превратить в бизнес, потому что все-таки одно дело, когда делаешь для себя, в удовольствие, а другое – когда для других людей, причем незнакомых, и запросы заодно вырастут. Можно так и возненавидеть свое хобби. Но не в моем случае. – Она гордо указала рукой на свое кафе-кондитерскую: – Вот, появилось это место, а потом и мои коллеги.

Этот эпизод свидетельствует о том, как Ахматова любила раздаривать и передаривать вещи[73]. И особенно любопытно, что она косвенно сравнивала себя именно с королевой. Та же Лидия Чуковская пишет о любимом домашнем халате Ахматовой, он был как раз лилового цвета – и такой пышный, торжественный, что в доме именовался «рясой». «Она в своем лиловом халате с широкими рукавами; поднимет руки, ну, просто, чтобы прическу поправить, а впечатление такое, будто она воздела их к небу: то ли тебя благословляет, то ли молится»{17}. В тексте стихотворения лиловый, а точнее «лиловеющий» (причастие с семантикой цвета как будто бы дает оттенок в движении), оттеняет белизну героини. Причем эпитет «бледный», повторяется дважды.

Когда она упомянула о коллегах, я поняла, что она говорила о четырех поварах, десяти курьерах и трех продавцах, которые трудились в ее кондитерской. Соня всегда относилась к ним с добротой и заботой, словно была для них не только начальником, но и мамой, старшей сестрой или любимым учителем. Даже когда они допускали ошибки (а я пару раз становилась свидетелем таких сцен), я никогда не видела, чтобы Соня ругалась или теряла самообладание. Или она мастерски умела скрыть раздражение и сохранять спокойствие. Возможно, как клиент, я просто не могла заметить ее негативных эмоций. В конце концов, я приходила сюда, чтобы расслабиться и насладиться едой и здешней атмосферой, и мои детективные скиллы сами собой отключались.

Бледность, как и лиловый цвет, тоже характерная примета эпохи декаданса. Стало модно пудриться, до этого макияж считался приметой падших женщин или актрис. Пудры не жалели, так что лицо становилось болезненно бледным. Иногда для пущей белизны в пудру добавляли свинец и мышьяк. Такая красота упадка, декаданса, болезненной худобы ценилась[74].

– Теперь от клиентов отбоя нет, – хихикнула Соня, потирая руки от удовольствия. – Но, к счастью, я не одна готовлю. Хотя пища, приготовленная разными руками, всегда на вкус разная, уж я-то знаю. Каждому повару удается вложить что-то свое, какую-то изюминку в каждую порцию, частичку души.

– Но рецепты-то кто придумал? Ты! – весело заметила я, с прищуром глядя на нее.

Некоторые даже капали в глаза белладонну, чтобы зрачок расширялся и глаз лихорадочно блестел. Женщины рисовали себе румянец. Обычно румянец у нас ассоциируется со здоровьем. Но представьте себе этот румянец на фоне общего томного и изможденного вида барышни. У вас получится образ прямо противоположный здоровью – образ романтичного страдания и красивого увядания. Такой яркий румянец ассоциировался с чахоткой, когда щеки горят на бледном лице. Кстати, сестра Ахматовой умерла от туберкулеза, и сама Анна Андреевна долгое время считала, что ее ждет та же участь и жить ей совсем недолго. Она вспоминала: «В десятых годах однажды у Сологуба – или устроен Сологубом? – был вечер в пользу ссыльных большевиков. ‹…› И я участвовала. Я была в белом платье с большими воланами, с широким стоячим воротником и в страшном туберкулезе»{18}.

Соня с гордостью подняла подбородок и с легкой усмешкой ответила:

– Ну да! Но и ребята мои тоже предлагают что-то свое, а я записываю.

Что касается косметики, Ахматова красилась, причем в пожилом возрасте тоже, что почему-то не одобряла Лидия Чуковская: «Я таких зрелищ не люблю. Многим и многим косметика к лицу, но не Анне Андреевне»{19}. Любопытно, имела ли в виду Ахматова силу макияжа, произнеся свое знаменитое: «Я всю жизнь могла выглядеть по желанию: от красавицы до урода»? Или дело тут вовсе не в косметике, а в ее тайных чарах как женщины и как поэта? Это волшебное свойство – преображаться на глазах – вспоминает Надежда Мандельштам: «Я говорю: “Ануш, там идут к нам”, а она спросит: “Что, уже пора хорошеть?” И тут же – по заказу – хорошеет»{20}. Иногда «хорошеть» помогал искусно выстроенный свет: «Это Александр Николаевич, – сказала Анна Андреевна, – накинем на лампу абажур. Я сегодня не в авантаже»{21}.

Вот что делает ее изделия уникальными и заставляет людей приходить в «Сладкое волшебство» снова и снова.

Вернемся к тексту стихотворения. Приведенные выше портретные характеристики могут быть отнесены к любой женщине. Но есть сугубо ахматовские – челка и четки[75]. У Ахматовой, как и у Цветаевой, челка становится характерной приметой облика: «…Матиссовские краски, ренуаровская челка, черные волосы делали ее похожей на японку. ‹…› …Мы жили так серо, а облик Анны Ахматовой был так необычен, что рождал какие-то неопределенные воспоминания и ложные ассоциации»{22}, – вспоминала литературовед Эмма Герштейн. Челка появляется еще в одном тексте Ахматовой – «Рисунок на книге стихов» – в 1958 году:

От «Сладкого волшебства» и его угощений веяло семейным теплом, радостью и счастьем. Неудивительно, что люди сюда толпами приходили, а рейтинг «Сладкого волшебства» в «Яндекс. Картах» был настолько высоким. Я даже стала мысленно составлять список угощений, которые хотела бы заказать на свой день рождения, хотя до него еще далеко. И, кстати, мои коллеги из полиции – Кирьянов, Андрей и Гарик – тоже очень заинтересовались «Сладким волшебством», особенно дети подполковника, которые явно были в восторге от сладостей.

Соня как человек замечательная: вежливая, добрая и всегда светящаяся хохотушка, с которой приятно общаться; она могла заставить любого улыбнуться. Настоящая добрая фея, которая создает изумительные кулинарные изделия; видимо, поэтому кондитерская называется «Сладкое волшебство»: все угощения в этом заведении волшебные и вкусные.

Он не траурный, он не мрачный,Он почти как сквозной дымок,Полуброшенной новобрачнойЧёрно-белый лёгкий венок.А под ним тот профиль горбатый,И парижской чёлки атлас,И зелёный, продолговатый,Очень зорко видящий глаз.

Речь идет о книге «Вечер» (1912) и о рисунке Амедео Модильяни, Ахматова знакомится с художником в Париже. «Полуброшенная новобрачная», покинутая Гумилевым, отправившимся в заветную Африку, она гуляет под луной с итальянским художником и позирует ему. Вернувшись в Россию, Ахматова хотела разместить один из 16 рисунков Модильяни на обложке сборника, но, будучи замужем, не могла этого сделать.

Однако у веселой и смеющейся владелицы кондитерской печальная история. Соня была замужем, у нее есть ребенок, но она, к сожалению, в разводе. Я часто слышала, как она с теплотой говорит о дочке, с которой очень ждет встречи. А поскольку Соня работает по восемь часов в день (в том числе и на выходных) – то есть вся сосредоточена на работе, – значит, дома ее никто не ждет и ее дочка живет с отцом.



Ахматова. Рисунок Модильяни, 1911

В глубине души я считала такую ситуацию странной. Даже несправедливой и трагичной. Детей с матерями в основном разлучают, если они наркоманки, садистки, алкоголички или сумасшедшие. Соня ни под одну из этих категорий не подходила. Это я как детектив могла сказать; здесь мои детективные скиллы включались: у сумасшедших или садистов не бывает такого колоссального терпения при работе с клиентами, к тому же в кафе-кондитерскую всегда приходят родители с детьми, и Соня была только рада им; запаха алкоголя от нее не исходило, и не было намеков, что она лечилась от алкоголизма; про наркоманию вообще молчу, наркоманы – ребята, к сожалению, конченые, без иглы и экстаза они долго не протянут.



Или же я все-таки что-то не замечаю…

Пусть сама Ахматова называет свою челку «парижской», у Модильяни она, видимо, рождала другие ассоциации – с Древним Египтом.

Из очерка Ахматовой «Амедео Модильяни»:

В любом случае это не мое дело. Пока. Соня не жалуется, и, возможно, все в порядке.

Но с недавних пор меня терзало неприятное чувство от моего бездействия – ведь я могла хотя бы спросить ее о ее жизни, о том, как она справляется со всем этим.

В это время Модильяни бредил Египтом[76]. Он водил меня в Лувр смотреть египетский отдел, уверял, что все остальное (tout le reste) недостойно внимания. Рисовал мою голову в убранстве египетских цариц и танцовщиц и казался совершенно захвачен великим искусством Египта. Очевидно, Египет был его последним увлечением. Уже очень скоро он становится столь самобытным, что ничего не хочется вспоминать, глядя на его холсты. Теперь этот период Модильяни называют Période négre [негритянский период]. Он говорил: “Les bijoux doivent être sauvages [украшения должны быть дикарскими]” (по поводу моих африканских бус) и рисовал меня в них.
‹…› По поводу Венеры Милосской говорил, что прекрасно сложенные женщины, которых стоит лепить и писать, всегда кажутся неуклюжими в платьях{23}.


Я закончила есть капкейки, забрала стаканчик с кофе с собой и направилась к выходу. На прощание Соня сказала мне:

Это явно относилось и к Анне Андреевне, ее портретные рисунки были выполнены художником в жанре ню. «Рисовал он меня не с натуры, а у себя дома, – эти рисунки дарил мне. Их было шестнадцать. ‹…› Они погибли в царскосельском доме в первые годы Революции. Уцелел тот, в котором меньше, чем в остальных, предчувствуются его будущие “ню”»{24}.

– Надеюсь еще раз увидеть тебя в нашем заведении.

– До скорого, Сонь! – улыбнулась я в ответ, и мои волнения о Сониной жизни отмелись.

Именно этому рисунку посвятил свой очерк друг Ахматовой искусствовед Николай Харджиев – «О рисунке А. Модильяни», где приводит любопытную версию еще одного источника вдохновения художника: «Перед нами не изображение Анны Андреевны Гумилевой 1911 года, но “ахроничный” образ поэта, прислушивающегося к своему внутреннему голосу. Так дремлет мраморная “Ночь” на флорентийском саркофаге (Микеланджело). Она дремлет, но это полусон ясновидящей»{25}.

Вернувшись в свою уютную квартирку, я устроилась на диване, весь вечер провела в просмотре своего любимого сериала, пока не почувствовала, как глаза медленно слипаются, унося меня в мир сладких снов.



Ахматова в позе сфинкса во дворе Фонтанного дома у павильона Кваренги. Ленинград, 1925



Глава 2

Ахматова завершает автопортрет образом «очень зорко видящего глаза», продолговатого, как на изображениях древних египтян. В набросках либретто трагического балета по первой части «Поэме без героя» – «Маскарад. Новогодняя чертовня» – Анна Андреевна вновь вспомнит о своем «египетском» облике в рисунках Модильяни: «…На этом маскараде были “все”. ‹…› Себя я не вижу, но я, наверно, где-то спряталась, если я не эта Нефертити работы Модильяни. Вот такой он множество раз изображал меня в египетском головном уборе в 1911 г. Листы пожрало пламя, а сон вернул мне сейчас один из них»{26}.

Три дня подряд без происшествий и без следствий. Думала, заскучаю без дела, начну, как Шерлок Холмс, стрелять из пистолета по стенам, но нет, насладилась простой беспроблемной жизнью. Приятно же не думать об убийцах, ворах или бандитах, а жить обычной жизнью, наслаждаясь малейшими радостями повседневности. Время обеда прошло, я стала задумываться, куда бы сходить на досуге. Может, в кино? Или на выставку? Начала на ноутбуке пролистывать «Яндекс. Афишу», чтобы найти что-нибудь интересное, но неожиданно на телефон пришло сообщение.



Невольно подумала про Кирьянова – неужели опять придется ловить каких-нибудь воришек или расследовать убийство?

Ахматова. Рисунок Модильяни, 1911

Спасибо, обломал весь кайф…

Но когда я взглянула на экран телефона, то была, мягко говоря, в шоке.



Сообщение пришло от Сони. «таня помоги», – гласило оно.

Эти рисунки Модильяни стали всеобщим достоянием гораздо позже, чем были созданы, и до сих пор не так широко известны, как хотелось бы. Безусловно, самый популярный живописный облик Ахматовой принадлежит кисти Натана Альтмана. Сочетание острых углов и контрастных желтого с синим произвело фурор. Вспоминали, что многие современники не знали стихов Ахматовой, но когда та входила в зал, все сидели, затаив дыхание, – перед ними была ожившая знаменитая картина. Об этом портрете Николай Гумилев писал так:

Вот тебе и здрасьте…

Лишь чёрный бархат, на которомЗабыт сияющий алмаз,Сумею я сравнить со взоромЕё почти поющих глаз.Её фарфоровое телоТомит неясной белизной,Как лепесток сирени белойПод умирающей луной.Пусть руки нежно-восковые,Но кровь в них так же горяча,Как перед образом Марии,Неугасимая свеча.И вся она легка, как птицаОсенней ясною порой,Уже готовая проститьсяС печальной северной страной.Н. ГУМИЛЕВ. ПОРТРЕТ (1917)

Обычно Соня всегда пишет грамотно и без ошибок, а тут все маленькими буквами, будто она была в панике и писала второпях.

И, похоже, попала в бедственное положение.

Ахматова писала: «В дни выхода “Четок” нас пригласила к себе изд<ательни>ца “Сев<ерных> зап<исок>” эсерка Чацкина. (Я была в том синем платье, в кот<ором> меня изобразил Альтман)»{27}. Но Анна Андреевна одевалась столь ярко, не только позируя для картины, она могла появиться в подобном наряде и в глуши Слепнева[77]: «Она была одета в желтое с блестками платье или в синюю кофту и юбку. Держалась очень уединенно и часто гуляла в парке с маленькой черной собачкой Молькой», – вспоминала жительница деревни Ахматову 1912 года.

Инстинктивно мне хотелось сразу позвонить ей, но потом подумала, что в такой ситуации мой звонок может только ухудшить положение. Хотя внутри меня нарастала паника и страх.

Поэт Георгий Иванов так запомнил ее облик: «Худая, очень высокая смуглая дама в ярко-голубом не к лицу платье»{28}. Много позже в стихотворении 1962 года Иосиф Бродский упомянет синий цвет:

Что же могло произойти у Сони? Кому понадобилась добрая и безобидная хозяйка кафе-кондитерской? Блин, неужели кто-то вроде «неуловимых воришек» совершил налет на ее заведение?

Так, спокойствие, паника нам не поможет. Я хлопнула себя по щекам несколько раз, заставляя собраться с мыслями. Быстро допила остатки кофе, вылезла из домашней одежды в уличную, схватила сумку и удостоверение и, не раздумывая, побежала вниз по лестнице. Забыла совсем про лифт, на эмоциях три этажа пробежала.

…Но на Марсовое поле дотемнаВы придёте одинёшенька-одна,В синем платье, как бывало уж не раз,Но навечно без поклонников, без нас.И. БРОДСКИЙ. А. А. АХМАТОВОЙ (1962)

Я села в машину и, не теряя ни минуты, поехала к ее кафе. Хоть я и приказала себе успокоиться, мой мозг прокручивал варианты событий, которые могли произойти. Возможно, кто-то пытался ограбить ее заведение? Или еще хуже – поджечь? Или она и ее сотрудники оказались в опасной ситуации? Или, может быть, нашелся какой-то неадекватный гражданин из клиентов?

Сама Анна Андреевна вспоминала: «Из дома первого мужа, из Царского Села, пришла сюда (в Фонтанный дом), имея только два платья: голубое и желтое»{29}.

Без паники. Успокойся же. Ты детектив или нет?!



Я ускорила движение, стараясь не думать о плохом, но сердце колотилось все быстрее. Глубоко вдохнула-выдохнула, пытаясь успокоить свои нервы.

Ахматова с Елизаветой Кузьминой-Караваевой, Дмитрием Пиленко, Марией Кузьминой-Караваевой. Слепнево, 1911





Когда я приехала к «Сладкому волшебству», паника вновь ко мне вернулась. Вывеска заведения была отключена, а на двери висела табличка «Закрыто», хотя кафе-кондитерская в это время еще должно было работать.

В синем платье Ахматова позировала и Юрию Анненкову. «Печальная красавица, казавшаяся скромной отшельницей, наряженной в модное платье светской прелестницы!»{30} – так художник запомнил свое впечатление от ее облика. О том, что модное платье в действительности было синим, мы узнаем только благодаря воспоминаниям – на цветной версии портрета (их было два – один выполнен пером, второй – гуашью) платье черное. В 1965 году художник и поэт случайно встретились в Оксфорде, где Ахматовой вручали докторскую мантию. Юрий Анненков напишет: «Меня чрезвычайно тронуло, что Ахматова вспомнила даже о том, как в 1921 году она позировала мне в моей квартире, сказав, что это происходило в яркий солнечный июльский день и что она была одета в очень красивое синее шелковое платье»{31}. Видимо, Анненков посчитал, что черный цвет будет придавать портрету бóльшую выразительность, подчеркнет одухотворенно-скорбное выражение лица, сделает образ строже. В 1921 году расстреляли Гумилева, черное платье в данном контексте становится знаком траура. Большинство современников вспоминают Ахматову именно в черном.

Я подошла к стеклянной двери, чтобы посмотреть, есть ли кто внутри. Была одна девушка, ходила нервно из стороны в сторону… Я узнала ее – Юля, продавец, обслуживает персонал и упаковывает угощения для самовывоза.

Запечатленное на портрете Анненкова украшение в волосах Ахматовой есть не что иное, как гребень. Этот аксессуар стал особенно популярным в эпоху модерна, когда в моду входят пышные прически, нередко с использованием шиньона.

Я постучалась, чтобы привлечь ее внимание. Юля, узнав меня, тотчас бросилась открывать мне дверь.

О гребне с картины не раз упоминает Лидия Чуковская: «В шкатулке лежал гребень – тот, знаменитый, с анненковского портрета, который был на ней, когда она читала стихи памяти Блока и я видела ее в первый раз»{32}.

– О, Таня! Как хорошо, что вы здесь! – Перепуганная девушка едва не бросилась мне в объятия; она была одной из немногих в «Сладком волшебстве», кто знал, кем я работаю.

«Она какая-то торжественная, тихая, аккуратно причесанная, с челкой и даже со знаменитым своим гребнем в волосах. Но торчит он как-то криво.

– Юль-Юль, – я утешительно погладила ее по спине. – Что тут случилось? Мне Соня написала, что ей помощь нужна.

– Это мне Вовка[78] так заколол, – сказала она, проследив мой взгляд и вынимая из волос гребень»{33}.

– О, Таня, это было ужасно! – Юля захныкала, словно потерявшаяся маленькая девочка. – Недавно сюда полиция пришла и арестовала Софью! Хорошо хоть клиентов не было в это время! Страшно подумать, что было бы, если бы они стали свидетелями этой сцены. В наше кафе совсем бы перестали приходить! Ой, мамочки!

Дома Анна Андреевна предпочитала ходить с распущенными волосами. Точнее, не ходить, а лежать бóльшую часть времени. Это отмечает Лидия Чуковская в своих мемуарах: «Опять халат, диван, скомканное одеяло, спутанные, нечесаные волосы. Трудно поверить, что какие-нибудь два дня назад она была так моложава, нарядна, победительна»{34}. Или: «Лежит – опять лежит! Опять – толстое одеяло без простыни, разметанные по подушке волосы…»{35}

– На каком основании Соню арестовали? – серьезно спросила я.

Об этой же привычке напишет Ольга Делла-Вос-Кардовская: «Вечером была у Ахматовой. Она встретила меня в халате с растрепанной шевелюрой. Закуталась в платок и съежилась на кушетке. Это для нее характерно»{36}. Самой же очаровательной характеристикой наградила Анну Андреевну ее кухарка, старуха Макушина: «Распустит волосы и ходит, как олень…»

– Я… я не уловила сути. – Юля виновато вытерла нос. – Понимаете, когда полиция пришла, я запаниковала… – Она всхлипнула; бедняжка была на грани истерики. – Они… они что-то сказали про отравление и увезли Софью. Тань, пожалуйста, разберитесь, ну что за беспредел?! Софья – самый святой человек на свете, никому бы она не причинила вреда! Ее сажать не за что!

Корней Чуковский приводит комический эпизод из биографии Ахматовой:

– Разберемся, – заверила я девушку и бегом вернулась в свою машину.

Пора навестить подполковника Кирьянова.

Когда Анна Андреевна была женой Гумилева, они оба увлекались Некрасовым, которого с детства любили. Ко всем случаям своей жизни они применяли некрасовские стихи. Это стало у них любимой литературной игрой. Однажды, когда Гумилев сидел поутру у стола и спозаранку прилежно работал, Анна Андреевна все еще лежала в постели. Он укоризненно сказал ей словами Некрасова:
Белый день занялся над столицей,
Сладко спит молодая жена.
Только труженик муж бледнолицый
Не ложится, ему не до сна.
Анна Андреевна ответила ему такой же цитатой:
…на красной подушке
Первой степени Анна лежит{37}.


Да, недолго радовалась я беспроблемной жизни. Похоже, это было затишье перед бурей.