Чего родители, вероятно, не скажут девочке – потому что об этом знают относительно немногие Homo sapiens, – так это того, что ее должен впечатлить сам факт, что у нее вообще есть менструации. В мире существует всего несколько видов, которые их имеют. Среди потомков Донны, автоматически наращивающих и сбрасывающих слизистую оболочку матки, как мы, подавляющее большинство просто поглощает ее.

Девочку это вряд ли впечатлит.

Но это правда. Менструации встречаются крайне редко. И мы только что придумали хорошую теорию, почему это происходит.

Каждый месяц внутренняя оболочка матки человека утолщается. Это эндометрий, слой бугорчатой ткани с толстыми кровеносными сосудами, готовый питать оплодотворенную яйцеклетку, когда она скатится по фаллопиевой трубе и мягко опустится на свое ложе. Оттуда утолщенный эндометрий, давным-давно эволюционировавший из строителя оболочек, создаст сеть кровеносных сосудов для питания растущей плаценты, и беременная женщина будет сиять от удовольствия, заедая шоколадное мороженое соленым огурцом, и все будет хорошо.

По крайней мере, это то, что я выучила на уроке здоровья в восьмом классе: плотная белая занавеска посреди комнаты, с одной стороны девочки изучают свои вагины, с другой мальчики изучают свои пенисы[80].

На занятиях – которые, насколько я помню, вел человек, не имевший особой подготовки ни в анатомии, ни в медицине, ни, если уж на то пошло, в человеческой сексуальности, – я узнала, что менструация – это всего лишь способ моего организма подготовиться к рождению ребенка, что эндометрий – это пышная подушка любви, а то, что я страдала от менструальных болей, было наказанием за то, что я недостаточно часто беременела.

Но мы не должны винить моего учителя, потому что эта тема все еще пронизывает научную литературу о человеческой матке. Проводя исследование для этой книги, я узнала, что у меня слишком много менструаций, потому что я не беременна и не кормлю грудью так часто, как мои предки (и это плохо), что недостаточно частая или недостаточно ранняя беременность может подвергнуть меня большему риску некоторых видов рака, что откладывание беременности до тридцатилетнего возраста может привести к уродству моих детей (или, по крайней мере, к когнитивным проблемам) и – как будто этого мало – что европейские женщины, которые беременеют в двадцать лет, менее счастливы, чем женщины, которые забеременели в более позднем возрасте, но испытывают гораздо меньше физических последствий от материнства, которые сами по себе могут сделать человека несчастным. Если все это действительно правда, то, может быть, не так уж и неправильно называть менструацию проклятием.

В 1990-х годах – в эпоху, когда многие американцы часто задумывались о СПИДе, – некоторые исследователи считали, что, возможно, человеческая менструация является своего рода антипатогенным механизмом: матка раз в месяц сбрасывает ткани, зараженные возбудителями инфекций. С тех пор от этой идеи отказались, поскольку не похоже, что после менструации во влагалище меньше чужеродных бактерий.

А еще есть поведенческий лагерь. Ряд ученых считают, что, возможно, менструации развились как социальный сигнал: поскольку древний самец-гоминид мог якобы видеть, когда самка не фертильна, в спаривании была короткая передышка, скажем, раз в месяц, когда самки занимались другими делами.

И неважно, что многие человеческие мужчины, как и их собратья-обезьяны, без проблем занимаются сексом с женщинами, явно не достигшими пика фертильности: уже беременными, кормящими, менструирующими, постменопаузальными и даже явно больными. Кроме того, у некоторых женщин во время менструации половое влечение усиливается. Подобно двум видам обезьян, с которыми мы наиболее тесно связаны, – агрессивно возбужденным шимпанзе и социально возбужденным бонобо, – когда дело касается секса, человекообразные обезьяны, как правило, готовы к бою независимо от статуса фертильности самки.

Некоторые сотрудники факультетов антропологии и биологии в 1980-х и 1990-х годах задавались вопросом: что со всеми этими женщинами, у которых месячные синхронизируются, когда они живут вместе? Это должно иметь эволюционное преимущество, верно? Один амбициозный парень (опубликовано издательством Yale University Press в 1991 году) решил: это означает, что древние женщины каким-то образом эволюционировали, чтобы устраивать коллективные сексуальные забастовки, синхронизируя свои месячные, тем самым поощряя/побуждая мужчин (менее отвлекаемых насущным желанием трахаться) выходить на охоту и добывать еду. Это, теоретизировал автор, и есть корень всей человеческой культуры. По сути, он утверждает, что люди строят крутые штуки вроде пирамид и ракет, потому что у женщин бывают месячные, из-за чего они не занимаются сексом определенное количество дней в месяце[81].

На протяжении всей истории человечества менструальная кровь приобретала всевозможные культурные значения, в основном плохие. Но думать, что эволюционные процессы произвели такую глубокую мутацию, как наружная менструация, только для того, чтобы у парней какое-то время не стояло, – это неправильно истолковывать то, через что на самом деле должна пройти матка, чтобы создать ребенка.

Рефокусировка на этом простом факте – важно то, что делает матка, а не то, что мужчины об этом думают, – привела к гораздо более многообещающей теории.

Эндометрий состоит из двух частей: базального слоя и функционального слоя. Базальный слой на мышечной внутренней части стенки матки не сбрасывается каждый месяц. Мы сбрасываем только функциональный слой, который производится базальным. Когда уровень эстрогена в крови женщины повышается до определенного уровня, базальный слой эндометрия начинает формировать функциональный слой, образуя губчатую массу слизистой ткани и переплетенных кровеносных сосудов, рассеченную глубокими узкими каналами и увенчанную развевающейся бахромой ворсинок.

Если оплодотворенной яйцеклетке удастся зацепиться за функциональный слой эндометрия, она начнет формировать плаценту. Затем функциональный слой матки быстро превращается в так называемую децидуальную оболочку – толстый буфер между телом матери и растущим эмбрионом. Тем временем, копаясь в децидуальной оболочке, эмбрион начинает строить свою часть плаценты. Верно, плацента на самом деле состоит как из ткани эмбриона, так и из ткани матери – это один из немногих органов в мире животных, состоящий из двух отдельных организмов. Одна половина построена из чертежей генетической материи эмбриона. Другая половина, «базальная пластинка» плаценты, вырастает из децидуальной оболочки матери. Два образования, один орган.

Если оплодотворенной яйцеклетки нет, яичники матери после овуляции вызывают повышение уровня прогестерона, и функциональный слой матки разрушается и отшелушивается. Матка даже помогает незначительными сокращениями. Если они достаточно сильные, женщины воспринимают эти сокращения как «спазмы». Я отчетливо помню свои пятнадцать лет, как лежала на кровати, позеленевшая от боли, и била себя кулаком в живот, чтобы эта боль прошла. Насколько я помню, помогало. Или, по крайней мере, болело по-другому[82].

Тот факт, что из влагалища выходят менструальные выделения, – не самое интересное. Вопрос в том, почему слизистая оболочка матки начинает формироваться еще до того, как узнает, что по фаллопиевым трубам к ней устремляется оплодотворенная яйцеклетка. Среди потомков Донны эта черта встречается крайне редко. Тем не менее она развивалась три отдельных раза: один раз у высших приматов, один раз у некоторых летучих мышей и один раз у прыгунчиковых[83].

Почему эта черта возникла у таких радикально неродственных видов? Она служит какой-то цели? Другими словами, есть ли что-то, за что человеческие женщины могут быть благодарны нашей нежеланной ежемесячной подписке?

Не совсем. Оказывается, матка млекопитающих – это не пышная подушка, а зона боевых действий. И наша может быть одной из самых смертоносных. Человеческие женщины менструируют, потому что это помогает нам выживать в борьбе с нашими кровососущими демонами-зародышами.

Плод долго эволюционировал, чтобы всасывать огромное количество крови и других ресурсов через плаценту. А тело матери эволюционировало еще дольше, чтобы выжить. Мы, млекопитающие, не похожи на лососевых. Мы не склонны умирать сразу после того, как отложим яйца. На самом деле нам нужно прожить как минимум достаточно долго, чтобы прокормить потомство грудью. А для социальных млекопитающих, особенно таких существ, как мы, которые часто поддерживают отношения с детьми на протяжении всей жизни, польза выживания родителя намного превышает пользу поглощения ресурсов во внутриутробный период.

Матка и ее временный пассажир, по сути, находятся в конфликте: матка развивается, чтобы защитить тело матери от захватчика, а плод и плацента развиваются, чтобы попытаться обойти эти меры безопасности. Если определенный набор генетических мутаций делает потомство в целом более сильным, лучше развитым и более упитанным, когда оно покидает тело матери, эти гены будут отобраны. Если он, конечно, не убьет мать. Тогда он проиграет войну. Точно так же, если механизмы самозащиты матери слишком сильны, они убивают ребенка, и она не передает свои гены. Когда ставки так высоки, каждая «здоровая беременность» – это временная разрядка: кровавая патовая ситуация, которая длится в нашем случае примерно девять месяцев.

Как и многие другие млекопитающие с высокоинвазивной плацентой, наши обезьяноподобные Евы выработали стратегию выживания. Вместо того чтобы ждать падения бомбы, мы заранее садимся в оборону. Мы постоянно наращиваем свои внутренние органы, задолго до того, как они понадобятся для защиты матери от нескончаемого голода человеческого эмбриона.

Если кажется, будто я описываю материнство как фильм ужасов, то вы не ошибаетесь. Я люблю своих детей и не променяю их ни на что в мире. Но я рисковала своей жизнью, чтобы родить их, как и все женщины, у которых есть дети. Нам внушают, что беременность от природы полезна, что зародыши дают нам «сияние», успокаивают нас, что беременность – это здоровое состояние женского организма. Можно, конечно, иметь совершенно нормальную беременность, и у большинства женщин все именно так, но беременность может также сделать женщину очень нездоровой.

Так, например, в 2014 году американка находилась в салоне красоты, когда почувствовала сильное болезненное давление в спине. Поскольку она была на третьем триместре, она предположила, что это просто еще одна забавная особенность беременности, как пуканье или тяга к еде. Но когда боль перекинулась на грудь, она обратилась в больницу – и хорошо, потому что она не помнит, что было потом: ни скрип двери «скорой помощи», ни поездку в больницу, ни обеспокоенные лица хирургов. Она не помнит экстренного кесарева сечения, за которым сразу последовала операция на открытом сердце. Оказалось, что ее кровяное давление резко подскочило из-за беременности, и, пока она сидела в парикмахерской, прекрасное бремя плода умудрилось разорвать ее аорту, из-за чего она быстро истекала кровью. Врачи удивились, что она вообще добралась до больницы живой.

Во многом благодаря тому, что современная медицина удивительна, она и ее ребенок выжили. Позже она сказала репортерам (которые каким-то образом пронюхали о «чудесном родоразрешении» на операционном столе): «Я просто счастлива, что жива, и наша дочь жива. Я думаю, что она спасла мне жизнь». Конечно, дочь ведь не смогла убить ее. Но так начинать отношения со своим ребенком не стоит.

Преэклампсия – заболевание, поражающее более одной из двадцати беременностей в США (именно оно было у этой женщины), – характеризуется скачками артериального давления, вызывающими эффект домино в других системах органов матери (например, в почках, которые начинают испытывать трудности с фильтрацией избыточного белка в крови). Благодаря новым исследованиям и растущей осведомленности большинство беременных женщин с преэклампсией рожают здоровых детей. Когда их аорты не расслаиваются[84]. Проблема в том, что преэклампсия может очень быстро прогрессировать, и ученые не уверены почему.

По-видимому, в этом задействован ряд различных факторов риска. Например, ожирение значительно увеличивает риск развития преэклампсии, равно как и наличие в анамнезе гипертонии и/или диабета, которые повышают риск проблем с сердцем в целом. Но есть факторы риска, более конкретно связанные с беременностью: например, возраст старше тридцати лет (и особенно старше сорока) или развитие сразу нескольких эмбрионов. Хотя случаи смерти от этого заболевания в развитых странах по-прежнему редки, в США растет число диагнозов преэклампсии, отчасти из-за роста числа случаев экстракорпорального оплодотворения среди матерей в возрасте. Нередко матери, проходящей ЭКО, имплантируют более одного эмбриона. У некоторых клиник по лечению бесплодия есть привычка повышать шансы женщины на успешную имплантацию, пробуя сразу несколько оплодотворенных яйцеклеток, а затем либо отбраковывая излишки, либо, как в знаменитом случае с мамой восьмерняшек Натали Дениз Сулеман, просто позволяя расти всей куче. А будущие матери настолько взволнованы возможностью успешной беременности, что могут не учитывать последствия вынашивания близнецов или тройняшек: например, значительно более высокий риск осложнений, которые естественным образом возникают, когда человеческое тело пытается вынашивать более одного плода.

Преэклампсия является наиболее частым из этих осложнений. В то время как только 5–8 % стандартных одноплодных беременностей подвержены преэклампсии, она разовьется у каждой третьей женщины, беременной более чем одним плодом. Это, по-видимому, не зависит от того, вынашивает ли она однояйцевых близнецов, которые обычно имеют одну плаценту несколько большего размера, или разнояйцевых близнецов, как это чаще всего бывает при ЭКО, у каждого из которых своя плацента.

Ясно только то, что проблема в плаценте. Исследователям удалось выделить два белка, вырабатываемые плацентой, которые, по-видимому, связаны с преэклампсией. Обычно эти белки помогают повышать артериальное давление матери ровно настолько, чтобы кровь поступала в плаценту больше и чаще и обеспечивала плод тем, что ему нужно. Но в определенной концентрации эти белки слишком сильно сужают кровеносные сосуды, что запускает гипертензионный каскад преэклампсии. Будь то генетическая предрасположенность, реакция на среду матки или и то и другое – производство слишком большого количества этих белков подвергает мать риску.

Также роль играет другой белок, который может лучше всего проиллюстрировать конфликт между матерью и плодом, – PP13 (плацентарный белок 13). До недавнего времени мы не знали, что он делает, но у матерей, у которых развивается преэклампсия, обычно его довольно мало.

После имплантации плацента посылает клетки, называемые трофобластами, в слизистую оболочку матки. Трофобласты атакуют маточные артерии матери, пытаясь получить больше питательных веществ для растущего плода. Естественно, иммунная система матери пытается их убить и часто преуспевает[85]. Но человеческая плацента выработала несколько хитрых способов обойти эту защиту.

В 2011 году группа исследователей из Хайфы, Израиль, исследовала плаценты от нормальных беременностей, прерванных до четырнадцати недель. Это были молодые, готовые к бою плаценты. Первоначально ученые просто хотели определить, различаются ли концентрации PP13 в плацентах. Но они заметили нечто странное. Вокруг материнских вен в слизистой оболочке матки – заметьте, вен, а не артерий – они обнаружили некротизированную ткань: мертвые и умирающие клетки. И не пару штук. Много.

Вены уносят отходы. Плацента хочет, чтобы больше питательных веществ поступало к ней, что и делают артерии. Так с какой стати война идет в венах, а не в артериях?

Это отвлекающий маневр.

У крупных животных, таких как Homo sapiens, иммунная система обычно работает на двух уровнях: глобальном и локальном, с упором на локальный. На уровне всего тела это лихорадка, когда система ведет полномасштабную войну. Большинство бактерий эволюционировали, чтобы функционировать в определенном диапазоне температур, и повышение температуры по-прежнему является довольно эффективным способом их уничтожения[86]. Но, за исключением таких вещей, как лихорадка, здоровая иммунная система работает, «сосредоточиваясь» на областях, в которых она необходима[87]. Если в одной области сильное воспаление – а воспаление, как правило, происходит, когда ткани подвергаются атаке, – иммунная система направит свои усилия в эту область. Такой фокус часто означает, что другим областям уделяется меньше внимания. Это особенность иммунной системы матери, которую плод обманывает с помощью PP13. Как выразился ведущий исследователь: «Допустим, мы планируем ограбить банк. Перед тем как ограбить банк, мы взорвем продуктовый магазин в нескольких кварталах отсюда, чтобы отвлечь полицию». Они предполагают, что плацента вырабатывает PP13 для воспаления ткани вокруг маточных вен, чтобы артерии остались относительно незащищенными. Таким образом, трофобласты могут делать свое дело, а плацента может наладить артериальное снабжение питательными веществами, в то время как иммунная система матери занята борьбой с отвлекающими стычками вокруг вен.

Так происходит, когда PP13 ведет свою войну во время нормальной, здоровой беременности. Может быть, преэклампсия – результат проигрыша плаценты, выпущенные в отчаянии ядерные бомбы.

Одним из наиболее распространенных последствий преэклампсии, которое может говорить о ее основной причине, является то, что плацента не получает достаточного количества крови. Менее тяжелые случаи часто связаны с низкой массой тела при рождении: неудивительно, если плод не получает необходимого питания. Младенцы, матери которых страдают преэклампсией, часто плохо развиваются в утробе. Другими словами, преэклампсия может быть результатом перелома в сражении между плодом и телом матери. Плацента приходит в отчаяние, что, в свою очередь, вызывает резкую реакцию материнского тела, и так далее и тому подобное, пока вся ситуация не выйдет из-под контроля. Борющаяся плацента посылает больше белков, влияющих на кровяное давление. Заодно может запустить слишком много дымовых шашек PP13 возле маточных вен, вызывая перегрузку иммунной системы матери, усиливая воспаление, что также повышает кровяное давление. Существует множество сценариев, в которых дисбаланс в конфликте между матерью и плодом – конфликте, который естественным образом возникает при каждой плацентарной беременности, – может привести к подобным проблемам. В тяжелых случаях у женщин с невылеченной преэклампсией развивается полноценная эклампсия, которая может вызвать судороги и почечную недостаточность.

При здоровой беременности вы не хотите, чтобы плод выиграл или проиграл войну, потому что любой вариант может убить вас. Чего вы на самом деле хотите, так это непростого девятимесячного патового положения. Женские тела приспособлены к суровым условиям беременности не только для того, чтобы мы могли забеременеть, но и для того, чтобы мы могли это пережить.

Некоторые считают, что женщины, которые не были беременны, подвержены большему риску болезней. Но недавние исследования это опровергают: женщины, которые никогда не рожали, менее склонны к развитию аутоиммунных заболеваний, чем женщины, которые рожали хотя бы один раз. Между тем в последние годы появилось несколько исследований, показывающих, что если вам удалось забеременеть и родить ребенка в возрасте до 30 лет, риск развития некоторых видов рака у вас ниже, чем у женщины, которая никогда не была беременна[88]. Одна из возможных причин заключается в том, что подавление иммунной системы матери во время беременности может каким-то образом сдерживать врожденную более агрессивную иммунную систему женщины. Хроническое воспаление является известным фактором риска для многих видов рака, так что теория верна, и, возможно, беременность – особенно многократная – является хорошим способом «сбить температуру»[89].

Однако не следует думать, что беременность полезна. Беременность опасна по своей природе и может иметь разрушительные долгосрочные побочные эффекты. Самое безопасное для женского организма – вообще никогда не быть беременной. Но если мы все-таки решаем завести детей, то нас должно радовать по крайней мере то, что эволюция сумела предоставить нам набор инструментов, позволяющих перенести это.

И большинство из нас справится. У большинства женщин есть по крайней мере один ребенок, и эта беременность обычно протекает легко. Почти все женщины страдают от мышечных разрывов, иммунологических нарушений и множества других проблем во время и после беременности, многие из которых могут привести и приводят к инвалидности и смерти. Опять же: бороться с этим нам помогает медицина. Излечимо не все, но многое. Больные тазобедренные суставы или боль в пояснице, безусловно, лучший исход, чем дыры в стенках влагалища, но даже эти ужасно распространенные разрывы можно залечить. Более того, благодаря современной гинекологии женщины обычно не умирают, став матерями.

По крайней мере, это касается большинства женщин в промышленно развитых странах. Но если вы живете в стране, подверженной малярии, у вас совсем другие отношения с риском. Беременные женщины, больные малярией, в три-четыре раза чаще страдают самыми тяжелыми формами заболевания, а среди заболевших 50 % умирают. Вы никогда не задумывались, почему Центры по контролю и профилактике заболеваний США находятся в Атланте? Малярия. Единственная причина, по которой США основали ЦКЗ, заключается в том, что на юге Америки свирепствовала малярия. Она была окончательно искоренена в США в 1951 году. Не так давно.

Некоторые утверждают, что избавление от малярии принесло американским женщинам больше пользы, чем всеобщее избирательное право. Некоторые говорят, что это имело больший эффект, чем дело Роу против Уэйда. В настоящее время в США только 0,65 из каждых 100 000 легальных абортов заканчиваются смертью женщины, в то время как 26,4 американки умирают на каждые 100 000 живорождений. До дела Роу против Уэйда 17–18 % всех материнских смертей в США были связаны с незаконными абортами – эта статистика была так же верна в 1930 году, как и в 1967-м. Между тем каждая четвертая материнская смерть в современных малярийных странах напрямую связана с болезнью. Во время худших вспышек малярии то же самое было и в США.

Разве не прекрасно жить в стране, где оба способа умереть практически искоренены? Как приятно забеременеть там, где это, скорее всего, тебя не убьет.

У Донны определенно не было выбора. Нашим Евам предстояло пройти долгий путь, прежде чем что-то вроде сознательного выбора вступит в игру. Во-первых, им нужны были большие мозги. А для этого они должны были стать приматами.



Глава 3

Восприятие

Новые органы восприятия возникают в результате необходимости. Поэтому, о человек, умножь свою нужду, чтобы умножить свое восприятие. Джалал ад-Дин Мухаммад Руми, XIII век
Когда я училась в колледже, я работала натурщицей в местной художественной школе. Несколько часов в неделю я была девушкой, которая стояла обнаженной на возвышении, пока подростки пытались неуклюжими линиями нарисовать на холсте то, что видели.

Я позировала в большом довоенном здании в бывшей модной части города: сквозняки и огромные окна. Но все богатые люди ушли – сбежали на окраины, как обычно. Вместо экипажей и прислуги за окнами теперь были бурьяны и крысы. И художники. Художники любят такие места. Они дешевые. И время там кажется скользким, как будто прошлое всегда здесь, готовое к перепрофилированию: свежий слой краски, на призраков внимания не обращайте.

Занятия длились два-три часа, и я была благодарна за маленький обогреватель возле ног. Примерно в середине каждого занятия все студенты выходили на улицу покурить, а я надевала халат. Я ходила среди мольбертов, наблюдая, как мое тело обретает форму – здесь нога, там туловище. И всегда видела одно и то же: в начале семестра студенты – только парни – рисовали мне слишком большую грудь. Не чуть-чуть больше, а огромную. Затем, через несколько недель – и это случалось раз за разом – она начинала уменьшаться, по мере того как студенты учились рисовать то, что видели их глаза, а не мультяшные буфера, созданные их мозгом.

У вас, вероятно, уже возникли вопросы[90]. У меня тоже. Например, действительно ли парни поначалу видели меня иначе, чем девушки? Были ли их взгляды обращены на грудь из-за какого-то укоренившегося влияния гетеросексуальности, или же просто девушки, у которых была собственная грудь, привыкли ее видеть? Я помню, как задавалась вопросом, прохаживаясь босиком по той студии: действительно ли мужчины видят мир иначе, чем я? Живу ли я в другой чувственной реальности, нежели окружающие меня мужчины?

На эти вопросы трудно ответить. Восприятие состоит из двух вещей: мозга и сенсорной матрицы – той, что мы называем лицом и что на самом деле представляет собой плотную груду костей и плоти, на которую мы, млекопитающие, навешали наши первичные органы чувств: глаза, уши, нос и рот. Зрение, звук и запах. Чтобы понять человеческое восприятие, нам придется вспомнить, откуда пришло наше лицо. Вифлеем, если хотите, мужского взгляда, ясли древних лесов. Потому что те студенты, которые пытались нарисовать мое тело на холсте, были не просто млекопитающими. Они были приматами.

Опушка – и развилка двух дорог

После астероида – земля выжжена, с неба летит пепел, все замерзло, дети Евы попрятались в своих норах, дрожа от долгой ночи, – пейзаж стал меняться. Первыми вернувшимися растениями были папоротники. Мы знаем это по их ископаемым остаткам, изящно окаймляющим острый как бритва сланец, прямо над линией иридиевого пепла зимы K-Pg. Мы также знаем это, потому что недавно наблюдали нечто подобное.

На следующий день после извержения Сент-Хеленс в 1980 году большая часть окружающей земли была разрушена. Часть унесли оползень и лава, следом кипящие реки. Любая форма жизни, неспособная убежать, – например, деревья – либо сгорела, либо задохнулась в пеплопаде. Затем под этим толстым слоем плодородной золы снова началась жизнь. Одними из первых вернулись папоротники – торчащие из мертвой земли мохнатые головки, пучки первозданной жизни в остывающих лахарах, забитых пылью, грязью и разлагающимися телами.

Подобно мху и грибку, папоротники с удовольствием прорастают из упавших деревьев, смытой золы, влажной грязи под тушей динозавра. Они кочевники растительного мира. После папоротников пришли муравьиные колонии, построившие свои обширные подземные города, подпитываемые мертвыми. Муравьи разрыхлили затвердевшую почву, проветрив спрессованную землю, позволив процветать бактериям и грибкам. После грибков, папоротников и муравьев появились существа, поедающие муравьев, и, наконец, хищники, охотящиеся на пожирателей муравьев. Деревья вернулись позже, сначала осторожно, многие их нежные побеги были съедены вернувшимися животными. Но вскоре Сент-Хеленс стала выглядеть почти так же, как до извержения, за исключением густого подлеска и озера, покрытого сломанными деревьями. И конечно же, вулкан стал на тысячу футов ниже.

В древнем мире ранних млекопитающих ничего не могло просто стать как раньше. Это было невозможно. Извержение Сент-Хеленс прекратилось менее чем за сутки. Чикшулуб спровоцировал настоящий апокалипсис. Но случилось и кое-что другое, в некотором смысле даже более фундаментальное. В этом юрском Эдеме незаметно развился новый вид растительной жизни. Это были покрытосеменные – цветковые растения. И они готовились взять верх.

До астероида леса нашей планеты полнились массивными хвойными деревьями и папоротниками[91]. Но из пепла на месте тех древних лесов выросли плодоносящие деревья, и их кроны сформировали совершенно новые экосистемы. Цветущие деревья через равные промежутки времени давали огромное количество плодов – толстых мешочков сладкой и сахаристой мякоти. Фрукты. Жуки. Мох. Новые животные, которые ели фрукты и жуков. Новые животные, которые ели новых животных.

Именно эти плоды, созревшие высоко над лесной подстилкой, породили Еву человеческого восприятия: Purgatorius, самого раннего известного примата.

Пурги появляется в летописи окаменелостей примерно шестьдесят шесть миллионов лет назад, как раз тогда, когда покрытосеменные растения начали заполнять дымящиеся дыры, оставшиеся в старых хвойных лесах. Ученые нашли ее маленькие кости на Пургатори-Хилл в Монтане в 1960-х годах, а также кости ее многочисленных сестер в формации Форт-Юнион: сломанные челюсти, части костей ног, россыпи зубов. Судя по окаменелостям, Пурги была похожа на причудливую белку-обезьяну размером примерно с современную крысу. У нее был длинный пушистый хвост, нос средней длины, два глаза-бусинки – обычные черты наших ранних Ев. Но в отличие от Донны, Евы современной матки, у Пурги были шарнирные вращающиеся нижние конечности, которые хорошо подходили для лазания по деревьям и бега по веткам. И в отличие от Донны, она ела все, до чего могла дотянуться: ягоды, фрукты, нежные листья, жуков, семена. Если бы она жила сегодня, она бы, наверное, ела наш мусор. Мы бы жаловались, что Пурги ворует птичий корм, копается в мусорных баках и обосновывается на чердаках.

Млекопитающие, от которых произошла Пурги, были в основном насекомоядными, такими как Морги и Донна. Но Пурги также ела фрукты. Мы знаем это, потому что ее зубы были приспособлены как для хрустящих хитинов (жуков), так и для мягких растений. Глядя на кости ее ног, мы также знаем, что она проводила много времени на деревьях, охотясь на новых специализированных насекомых в лесных пологах древних плодовых деревьев. Пока эти жуки занимались своими делами, доставляя древесную сперму ожидающим женским цветкам, хищники, такие как Пурги, занимались поеданием их, а заодно и сладких плодов. Как и большинство ее потомков-приматов, Пурги была оппортунисткой: она, вероятно, предпочитала определенные продукты, но была открыта для всего нового. И ее зубы развивались соответственно.

На пыльных полях палеонтологии мы еще не нашли ее полный скелет, поэтому не знаем наверняка, делала ли она то, что делают многие современные приматы: цеплялась за ветки задними лапами и использовала передние, чтобы манипулировать едой. Но многие современные древесные млекопитающие делают это. Некоторые ученые даже считают, что руки и осанка приматов произошли от того, что они сидели прямо на деревьях, используя передние лапы для деликатного обращения с едой. Такое поведение можно наблюдать и у других древесных млекопитающих, от опоссумов до енотов и белок. Жизнь на деревьях влияет на тело млекопитающего: нужно уметь держаться, иметь хороший баланс и восприятие глубины. И если вы жуете что-то более сложное, чем насекомые, вам, возможно, придется использовать для еды передние лапы.

Пурги была почти современницей Донны. Мы не знаем точно. Мы знаем, что Донна и ее плацентарная матка были на деревьях незадолго до того, как Пурги и ее родственники дали начало более поздним приматам. Появление покрытосеменных лесов глубоко повлияло на эволюцию обитателей деревьев, точно так же, как эти обитатели повлияли на эволюцию деревьев. Они опыляли цветы. Ели фрукты. Испражнялись. А далеко внизу, в тусклом свете на девственной лесной подстилке из этого помета росли новые плодовые деревья.

Итак, на заре палеогена были фруктовые деревья, а в их листьях была Пурги, и каждый способствовал успеху другого. У нее было много детей. Некоторые из ее родственников продолжили существовать как плезиадапиформы: древние приматы, которые сильно преуспели в свое время, но чья генетическая ветвь увядала, сокращалась и в конце концов вымерла. Другие члены семейства Пурги стали типичными сегодняшними приматами: большемозглыми и плосколицыми, большинство из них до сих пор живут на деревьях.

Именно они нас сейчас волнуют. Мы тоже приматы, а это значит, что мы произошли от существ, приспособившихся к жизни на деревьях, особенно на конечных ветвях, где Пурги и ей подобным нужен был дар акробатики, чтобы иметь возможность есть, а также сенсорный набор, который мог бы справиться с этой новой средой. Нам нужны были глаза, которые могли бы видеть созревшие плоды и различать молодые, питательные и нежные листья. Нам нужны были уши, которые могли бы слышать наших детей в шумном лиственном пейзаже высоко над землей. И хотя мы не использовали их для поиска пищи так часто, как это делали наши праматери, – запах сладкого фрукта не всегда распространяется далеко, – нам нужны были носы, которые помогли бы вести половую жизнь под кронами деревьев. Адаптация к этим потребностям изменила наш сенсорный набор. Но отличался ли он у самцов и самок? И если да, то отличается ли он у сегодняшних людей?

Уши

Впервые оказавшись в тропическом лесу, люди чаще всего испытывают удивление – не из-за красоты этого места и не из-за изнуряющей жары. Больше всего их поражает то, насколько он ужасно шумный. Там хуже, чем на уличном карнавале в Рио. Насекомые гудят и жужжат на бешеной громкости, сотрясаясь в неистовом джазе. Квакают лягушки. Кричат птицы. А обезьяны-ревуны орут днем и ночью, как труба иерихонская.

Здесь жизнь трещит по швам, переполненная и перегруженная, – это место с наибольшим разнообразием наземных животных в мире. Учитывая, что тропический лес представляет собой вертикальное пространство, жизнь на земле – лишь первая в череде хаоса, с ее изобилием еды и множеством хищников и паразитов, готовых вас убить (ибо вы тоже пища). До Бангкока, Гонконга и Нью-Йорка это был город, который никогда не спит. Он также больше всего похож на древнее место, где эволюционировали приматы.

В тропических лесах Бразилии вы можете услышать жуткую сирену одноусого звонаря – и, конечно же, услышите, потому что крик этой чертовой птицы достигает 125 децибел. Чтобы представить это в перспективе: визг тормозов в нью-йоркском метро тише[92]. Обезьяны-ревуны могут достигать 140 децибел – на одну обезьяну. Обычно они ревут хором, и ревут не только они.

Чтобы общаться в таком шуме, слуховая часть сенсорного массива должна уметь отделять важные звуки от второстепенных. Когда наши Евы вошли в мир плодоносящих деревьев, их уши должны были измениться.

Происхождение басового ключа

Приматы способны слышать гораздо более низкие частоты, чем многие другие млекопитающие. И лучшая теория, объясняющая почему, – наше перемещение в полог леса. На самом деле это проблема физики: когда вы находитесь на уровне земли, звуковые волны могут отражаться от нее, удваивая силу сигнала. Когда вы на деревьях, земля находится слишком далеко, чтобы усилить вашу вокализацию. Но это не единственная проблема, возникшая в результате переезда наших Ев на деревья.

Если бы я кричала вам через пустую комнату, вы бы без проблем меня услышали. Но в комнате полной хлама пришлось бы тяжелее. Не только потому, что путь между моим ртом и вашим ухом заблокирован, но и потому, что вещи поглощают часть энергии звуковых волн. Теперь добавьте десятки других, кричащих так же громко, как и я. Это, дорогие друзья, полог леса: листья, плоды, ветки, мох, стволы и множество других кричащих тел между вами и ухом, до которого вы пытаетесь дотянуться.

Животные обычно приспосабливаются к звуковому ландшафту одним из двух способов: они изменяют диапазон своего тона или увеличивают громкость. Приматы сделали и то и другое: они эволюционировали, чтобы слышать и воспроизводить более низкие частоты, и нашли способы стать громче. Понижая высоту звука, они автоматически давали себе большее расстояние, поскольку чем ниже высота звука, тем длиннее звуковая волна, а чем длиннее волна, тем дальше она распространяется. Вы наверняка сами сталкивались с чем-то подобным. Например, в своей старой квартире в Бруклине я регулярно слышала гудящие низкочастотные звуки какой-то далекой автомобильной аудиосистемы. Летом, когда воздух влажный и окна открыты, я даже чувствовала, как бас вибрирует в моей грудной клетке. Сказать, какая песня играет, трудно – высокие частоты музыки поглощаются зданиями и другими объектами, разрушаясь и не достигая уха. Но бас? Бас доходит без проблем.

То же самое произошло и с эволюцией приматов: по мере того как их образ жизни менялся, нашим древесным Евам понадобились более низкие частоты, чтобы прорваться через звуковой хаос.

В некотором смысле, когда дело доходит до нашего сенсорного массива, мы говорим об эволюции социальной сети приматов. Поначалу все, что у нас было, – это эквивалент «йо». Мы могли выкрикивать наши краткие, конкретные йо через лес, а уши были специально настроены на дружественные голоса. Таким образом, мы могли создать свою территорию, найти пару и даже завести новых друзей. Со временем эта система сможет передавать более сложные сообщения. Мы могли бы сказать что-то вроде «Йо, я здесь!», «Йо, ты где?», «Йо, на этой смоковнице потрясающий фуршет!». И что еще более важно, мы могли бы кричать: «Йо, ты секси!», «Йо, я секси!» и «Йо, чертов тигр!»[93].

Более крупные приматы утратили часть высокого диапазона, но мы – не полностью. Человек различает звуки до 20 кГц – вибрацию частотой двадцать тысяч раз в секунду, – что сравнимо со многими другими млекопитающими нашего размера. Но большинство людей находят этот тон неприятным, и мы плохо понимаем смысл сообщения. С другой стороны, собаки, которые произошли в основном от наземных млекопитающих, могут слышать более высокие звуки. Вот почему «бесшумный» собачий свисток работает – он издает звук частотой около 50 Гц, который человек не слышит. Если бы мы создали «свисток приматов», который не могли бы слышать собаки, он бы звучал как пердеж кита.

Под кронами уши Пурги и ее подруг-Ев были специально настроены на звуки, которые было лучше всего слышно на переполненных деревьями участках. Уши человека унаследовали эти изменения – на самом деле они есть у многих современных приматов. Мы можем производить и слышать звуки выше и ниже, чем это характерно для животных того же размера. Даже самцы горилл, которые проводят большую часть своего времени на лесной подстилке, издают фантастический низкий гул, когда хотят донести свою точку зрения. Этот гул разносится далеко. Но в кронах тропических лесов Южной Америки за три мили слышно обезьян-ревунов[94].

Среди приматов самки и самцы имеют немного разный слух. Возможно, потому, что самцам не нужно слышать все, что нужно самкам. Дело не в том, что у них разные уши, – как и в стереосистеме, оборудование в основном одинаковое. Скорее настройки немного отличаются, и это по-прежнему верно для мужчин и женщин сегодня.

Дети топают

Для протокола: дети не легонько шлепают ножками по земле. Дети топают. Какое-то время я работала над этой книгой в подвале у подруги, которая произвела на свет маленького мальчика по имени Рекс.

Рексу было два года. Как и большинство детей его возраста, Рекс носился, как тяжеленный бизон, если бизоны также способны издавать пронзительные, похожие на сирену завывания, которые раздаются без предупреждения и заливают горячей паникой. Его крики наполняли меня ужасом. Я замирала. Мое сердце бешено колотилось. Я не могла перестать слушать. Иногда я даже покрывалась холодным потом.

Неясно, обращала ли я на Рекса больше или меньше внимания, чем обычный человек. Я не росла с маленькими детьми и не проводила время с малышами. Я помню, как подумала: может, когда живешь с детьми, привыкаешь к тому, насколько они громкие.

И все же годы спустя, когда родился мой собственный сын, мое тело отреагировало точно так же. Даже сильнее, учитывая, что грудь болела каждый раз, когда он плакал, и молоко портило мне платье. Это очень частая реакция у кормящих женщин: дети плачут – грудь подтекает.

Не думаю, что дело в детских звуках в целом. Я думаю, дело в плаче. Из того, что смогли определить физиологические лаборатории, мужские и женские уши по-разному реагируют на разные высоты звука. Типичные женские уши, по-видимому, специально настроены на диапазон частот, соответствующих детскому плачу. И мужчины, и женщины могут слышать и различать шумы в определенном диапазоне частот. Большинство может слышать как басовые ноты, так и высокие частоты скрипки. Но в целом мужские уши лучше настроены на низкие частоты, тогда как женские чувствительны к высоким, обычно выше 2 кГц. Так уж вышло, что это соответствует стандартной высоте детского плача.

Если вы – самка примата, способность хорошо слышать своего ребенка имеет для вас очевидные эволюционные преимущества. Поэтому неудивительно, что в то время как вся линия приматов опустила нижнюю планку своего слуха – предположительно, чтобы соответствовать дальнему низкочастотному общению через полог леса, – самки, как главные опекуны потомства, нуждались в сохранении способности слышать высокие голоса своих детей. Путями, которые до сих пор остаются неизведанными, типичный женский слух настроился на высокие частоты. Большинство женщин слышат их лучше, чем мужчины, даже в шумных местах. И в то время как типичные мужские уши, как правило, с возрастом теряют высокий диапазон, женские продолжают улавливать эти ноты. Важно отметить, что наша способность слышать самый верхний предел человеческого регистра также связана с запрограммированной эмоциональной реакцией: детский плач тревожит женщин больше, чем мужчин. Не потому, что мужчины не слышат, как плачет ребенок. У многих взрослых мужчин верхний предел попросту ниже. Если звук вас не раздражает – согласитесь, вы не будете всеми силами пытаться его прекратить.

Создание звука с помощью голосовых связок не приводит к воспроизведению одной ноты. Подобно игре на струнном инструменте, когда вы что-то поете, ваши голосовые связки производят гармоники[95]. Это также верно для обычного разговора, хотя заметить труднее. Верхние регистры называются обертонами. Если вы поете ноту ля на частоте 4,4 кГц, ваше горло производит обертоны 8,8 кГц, 13,2 кГц, 17,6 кГц и так далее[96]. Но чем выше вы поднимаетесь в своем регистре, тем более «пронзительным» или неприятным становится звук. Таким образом, хотя и мужчины, и женщины могут слышать детский крик на частоте 5 кГц, женщина гораздо чаще слышит самые высокие обертоны на частотах 10 и 20 кГц, что, по-видимому, делает плач более тревожным для нее.

Эта тревога приводит к полезным результатам. Например, в одном недавнем исследовании испытуемые слушали запись плача ребенка или более нейтральный шум. Затем они должны были сыграть в игру «Ударь крота». Те, кто слушал детский плач, били кротов быстрее и точнее – другими словами, после воздействия звука они были более бдительными и сосредоточенными. И женщины показали лучший результат, чем мужчины[97]. Эволюционные преимущества довольно очевидны. Если вы настроены на плач, вы, вероятно, эффективнее его остановите: отгоните хищников, убежите с младенцем на руках, засунете ему в рот кусочек фрукта или сосок.

Эта разница в восприятии регистров имеет вполне реальные последствия. Дело не только в младенцах. Мужчины также гораздо чаще страдают от потери слуха, чем женщины, причем более высокие частоты теряются в первую очередь. Вероятно, это связано с тем, что коротковолновые звуки значительно уменьшаются к тому времени, когда они проходят весь путь вниз по слуховому проходу до улитки, а это означает, что человеческое ухо должно «работать усерднее», чтобы сфокусироваться на них. Кроме того, повреждения волосковых клеток в улитке, которые обычно накапливаются при воздействии громких звуков и в целом с течением времени, делают весь аппарат менее способным к гибкому восприятию и реагированию.

Хотя потеря слуха может быть внезапной, обычно это случается постепенно: способность слышать высокие частоты постепенно снижается после двадцати пяти лет. На самом деле это настолько предсказуемо, что в Великобритании даже изобрели сигнализацию, специально предназначенную для молодежи. Называется «Москит». Она издает ужасающий вой на частоте 17,4 кГц с громкостью до 100 децибел и выше, так что владельцы магазинов могут использовать ее для разгона праздношатающихся групп. Предполагается, что людей старше двадцати пяти она не прогонит, потому что они ее не услышат, в отличие от молодых нарушителей спокойствия. Устройство спорное, но в значительной степени нерегулируемое. Интересно, что оно также работает на женщин.

Мне за тридцать, и у меня нет никаких проблем со слухом на частоте 17,4 кГц. (Я проверяла. Эти звуки ужасны.) Взрослые мужчины почти в два раза чаще, чем я, «защищены» от этого высокочастотного сигнала тревоги из-за типичной для их пола потери слуха. Мужчинам среднего и старшего возраста также сложнее следить за разговором в переполненном звуковом окружении, особенно если в нем много высоких свистящих звуков. И это означает, что они с трудом слышат женские голоса с характерным более высоким тоном, но сохраняют способность слышать мужские голоса и другие низкие, рокочущие звуки. Поскольку социальная власть, как правило, передается мужчинам в возрасте, власти буквально не слышат женщин.

Конечно, есть и другие повседневные оскорбления в адрес женщин, связанные с половыми различиями в слухе. Вас когда-нибудь приводил в ярость визг компьютерного монитора, и вы пытались объяснить, что вас беспокоит, мужу, отцу или другому значимому в вашей жизни мужчине, а он не слышал, о чем вы, черт возьми, говорите?

Экраны современных компьютеров, как правило, издают высокие звуки, начиная примерно с 30 кГц, что находится далеко за пределами человеческого слуха. Однако компьютерные вентиляторы – те, что охлаждают раскаленные процессоры, – издают собственный пронзительный визг, который раздражает женские уши больше, чем мужские. Во всем виноват пол дизайнеров и тестировщиков: раньше в телевизорах и компьютерных мониторах использовались электронно-лучевые трубки, которые регулярно гудели на отвратительной частоте 15,73 кГц. Но поскольку отделы в основном укомплектованы мужчинами, никто не заметил этого до того, как техника попала в торговый зал. Звук производил трансформатор в задней части устройства, скулящий, как бешеный комар, сопротивляющийся магнитным силам[98].

Такого рода вещи продолжают досаждать женщинам – гул электричества в холодильниках, обертоны ледогенераторов, жестяное гудение пылесоса с переполненным фильтром. Но дело не только в технологиях. Мы также чаще слышим пронзительный писк мышей, живущих в стенах. Мы не сумасшедшие. Мы действительно можем слышать такие вещи.

Непонятно, почему женщины с возрастом сохраняют слух лучше, чем мужчины. Среди ученых существует предположение, что женщины меньше заняты травмирующей уши работой, например разбиванием бетона отбойным молотком. Это важный фактор, но недостаточный, чтобы все объяснить. Даже среди мужчин и женщин, одинаково работающих в условиях повышенной громкости, мужчины чаще обращаются в клинику по лечению слуха, и – как правило, этот показатель в других областях у мужчин противоположен – они идут к врачу раньше, чем их коллеги-женщины.

Значит, мужские уши стареют быстрее, чем женские? Другими словами, это проблема ушей или глобальная проблема восстановления? И мужчины, и женщины рождаются с примерно двадцатью тысячами волосковых клеток в улитке каждого уха. Помимо отслоения мембраны, наиболее распространенной причиной потери слуха является разрушение и отмирание этих клеток. После восьмидесяти тугоухостью страдают и мужчины, и женщины в равной степени. Но до семидесяти у мужчин вероятность потери слуха более чем в два раза выше, чем у женщин. Так почему? Женские волосковые клетки каким-то образом лучше восстанавливаются? Есть ли у нас другие компенсаторные механизмы? Хорошо, что наши уши лучше приспособлены к плачу младенцев, и на этот счет можно привести множество эволюционных аргументов. Но то, что женщины сохраняют способность слышать более высокие частоты с течением времени, немного любопытно. Существует некоторая поддержка теории восстановления. Как я расскажу в главе «Менопауза», женские тела, похоже, лучше справляются со своим ремонтом, чем тела большинства мужчин. Но у нас пока нет четких ответов. Учитывая текущие исследования, следующие десять-двадцать лет могут пролить больше света на эти вопросы.

В конце концов, может быть, все снова сведется к поведению. Во-первых, когда женщины и мужчины находятся в одинаково громкой обстановке, женщины в среднем чувствуют себя более некомфортно. Этот дискомфорт может привести к тому, что женщины попытаются сбежать от шума быстрее, чем мужчины. В конце концов, вопрос не только в том, на что ваш сенсорный массив способен. Также важно, как вы им пользуетесь.

Усилители

В 2015 году мой парень пристрастился к Fallout 4, видеоигре, действие которой происходит в постапокалиптическом Бостоне – довольно скучном месте для проведения последних дней, на мой взгляд. Около двух месяцев квартира была наполнена звуками радиоактивных зомби, роботов и взрывов. У меня очень хорошие динамики. Высокие частоты разносятся по всему дому. Сабвуферы реально ревут. В нашей квартире началась война: он увеличивал громкость до уровня полного погружения, а я просила его сделать потише. В конце концов мы договорились, что он может оставить саундтрек (неплохую смесь американской поп-музыки середины века), если приглушит звуки оружия[99].

Верно дома, верно в лаборатории: мужчины лучше переносят шумную обстановку, чем женщины. Возможно, отчасти это связано с диапазоном обертонов, которые могут слышать типичные женские уши. Но если мы вернемся к метафоре стереосистемы, то причина, вероятно, также имеет какое-то отношение к усилителю.

Уши не являются пассивными приемниками. Они издают свой собственный звук. Глубоко в улитке внутреннего уха волосковые клетки издают серию крошечных щелчков, называемых отоакустической эмиссией (ОАЭ). Каждый раз, когда звук спускается от барабанной перепонки и среднего уха, волосковые клетки в улитке колеблются и щелкают, усиливая сигнал[100]. Темп и объем этих колебаний нарастают и убывают, как волны.

ОАЭ у женщин, как правило, сильнее и чаще, чем у мужчин. Различие настолько предсказуемо, что исследователи-акустики описывают внутреннее ухо как «маскулинизированное» или «феминизированное». Некоторые считают, что эти паттерны могут быть связаны с тем, почему самки многих видов приматов кажутся более чувствительными к шуму: если в ушах самок улитка усиливает звуковые сигналы больше, чем в ушах самцов, это, в принципе, может делать громкие звуки еще громче. И так не только у людей – даже у мартышек есть феминизированная ОАЭ, чуть более доминирующая в правом ухе, как и у большинства девочек.

Но если мы думаем о лице Пурги как о наборе сенсоров, готовом как для восприятия, так и для общения с ее потомством, то, возможно, нам следует отмотать пленку. Слух – не единственное, что мы делаем с нашими детьми. Хотя первый плач помогает подтвердить, что ребенок жив, при рождении млекопитающие делают с детьми нечто гораздо более древнее: нюхают их. Мы приближаем наши лица к детенышам, какого бы вида мы ни были, и вдыхаем их запах.

Нос

Задолго до того, как мы научились видеть и слышать, прежде чем мы смогли вообще что-либо почувствовать, мы могли обонять и ощущать вкус. Это обоняние: наша способность ощущать химические градиенты. С самого начала жизни одноклеточные должны были уметь различать в окружающей воде химические вещества и ощущать их концентрацию. Мы приближаемся к еде? Этот токсин уплывает дальше? Чем более мобильными мы становились, тем важнее было иметь возможность отслеживать различные химические вещества в окружающей среде.

Но наши одноклеточные предки для размножения не занимались сексом, как мы. Как только появился секс, мужское и женское обоняние начало расходиться, и «нос» (или орган обоняния любого рода) каждого вида был приспособлен к специфическим для пола потребностям его носителя.

Сотни миллионов лет спустя нос млекопитающей Пурги поднялся в прохладном сухом воздухе сумерек. Она чувствовала запах мха на коре, созревающих плодов, мускуса самца на соседнем дереве. Ее тело было более сложным, чем у ранних млекопитающих, как и ее социальная жизнь. Но, как и наши самые древние предки, она, по сути, чувствовала запах и вкус еды, секса и опасности.

Это по-прежнему верно для людей сегодня, и физиология в основном та же, за исключением того, что теперь химические датчики выстилают влажные трубки наших носовых ходов и крошечные губчатые утолщения на поверхности наших языков. Главную роль здесь играет нос. Вкус значительно ухудшается, когда мы не можем чувствовать запахи.



Обонятельная система человека



Органы слуха и зрения не занимают столько места, сколько обонятельная система – добрую треть объема нашего лица. Поскольку в обонянии задействованы молекулы, а не световые или звуковые волны, а в воздухе, которым мы дышим, содержатся миллионы различных молекул, для того чтобы чувствовать запах, требуется большая, влажная и теплая поверхность, усеянная сенсорами.

То, что наши носы могут разобраться в химическом мире вокруг нас, впечатляет. Подумайте о разнице между английским и китайским. В английском алфавите всего 26 букв, которые мы комбинируем для получения узкого диапазона звуков. Китайское письмо, однако, не фонетическое. Для каждого слова свой символ. Примерно 106 230 иероглифов[101].

В алфавите обоняния насчитывается примерно 400 известных рецепторов у человека и примерно 1000 известных рецепторов у млекопитающих, хотя большинство из них не функционируют в организме человека. Даже не считая нефункциональных, эти рецепторы составляют целых 2 % генома млекопитающих – поистине огромное количество. Так что же они строят? По сути, группа рецепторов немного напоминает перчатку кэтчера. «Уловить аромат» – удивительно точно сказано. Но каждый ген рецептора запаха строит перчатку одного типа, и каждая перчатка связывается только с одной молекулой нужного размера и формы. Поскольку воздух полон абсурдного количества молекул и запах любой из множества может быть важен для нас, легко понять, как геном может засориться информацией.

Но к счастью, запахи, как правило, активируют сразу несколько рецепторов в носу, потому что большинство запахов представляют собой комбинацию различных химических веществ. Таким образом, даже с отключенными генами обоняния люди могут не почувствовать всю сложность запаха, как собаки, но все же уловить суть. В чрезвычайно сложном мире невидимых вещей, витающих в воздухе, наши носы все еще способны отличить запах апельсина от запаха грейпфрута.

Вернее, женский нос способен – мужские носы не так хороши в детализации. И у женщин, и у мужчин есть четыреста рецепторов, но женщины живут в более специфическом обонятельном мире.

Запах человека

Невозможно переоценить значение носа в жизни млекопитающего. Он говорит вам, где безопасно, а где нет, что можно есть, а что яд, с кем можно заниматься сексом, а кто может вас убить. Он даже может сказать вам, ел ли недавно тигр представителя вашего вида, – полезно знать, есть ли вы в меню. Эта информация и обонятельные навыки естественным образом влияют на поведение. Например, вы можете намеренно маскировать собственный запах, чтобы избежать хищников. Хищники могут маскировать свой запах, чтобы лучше охотиться. Среди наиболее изученных млекопитающих – мышей и крыс – обоняние настолько важно для жизни, что исследователи могут радикально изменить их поведение, изменив запах окружающей их среды.

Это особенно верно для сексуальных запахов. У самцов грызунов запах мочи других самцов может вызвать стресс или интерес, в зависимости от ситуации, в то время как моча беременной самки (с запахом банана) их возбуждает. В грызунах-леди запах мочи самцов пробуждает любопытство. Самки мышей и крыс любят нюхать пропитанные мочой самцов подстилки. Они их ищут. Вы можете научить самку грызуна предпочитать определенное место в клетке или лабиринте, просто заставив его пахнуть мочой. Даже после того, как там перестанет пахнуть самцом, самка будет околачиваться в том месте, которое, как она узнала, является Городом Мальчиков.

Это связано с мужскими феромонами: летучими соединениями, присутствующими в слюне самца, а также вырабатываемыми крошечными железами на его ягодицах, где они смешиваются с мочой. Похоже, что у большинства млекопитающих есть система социальных сигналов, основанная на запахах. Свиньи также выделяют феромоны со слюной. У собак это слюна, моча и пот. Когда наступает брачный сезон, самцы млекопитающих, как правило, трутся и писают на все вокруг себя, чтобы пометить свою территорию, широко распространяя социальные сигналы. Козлы мочатся на себя, разбрызгивая густую мускусную мочу вверх по животу до самого подбородка (я могу только надеяться, что это никогда не было частью истории гоминидов). Как скажет вам любой заводчик коз, это самая отвратительная и мгновенно узнаваемая вонь, с которой только может столкнуться человек. Козлиная моча содержит путресцин и кадаверин – два органических соединения, которые вырабатывают трупы при разложении. Видимо, козам-дамам нравится приторно-сладкий «запах смерти».

До недавнего времени научное сообщество предполагало, что у людей больше нет феромонов. Это потому, что у нас, в отличие от большинства других млекопитающих, нет дополнительной обонятельной системы – особого скопления сенсоров и нервов, которое проходит через верхнее небо и нос, попадая в своеобразный маленький пучок плоти (сошниково-носовой орган) и вверх по специализированному пути к частям мозга, отвечающим за секс и общение. У грызунов есть такая система. У некоторых обезьян тоже есть. Вероятно, даже у Пурги она была. Но у людей и других обезьян – нет.

Возможно, мы утратили ее, потому что Пурги и другие ранние приматы постепенно эволюционировали, чтобы стать существами более визуальными и менее управляемыми обонянием. Или потому, что (по крайней мере, у приматов) жизнь в кроне затрудняла распространение социальной вони. Какова бы ни была причина, чем дальше по эволюции приматов, тем более плоским становится лицо. Глаза движутся вперед. Нос уменьшается. Может быть, даже отключается куча обонятельных рецепторов, как в геноме человека. В конце концов, вы начинаете познавать мир, видя его, а не обоняя.

Чувственная реальность Пурги в древних покрытосеменных лесах не была такой же, как мир, в котором жили ее потомки. И не только потому, что сами леса изменились. Чтобы приспособиться к жизни во фруктовых лесах, сенсорный набор Ев-приматов и соответствующая архитектура их мозга изменились до такой степени, что для них Самость стала принципиально иной в своем отношении к Миру[102]. Когда древние приматы превратились в человекообразных обезьян, их обонятельная система сильно деградировала. От сошниково-носового органа человечества остался всего лишь крошечный кусочек плоти, который обычно заканчивается слепой трубкой у дна нашей носовой пазухи. Хотя он все еще может быть каким-то древним образом связан с нашей эндокринной системой, у него нет очевидных нервов или связей, которые есть у других млекопитающих.

Тем не менее может быть и другой способ, которым вонючесть помогает вам с кем-нибудь переспать. Самые пахучие части тела человека – это промежность и подмышки. Большинство исследований социального влияния запаха основано на подмышках – возможно, потому, что ученым проще просить у испытуемых футболку, а не использованное нижнее белье. Это также может быть связано с тем, что запахи, которые издает подмышка, кажутся более сильными, чем запахи здоровой промежности. Я отчетливо помню поездки в такси и автобусах в Марселе, Стамбуле, Каире, Даляне и Найроби – любом из городов, где дезодорант не является данностью – в густых миазмах человеческого пота. Почти неправильно называть это запахом. Он окутывает. Душит. Активно борется с нижними отделами мозга. Сладкий, острый, пикантный, едкий, пьянящий, как старый сыр, и затхлый, как какая-то давно забытая пещера, – этот пот определенно принадлежит мужчине. Я знаю запах женских подмышек. Я знаю металлический привкус старой менструальной крови, немытые волосы, маскирующие запах духи. Но абсолютно никакой продукт здорового женского тела не производит такого впечатления, как выдержанный запах мужских подмышек.

Возможно – подчеркиваю, возможно, – мое восприятие таково не только потому, что мужские подмышки сильно пахнут, но и потому, что я женщина, которую сексуально привлекают мужчины.

Так в чем же дело?

Есть один человеческий гормон, который ученые изучают как потенциальный мужской феромон. Он называется андростадиенон (AND): летучий стероид, который присутствует в поте почти всех мужчин[103]. По своей структуре он похож на феромон в слюне самцов свиней, запах которого буквально заставляет самок раздвигать ноги и готовиться к спариванию. У людей так не работает. Но некоторый эффект есть: если нанести немного AND на верхнюю губу гетеросексуальной женщины (реально – ученые старательно с помощью ватной палочки наносили на верхние губы студенток высококонцентрированный мужской пот или – при специальном изучении AND – концентрат, сделанный из яичек кабана[104]), она с большей вероятностью найдет определенных парней сексуально привлекательными, получит удовольствие от общения с мужчинами на быстрых свиданиях, продемонстрирует особенно высокую активность своего гипоталамуса и повышенный уровень кортизола в слюне[105]. Подобные результаты, как правило, более надежны, если женщина приближается к овуляции, и можно предположить, что чувствительность помогает учуять хорошего партнера – хотя без трансвагинального УЗИ и набора анализов крови четкое определение овуляции является сложной задачей для большинства исследований[106].

Разбираясь в этой теме, я нашла значительно больше исследований о предпочтениях женщин. Не знаю, потому ли это, что ученые-мужчины сильно интересуются тем, Чего Хотят Женщины. Среди исследований, посвященных мужчинам, есть ныне известный факт о том, что мужчины дают больше чаевых стриптизершам, у которых овуляция, – так оно и есть, эффект воспроизводим и исчезает, если женщина принимает противозачаточные, – но это может быть, а может и не быть связано с запахом. (В стриптиз-клубе трудно сказать, какой именно запах вы чувствуете.) Мужчины также предпочитают вонючие футболки овулирующих женщин, меньше любят запах подмышек менструирующих женщин и женщин со сниженным иммунитетом и почти универсально не любят запах женских слез, независимо от репродуктивного статуса.

Раньше считалось, что ученых такого рода исследования забавляли, но не вызывали отклика, потому что в некоторых случаях размер выборки был слишком мал, а в других эффект был слишком незначительным. Эти проблемы продолжают мешать исследованиям человеческих феромонов. Но по мере того, как количество литературы растет и все больше и больше людей подвергаются научно конкретным сценариям изучения подмышек, картина начинает выглядеть все более убедительно. Хотя мы не так управляемы феромонами, как другие млекопитающие, человеческий нос может играть определенную роль в нашей сексуальной жизни.

Неясно, что делает использование дезодоранта – недавняя человеческая практика, – устраняет это влияние, просто уменьшает его или иным образом изменяет сигнал. Некоторые ученые, опьяненные свежими данными, дошли до того, что заявили, что дезодоранты и противозачаточные таблетки портят наши встроенные анализаторы совместимости, делая наших потомков более склонными к генетическим нарушениям. Я так не думаю. На спаривание людей влияет так много других факторов – внешний вид, работа, культурное происхождение, регион, – что тест на запах кажется не слишком важным. Более того, у наших предков-гоминидов, по-видимому, выборка партнеров была меньше: десять или двенадцать местных особей, а не большая часть пользовательской базы любого приложения для знакомств[107]. Как здоровая современная американка, живущая в большом городе, я реально вижу миллион парней, из которых могу выбрать того, кто станет отцом моего потенциального потомства, и все они, как правило, пользуются медициной, которая позволяет им справиться с теоретическими убогими генами. Я могу только предположить, что наличие такого разнообразия доступной спермы больше влияет на шансы моего потомства избежать генетической катастрофы, чем то, нравится ли мне во время овуляции запах его подмышек.

И все равно, древнее женское превосходство в ощущении запахов по-прежнему со мной, и лаборатории наконец разобрались в механизмах, которые мне его дают.

(Женский) нос знает

Все, кто работает с человеческим обонянием, просто принимают это как факт: женское обоняние более чувствительно, чем мужское. Женщины лучше улавливают и различают запахи и, уловив запах, правильно определяют, что это такое. Хотя различие наблюдается даже у новорожденных, обоняние особенно обостряется у взрослых женщин во время овуляции и беременности и притупляется после менопаузы. Вот почему большинство исследователей обоняния считают, что роль могут играть женские половые гормоны. Поскольку это женское преимущество присутствует и у ряда других видов млекопитающих, так, вероятно, было и у Пурги. Мы не знаем точно почему. Но точно так же, как нос изначально развился, чтобы учуять секс, пищу и опасность, большинство эволюционных теорий о женском обонянии по-прежнему подпадают под три категории.

Способность унюхать мужчину охватывает две из них: он подойдет для секса, но он также может быть опасен. В то время как у самцов других видов много запаховых социальных сигналов, самки часто лучше самцов улавливают такие сигналы[108]. Если задуматься, это довольно странно не только потому, что самцы общественных млекопитающих постоянно воняют друг на друга, но и потому, что большинство самок млекопитающих не всегда готовы к размножению. За исключением кроликов, у которых овуляция происходит в ответ на сам секс, большинство самок млекопитающих выпускают свои феромоны только для того, чтобы сообщить парням о готовности, когда у них начинается течка. Коты воют в переулках. Жеребцы роют землю. Большинство самцов млекопитающих могут почуять, когда самка способна к репродукции.

Поскольку у всех людей примерно четыреста различных типов сенсоров запаха, мужчины, в принципе, в выигрыше – их носовые ходы больше, чем у среднестатистической женщины. Половое созревание приводит к тому, что нос мальчиков увеличивается, чтобы обеспечить их кислородом, необходимым для работы мышечной массы. У типичного мальчика-подростка нос будет примерно на 10 % больше, чем у типичной девочки его размера. Образовавшаяся ноздря взрослого самца всасывает в носовые ловушки больше воздуха и больше молекул запаха. И все же женщины лучше улавливают разбавленные запахи – другими словами, меньше молекул запаха в любом заданном локальном количестве воздуха.

Что-то заставляет обонятельные рецепторы женщин работать лучше. Чтобы понять, почему это так, нам нужно обратить внимание на половые различия в тканях носовых пазух. Также нужно заглянуть вверх по течению, в мозг, потому что распознавание запаха связано как с обнаружением, так и с дедукцией: улавливание запаха в количестве, достаточном для генерации сигнала, а затем сравнение его с личным опытом.

В 2017 году прекрасное маленькое исследование мышей дало одно полезное представление о том, как это может работать. У мышей по-прежнему есть сошниково-носовой орган, но у них, как и у нас, также есть обонятельные сенсорные нейроны (ОСН), которые физически контактируют с одорантами через химические «ловушки» в носу, а затем передают информацию о них в обонятельные луковицы головного мозга. Когда самки мышей что-то чувствовали, их ОСН реагировали острее и быстрее передавали информацию в мозг, чем ОСН самцов. Но когда мышей стерилизовали, произошла забавная вещь: самки стали медленнее и хуже различать запахи, а самцы – быстрее и четче. Это означает, что в носу мыши действуют оба набора половых гормонов: эстрогены улучшают работу ОСН, а андрогены каким-то образом подавляют или мешают их обонятельным способностям. И поскольку ОСН человека, по-видимому, устроены так же, как и у других млекопитающих, те же самые гормональные влияния должны действовать и на наши носы.

Сложно понять, было ли это конкретное преимущество выбрано эволюцией или развилось как удобный побочный продукт других черт. Например, трудно представить, почему хуже чувствовать запахи может быть полезно. Но нам известно, что обоняние женщины обостряется во время овуляции, и нетрудно представить, почему это может быть адаптивным. В конце концов, важный период овуляции требует большей внимательности. Поскольку забеременеть и родить млекопитающим обходится дороже, чем самкам других животных, нам нужно быть достаточно осторожными в отношении того, какой самец будет выполнять эту работу.

Но недостаточно просто лучше передавать данные из носа в мозг. Ответная реакция мозга – вот что действительно имеет значение. Как скажет вам любая беременная женщина, дело не в том, что она почувствовала запах чистящего средства из туалета ресторана с места за своим столом. Просто теперь, вдохнув этот запах, она ощутила дурноту и негативные эмоции – сильный сигнал и сильная реакция, – а это значит, что сидеть за столом слишком близко к туалету она не будет, спасибо-пожалуйста.

Беременность могла изменить ее способность ощущать запахи, возможно, путем изменения кровотока в носу. Но настоящая причина, по которой ей нужно сменить место, в то время как ее спутника-мужчину ничего не беспокоит, заключается в том, что ее базовая способность чувствовать запах началась на другом уровне. Ее обонятельные луковицы просто устроены иначе.

В большей части мозга нейроны соединены дендритами – классическая картина нейрона с паутинообразными длинными ответвлениями, которые тянутся и образуют синапсы с другими нейронами для создания цепочек действий. Однако в обонятельной луковице сигналы более рассеяны. Активированная клетка имеет тенденцию излучать информацию во всех направлениях к соседним клеткам. В этом смысле проводка обонятельной луковицы связана не столько с запуском цепи событий, сколько с созданием кругов на воде.

В 2014 году одна лаборатория решила, что было бы неплохо увидеть, сколько клеток содержится в обонятельных луковицах женщин по сравнению с мужчинами[109]. Несмотря на то что размер выборки был относительно невелик – всего несколько тел, – результаты были однозначными: в обонятельных луковицах женщин значительно больше нейронов и глиальных клеток, даже с учетом размера. Более чем на 50 %. Женские просто расположены плотнее. А учитывая то, как обонятельные луковицы обрабатывают сигналы, плотность может иметь серьезное влияние на общую действенность. Плотность и, следовательно, сила любого данного сигнала увеличивается. Круги расходятся быстрее. А учитывая, что у женщин такое же количество обонятельных рецепторов, как и у мужчин, основное место, где женская обонятельная система отличается от мужской, может быть здесь, в луковицах.

Обонятельные луковицы настолько примитивны, что эта разница может присутствовать с рождения. На данный момент нет способа узнать наверняка, но я не удивлюсь, если в ближайшем будущем лаборатория решит поместить мозги новорожденных мышей в научный блендер, просто чтобы посмотреть на цифры. Учитывая, что обоняние составляет такую интимную часть нашего жизненного опыта, идея о том, что половые различия могут по-разному связывать древние отделы мозга млекопитающих, всегда будет привлекательным объектом исследования.

Еда, которую вы никогда не забудете

Беременные, менструирующие и овулирующие женщины, как известно, склонны к тяге и отвращению к еде. Стереотип заключается в том, что мы охотимся за чем-то жирным, соленым и/или сладким. В Америке популярен шоколад. Как и макароны с сыром.

Ученые-эволюционисты склонны думать, что тяга к еде связана с дефицитом питательных веществ – наши тела под действием уникального набора стресс-факторов просто «знают», что нам нужно есть те или иные продукты, и побуждают нас искать эти продукты.

Небезосновательно. Например, беременные женщины иногда страдают пикацизмом: неконтролируемым желанием есть такие вещи, как земля, волосы или карандашная стружка. Плацента высасывает много железа из организма, и женщины, страдающие пикацизмом, также склонны к дефициту железа. Мы пока не знаем, является ли это причинно-следственной связью, но верхний слой почвы может содержать много железа. Конечно, если у вас возникнет кишечная непроходимость из-за новой привычки есть землю, мы вряд ли назовем это эволюционной приспособленностью. Кроме того, многие пристрастия, которые мы испытываем, не связаны с неотложными потребностями в питании. Немногие во время ПМС испытывают тягу к стейку, несмотря на питательность и высокое содержание железа, что должно быть привлекательно в период потери крови.

Точно так же тяга к мороженому с солеными огурцами или другим странным сочетаниям продуктов не обязательно хороша для беременной женщины (хотя они также могут не причинять большого вреда). Даже когда к определенным продуктам усиливается тяга, негативные реакции на запахи и вкусы также усиливаются. Во всяком случае, среди беременных женщин отвращение к еде более распространено, чем тяга, как и должно быть: есть нужно, но также нужно оставаться в живых. Хотя большинство из нас предпочло бы никогда ее не чувствовать, тошнота – одно из самых важных ощущений, которые может производить тело. Возглавляет список на пару с болью. Тело эволюционировало, чтобы мотивировать вас усвоить ценные уроки: если после пищевого отравления удастся выжить, вполне разумно для тела сделать все возможное, чтобы предотвратить повторное поглощение этой чертовой штуки.

В тошноте беременной женщины особый интерес вызывает то, насколько сильно могут меняться ее вкусовые и ароматические предпочтения. Иногда тошнота является результатом простого несварения: гормоны также имеют тенденцию замедлять работу кишечника, вызывая у беременной женщины вздутие живота и общую тошноту. Так что некоторые приступы могут быть просто паршивым побочным эффектом гормональной поддержки. Но этого недостаточно, чтобы объяснить кардинальные изменения в обонянии. Например, любимые ранее продукты могут пахнуть совершенно отвратительно. Запах сигареты, ранее безобидный, может казаться сродни пердежу прямо в лицо.

Другими словами, тошнота беременной женщины – это больше чем просто проблемы с животом, и она может быть тесно связана с обонянием. Эмоциональные реакции также часто обостряются. «Тошнота» Сартра? Ничтожно. Работа скучающего француза. А вот беременная женщина в метро, которую за утро дважды вырвало, и теперь она жует соленые крекеры из полиэтиленового пакета, дожидаясь поезда из Бруклина в центр города. О, она чует все, что когда-либо умерло в этом вагоне.

Но нужно есть, особенно когда плод высасывает из тебя питательные вещества, как бешеный пылесос. Так в чем же может быть преимущество новых случайных связей раздражителей с тошнотой? Почему вся эта нестабильность обонятельной системы просто не убьет ее?

На самом деле предотвращение смерти и есть цель. Большинство считает, что исключение токсинов перевешивает тошноту и голод, ведь токсины особенно опасны во время беременности. Например, большинству людей не нравится горький вкус. Так уж получилось, что большинство самых токсичных продуктов в мире горькие. Известно, что цианид имеет вкус и запах горького миндаля – на самом деле миндаль все еще мог быть опасен сегодня, если бы древним фермерам не удалось вывести из него цианид[110]. В мире растений есть почти бесконечный список блюд, которые могут вас убить, каждое из которых имеет более горький, металлический или кислый вкус, чем предыдущее. И вкусовые ощущения травоядных млекопитающих эволюционировали соответствующим образом: самки, как правило, более чувствительны к горечи, чем самцы. В конце концов, когда дело доходит до передачи генов, плацентарные самки всегда едят за двоих. Поскольку их тела во имя размножения выполняют так много тяжелой работы, смерть самки всегда обходится местной приспособленности вида намного дороже, чем смерть самца. Таким образом, если наличие носа, который лучше обнаруживает угрозу и секс, дает самкам преимущество в игре на выживание, то это приносит пользу виду в целом. А если еще и помогает женщине найти вкусную еду, тем лучше. Нужно много калорий, чтобы делать детей так, как мы.

Пурги, как одно из первых млекопитающих, живших на деревьях, использовала эти плотные обонятельные луковицы, чтобы добавить фрукты к своему рациону из жуков и листьев. Фрукты вкуснее и полезнее, когда они созрели. При достаточной близости ее чувствительный нос помог бы ей отличить самые изысканные кусочки. Но ей нужны были глаза, чтобы заметить спелые плоды в пологе леса и спланировать безопасный маршрут, чтобы добраться до обеденного стола.

Глаза

Стоя на помосте, я чувствовала запахи: пыль от старого электрообогревателя у моих ног, тонкие, отдаленные струйки скипидара, сигаретный дым на одежде студентов. Я слышала царапанье мастихинов, смешивающих краски, и шуршание кистей по холсту. Но студенты почти не слышали и не обоняли меня. И не только потому, что они парни. Потому что они были приматами. И у современных приматов все заключается в глазах.

Пока студенты-искусствоведы смотрели на меня, триллионы и триллионы фотонов отражались от моей плоти и устремлялись к их лицам – мордам приматов. Крошечные мускулы их радужных оболочек сжались, расширив зрачки, чтобы впустить больше света. Пока фотоны били в заднюю часть глаз, их сетчатки посылали информацию о моих контурах в зрительный нерв, который нес поток данных к зрительным центрам мозга.

Подумайте о разнице между старым коммутируемым модемом и современным широкополосным доступом. Воспринимать мир с помощью звуковых волн – это хорошо, но без эхолокации вы многому не научитесь[111]. Нос тоже подскажет вам о близлежащих химических веществах, но не поможет вам пробраться через крону дерева. Но глаза! Глаза могут дать вам информацию, эквивалентную миллиону триллионов гигабайт в секунду. Они скажут вам, чем являются вещи и где они находятся, фантастически быстро. Пока у вас есть вычислительная мощность, чтобы разобраться в подобном потоке данных, вы в деле[112].

Параллакс

Думая о приматах, вы, вероятно, представляете себе мартышек и человекообразных обезьян. И, думая об обезьянах, вы, вероятно, не можете не представить себе их лица: короткие сплюснутые носы и большие бинокулярные стереоскопические глаза, обычно окруженные глазницами, прямо на передней части лица[113]. Даже мой двухлетний ребенок может распознать обезьяну на плохом рисунке: оттопыренные уши, короткая переносица и большие, обращенные вперед глаза. По большому счету именно так развивался сенсорный массив приматов: на протяжении тысячелетий на деревьях наши носы сжимались, глаза двигались вперед, а зрительные центры мозга взрывались. Если вы выстроите окаменевшие черепа в хронологическом порядке, то увидите, что глазницы смещаются к передней части головы. И когда это произошло, размер участков мозга, отвечающих за визуальную обработку, резко увеличился.

Если вы хотите оптимизировать свое взаимодействие с локальной средой, важно, где вы разместите датчики. Поскольку легкие постоянно всасывают новый воздух, лучший способ сориентировать обонятельный датчик – поместить его на пути этой реки насыщенного запахами воздуха: имеет смысл, чтобы наши ноздри и соответствующие им обонятельные луковицы располагались прямо в центре лица. Между тем уши лучше располагать по обеим сторонам головы, чтобы они могли слышать звуки, исходящие с обеих сторон тела, – лучше для триангуляции того, насколько далеко источник звука и откуда он исходит. Глаза используют схожие стратегии, но, вообще говоря, какие именно используются, зависит от того, какое вы существо: хищник или добыча.



Параллакс и стереопсис



У млекопитающих есть две стратегии размещения глаз. У добычи глаза обычно расположены по обе стороны головы. Представьте себе оленей, кроликов, маленьких птиц: имея глаза по бокам головы, они могут следить за хищниками на невероятно широком пространстве. То, что находится прямо перед ними, значит гораздо меньше, чем возможность увидеть льва в траве. Между тем хищники – собаки, орлы, змеи, кошки – обычно имеют глаза на передней части головы. Хотя это создает слепые пятна в крайнем левом и правом полях их зрения, это значительно увеличивает степень перекрытия полей каждого глаза. С этим перекрытием – параллаксом – намного легче увидеть, насколько далеко что-то находится. Также в зоне перекрытия легче разглядеть мелкие детали. Наличие большого параллакса означает, что мы можем видеть дальше и более детально, лучше оценивать расстояние между собой и удаленными объектами.

Но расположение глаз приматов сложнее, чем потребности хищника в сравнении с добычей, ведь по мере эволюции линии приматов мы начали менять и что мы ели, и когда мы ели.

Начнем с блюд в меню. Если мы предположим, что наши самые древние Евы, такие как Донна и Морги, ели в основном жуков, то все, что им нужно было уметь, – это ловить жуков. Но что, если жуки чертовски хорошо прячутся?

Например, если живущие на деревьях насекомые эволюционировали, чтобы замирать и маскироваться – оставаться неподвижными, сливаться с пятнистой зеленью листьев или темными полосами коры, – тогда хищникам, находящимся на расстоянии, труднее их найти. Но не так трудно, если у хищника два глаза на передней части головы: стереопсис дает отличное трехмерное зрение. Направив глаза вперед, вы сможете увидеть этого жука в камуфляже, даже если ваш нос сбит с толку другими запахами, а жук неподвижен. Кроме того, если вы живете в огромном трехмерном пространстве – таком, как крона дерева, где верх и низ имеют такое же значение, как перед и зад и обе стороны, – и вы пытаетесь поймать жука, который улетает, ваша способность оценивать глубину и направление неожиданно приобретает большое значение. Возможно, вашему мозгу тоже придется стать больше, поскольку обработка такого количества трехмерных визуальных данных требует огромных вычислительных мощностей. И действительно, когда палеонтологи измеряют окаменелые останки древних приматов, чем стереоскопичнее расположение глаз, тем больше размер черепа.

Как и у Ев до нее, глаза Пурги были гораздо больше похожи на глаза грызуна или ласки, расположенные по обеим сторонам головы. Наши более ранние насекомоядные Евы в основном использовали свой впечатляющий слух и обоняние, чтобы найти добычу. Пурги, вероятно, также находила насекомых, прислушиваясь к пронзительным, нежным ударам их крыльев и улавливая характерные запахи их тел. Но когда она и ее родственники-приматы обосновались в кронах деревьев, многие стали более бинокулярными. И это могло произойти потому, что значительная часть древней линии приматов пыталась есть в трехмерном пространстве ночью.

Бинокулярное стереоскопическое зрение – это конвергентная черта, которая развивалась несколько раз. Совы и летучие мыши, и те и другие – хищники, передвигаются по воздуху ночью, и у тех и других глаза на передней части лица. Бинокулярное зрение есть не у всех хищных птиц и насекомоядных млекопитающих. Определяющим обстоятельством является охота ночью, когда гораздо труднее что-то разглядеть, поэтому важно использовать параллакс. При таком раскладе, возможно, глаза приматов медленно двигались вперед, потому что ночью на верхушках деревьев трудно поймать насекомых.

Так они носились в ночи сотни тысяч лет. Жуки стали лучше прятаться. Наши предки научились их находить. Планы тел хищника и жертвы соревновались друг с другом в медленном эволюционном танце. Чем больше времени проходило, тем больше наши предки ели другие вещи: в частности, листья и фрукты. Таким образом, даже если наше бинокулярное зрение изначально развилось для того, чтобы следовать за насекомыми в трехмерном пространстве, это хищническое преимущество быстро сошло на нет. Но большие мозги остались.

И эти мозги, и соответствующие им обращенные вперед глаза стали весьма полезными для нашей новой диеты. С более широким параллаксом мы могли использовать передние лапы, чтобы манипулировать листьями, фруктами и семенами близко к лицу с гораздо большей ясностью и точностью. С насекомыми не нужно осторожно переворачивать жука на ладони, проверяя, созрел ли он, и при этом стараясь не отделить его от стебля (на случай, если он еще незрелый, и лучше немного подождать).

Рассмотрим енота. Не примат, но относительно умное существо, которое, как и люди, питается оппортунистически. Енотиха использует свои передние лапы, чтобы осторожно манипулировать пищевыми продуктами. Она не хищник. Она не охотится. Но ее глаза решительно смотрят вперед. Как и наши древние плацентарные Евы, она также ведет ночной образ жизни. Но может перейти и на дневной, если днем будет больше еды. Обычно она так не делает, но, как и большинство оппортунистов, енотиха гибкая. Однако, как и для людей, работающих в ночную смену, изменение естественного ритма может ей дорого обойтись: циркадный цикл встроен почти в каждую систему тела млекопитающих. Пик и отлив важных гормонов приходится на разное время суток. То, как мы перевариваем пищу, то, как мы залечиваем травмы, даже то, какие виды восприятия у нас лучше, может меняться в зависимости от того, какое сейчас время. Некоторые из этих сигналов внутренне связаны и гибки: например, если нужно лететь через несколько часовых поясов, вы будете меньше страдать и быстрее восстановитесь после смены часовых поясов, если перед отъездом скорректируете время приема пищи в соответствии с новым расписанием[114].

Но другие вещи, по-видимому, реагируют напрямую на тот свет, который падает на сетчатку: глаза помогают всему телу «понимать», сколько сейчас времени, и часы вашего внутреннего механизма реагируют соответствующим образом. Эта особенность укрепилась, когда приматы стали более визуальными существами. То, что наши тела делают с сигналами глаз, влияет на базовые вещи. Например, женщины, работающие в ночную смену, как известно, имеют проблемы с фертильностью. Не только общий стресс и отсутствие дома по вечерам могут усложнить координацию их сексуальной жизни. Дело также в том, что сложная синхронизация циклов яичников связана с циркадным ритмом. Когда яйцеклетка женщины развивается в течение первых двух недель цикла, пик прогестерона приходится на утро, пик эстрадиола – на ночь, а уровень лютеинизирующего гормона, по-видимому, медленно повышается, достигая пика где-то во второй половине дня. Все они должны поддерживать правильный ритм и относительный баланс для нормального развития яйцеклетки и овуляции. Сложный диалог, который постоянно ведут мозг, яичники и матка, можно нарушить, оторвавшись от обычных ритмов солнечного дня[115].

Мужчины, работающие в ночную смену, имеют такие же метаболические и иммунологические проблемы, как и женщины, но это не так сильно влияет на их фертильность. Тестостерон обычно достигает пика утром, но в мужском организме он больше связан со сном: уровень повышается во время циклов сна и падает после пробуждения. Таким образом, если мужчины заставят себя спать в течение дня, их уровень тестостерона просто изменится соответствующим образом, и производство спермы аналогичным образом приспособится к новой норме. Поскольку организму млекопитающих намного дешевле и проще производить сперму, у него меньше шансов облажаться, превращая в полуночников мужчин.

С точки зрения эволюции, переход от дневного жителя к ночному зверю опасен для приспособленности плацентарных видов. Обратное также должно быть верно. Вы не просто меняете привычки – вы влезаете в базовый код. А ведь мы, оппортунисты, этим славимся: мы так делаем не часто, не всегда, а если нам это выгодно. Когда-то некоторые из наших Ев были авантюристками. Они переключились. Это многое изменило в нашем организме. Но в первую очередь и наиболее очевидно изменились наши глаза.

Техниколор

Большинство палеонтологов предполагают, что наши ранние млекопитающие Евы были в основном ночными насекомоядными, скитающимися в безопасности лунного света. По мере того как полог леса развивался и покрывался плодами, а насекомые эволюционировали, чтобы этим пользоваться, насекомоядные естественным образом последовали за своей добычей на деревья. Сначала у них не было причин отказываться от ночного образа жизни. В конце концов, жуки были и ночью. Зачем подвергать себя опасности встретить дневных хищников? Зачем рисковать быть замеченным? Нужна действительно веская причина, чтобы перестать засыпать на рассвете. Но по крайней мере одна из внучек Пурги начала ложиться спать все раньше, и раньше, и раньше, пока наконец наши предки-приматы не стали полностью дневными: животными, которые спали ночью. Причиной тому были, по всей вероятности, плоды – тот фантастический запас пищи в кронах покрытосеменных лесов, который очень удобно оповещает о готовности своим цветом.

Большинство млекопитающих дальтоники – не могут различать красный и зеленый. Их мир скорее серо-голубой или даже цвета сепии. Вот как работает цветовое зрение: специальные рецепторы на нашей сетчатке, называемые опсинами, реагируют на длину волн света. Более длинные волны красные, а короткие – голубоватые. Сетчатка принимает эти разные длины и «смешивает» их в основной нервной системе. Один рецептор активируется для синего цвета, а другой – для красного, и мозг видит фиолетовый – если у вас есть эти два разных рецептора. Если нет, вы увидите только вариации синего. Большинство плацентарных млекопитающих дихроматичны, то есть у них есть два основных типа цветовых рецепторов: синий и зеленый. Если у вас нет красного опсина, вы просто не сможете отличить красный от зеленого. Что не имеет значения, если вы ведете ночной образ жизни – ночью красного и зеленого не так много.

Все птицы видят красный цвет. Большинство рыб тоже его видят. Но не кошки, не собаки, не коровы и не лошади, не грызуны, не зайцы, не слоны и не медведи. В их мире нет красного. Даже быки Памплоны не могут увидеть ни красный плащ матадора, ни традиционные красные полосы и куртки бегунов, растянувшихся по улицам города, словно какая-то уродливая смертоносная банда. Быки агрессивны не потому, что видят красный цвет, который, вероятно, кажется им темно-коричневым или даже черным. Быки агрессивны, потому что с ними обращаются как с дерьмом. Красный только для нас.

Поскольку кенгуру и другие сумчатые видят три цвета, мы думаем, что переход к дихроматизму произошел у нашей плацентарной Евы, Донны. Она или одна из ее дочерей потеряли рецептор красного цвета в долгой темной лесной ночи. Будучи полностью ночным зверем, Пурги, вероятно, тоже не могла видеть красный.

Гены, ответственные за наше красно-зеленое цветовое зрение, возникли в результате дупликации примерно сорок миллионов лет назад, как раз в то время, когда стая протообезьян переплыла на земном плоту через Атлантический океан и создала новое царство обезьян на Североамериканском континенте. Земной плот – это именно то, что вы себе представили: плавающая масса земли и растительности. Поскольку тектонические плиты, удерживающие Африку и Южную Америку, в то время были ближе и большая часть Мирового океана содержалась в антарктических ледниках, море было уже и мельче, чем сейчас. Ученые предполагают, что приматы, по обыкновению живущие на деревьях возле хороших источников воды, попали в шторм около африканского побережья и были выброшены – возможно, вместе с деревьями и землей, за которую цеплялись корни, – в океан, где течения пронесли их по морю. Удивительно, но многие выжили. От этих выброшенных бурей существ произошли обезьяны-ревуны, паукообразные обезьяны, капуцины. Обезьяны Нового Света. Они единственные, у кого остались цепкие хвосты. Большинство из них все еще дальтоники.

А в Африке приматы стали еще и плодоядными, полюбили зелень – отказались от поедания насекомых и выбрали нежные молодые листья и спелые плоды. Эти приматы стали Узконосыми (приматы Старого Света, группа обезьян и человекообразных обезьян, некоторые в конечном итоге превратились в человечество). Чтобы днем есть все нежно-зеленое и спелое красное, требовалась сетчатка с красным опсином. Гены для создания этого опсина, как назло, расположены на Х-хромосоме.

Если у вас две Х-хромосомы, как у большинства женщин, очень маловероятно, что вы в конечном итоге окажетесь дальтоником на красный и зеленый цвета, как примерно 10 % мужчин. Если красно-зеленое цветовое зрение явно было выбрано эволюцией для дневных приматов, то почему оно располагалось на Х-хромосоме?

Возможно, этот тип цветового зрения был более выгодным для самой Евы, чем для ее супругов и сыновей. Возможно, эффективное обнаружение более питательных пищевых продуктов (сладких ягод, нежных молодых листьев) имело серьезное значение во время беременности и кормления грудью. Если Пурги использовала те же зависящие от пола родительские стратегии, что и многие современные приматы, добывая пищу для себя и своих детенышей, то выживание потомства гораздо сильнее зависело от самки, чем от самца. Другими словами, у новой дневной Пурги было больше необходимости видеть красное и зеленое, чем у ее коллег-мужчин.

Вторая теория заключается в том, что вид Пурги собирал пищу группой, как это делают некоторые современные обезьяны Нового Света. В этом сценарии выгоднее, чтобы и трихроматика, и дихроматика работали вместе, и у вида было преимущество не только при дневном свете, но и в тусклом свете на рассвете и в сумерках, когда лучше видят дихроматы.

Или верно и то и другое: и нашей Еве, как женщине, больше всего нужно было видеть красное и зеленое, и очень социальным видам, которые в некоторой степени делились пищей, было выгодно иметь дихроматов.

Сегодня дальтоники не находятся в невыгодном положении, учитывая, что их выживание не зависит от способности отличить красные плоды от зеленой листвы. И конечно же, точно так же, как у наших собратьев-приматов сегодня, когда глаза подводят, подсказку всегда может дать нос – паукообразные обезьяны нюхают фрукты, чтобы проверить, созрели ли они, так же как мы нюхаем дыни в продуктовом. Но групповая жизнь также благоприятствует групповым стратегиям: современный сенсорный набор человека используется в группах, что может приближать нас к нашему эволюционному прошлому. Смешанные группы добывающих пищу обезьян Нового Света – некоторые из которых недавно научились отличать красный от зеленого, а некоторые – нет, – дают нам представление о том, что означает эволюция социальных видов. Если члены группы обладают смешанным цветовым зрением, они, по-видимому, лучше добывают пищу. Люди, как и большинство социальных приматов до нас, имеют такие тела в значительной степени потому, что живут рядом с другими людьми. Точно так же, как мы несем глубокое прошлое в наших по-разному древних физических чертах – что-то старое, что-то новое, – наши социальные группы тоже несут прошлое: что-то старое, что-то новое.

Фотореализм

То же самое и с восприятием: вы можете двигаться к размещению датчиков на голове и переназначать их для новых контекстов – каждое изменение развивается синхронно в этом длинном эволюционном танце. Вы также можете изменить внутренние механизмы датчиков, чтобы сделать их более или менее чувствительными к различным сигналам окружающей среды, в зависимости от вашего образа жизни в этой среде. Но изменение того, как вы воспринимаете окружающую среду и взаимодействуете с ней, неизбежно меняет работу мозга, обрабатывающего всю эту информацию, что, в свою очередь, стимулирует эволюцию сенсорного массива.

Когда мы говорим о восприятии, важно выяснить, что завязано на мозге, а что нет. Но это очень запутанная сеть. Внимание направляет восприятие точно так же, как восприятие влияет на внимание: сенсорный массив и соответствующие ему мозговые центры находятся в почти постоянной связи друг с другом, и сигналы идут в обоих направлениях. Взгляд перемещается от одной фокусной точки к другой. Уши делают то же самое, даже когда вы не пытаетесь сознательно сканировать окружение. Например, когда вы слушаете человеческий голос в шумной обстановке, улитка приглушает свой усилитель, ослабляя конкурирующие сигналы —разговоры в ресторане больше предполагают чтение по губам, чем разговор в тихом месте. Глаза тоже устроены таким образом, чтобы уменьшать сигнал, когда это необходимо: цветовые рецепторы сгруппированы по направлению к центру глаза, из-за чего ваше периферийное зрение заметно отличается от того, на что ваш мозг направляет фокус[116]. Но и глаза регулярно реагируют на мысли. Если вы можете видеть, когда вас просят представить или вспомнить яркую визуальную сцену, ваши зрачки расширятся, даже если в этот момент вы не обращаете внимания на внешний мир. Когда ваш мозг внутренне моделирует визуальную информацию, нервные пути, контролирующие мышцы, которые сокращают и расширяют зрачки, приходят на помощь. То же самое можно сказать и о крошечных мышцах, которые управляют вашими глазами в целом – которые, кстати, почти постоянно находятся в движении.

Взаимодействия между восприятием мозгом визуальной информации, механикой наших глаз и созданием памяти в человеческом мозгу – вот действительно непростая задача. Ученые-когнитивисты, честно говоря, только начинают выяснять, как все эти вещи сочетаются друг с другом, не говоря уже о том, какую роль могут играть половые различия. Но у здоровых приматов с хорошим зрением, таких как Homo sapiens, эти связи также глубоко укоренены в понимании себя как существ в мире богатого запоминающегося опыта. Вспомните тех подростков, которые смотрели на мое обнаженное тело: наиболее вероятная причина, по которой мальчики регулярно рисовали мне грудь больше, чем она есть на самом деле, заключалась не только в социальной обусловленности[117]. Дело в том, что по той или иной причине их глаза были буквально прикованы к моей груди, в отличие от глаз девушек.

Вообще говоря, человеческие глаза делают две вещи: саккады и фиксации. Саккады – это резкие движения глаз из одной точки поля зрения в другую. Когда они задерживаются на чем-то, это называется фиксацией. Существуют известные половые различия в этих паттернах, когда люди смотрят на человеческие лица: взрослые женщины, как правило, имеют больше саккад, их взгляд перемещается между разными частями лица и глазами человека, тогда как мужчины, как правило, больше фиксируются вокруг носа. Никто не знает почему. Но возможно, именно поэтому женщины, как известно, лучше мужчин запоминают лица и точнее оценивают, какие эмоции эти лица выражают. Мы также склонны уделять больше внимания области левого глаза, которая является более эмоционально выразительной стороной[118].

Все это как-то связано с самими глазами и с тем, что мозг – восходящий поток – делает с информацией, поступающей в режиме реального времени, дополнительно направляя глаз или останавливая. Но когда взгляд задерживается, он больше влияет на память постфактум, точно так же, как он производит большее впечатление на наше восприятие в реальном времени. Мы говорим о гайках и болтах реальности. Таким образом, если глаза студентов чаще фиксировались на моей груди, они с большей вероятностью восприняли бы ее как большую по отношению к остальному телу – не потому, что они так хотели изобразить культурно обусловленный мультяшный вариант, обычный для «мужского взгляда» на женское тело в социальных пространствах, но из-за когнитивной механики. Рассмотрим, например, что происходит, когда неподготовленные художники пытаются рисовать человеческие лица: они забывают про лбы.

Поскольку люди склонны фиксироваться на глазах, носе и рте – то есть на местах, где расположены наши отличительные черты (кто этот человек) и где мы передаем большую часть своих социальных сигналов (что этот человек чувствует, каковы могут быть его или ее намерения), – это означает, что наш мозг воспринимает эти черты как более заметные, чем они есть на реальном человеческом лице. Так что неподготовленный художник склонен рисовать лицо неандертальца: с низким, узким лбом, большими глазами, носом и ртом. И по мере того, как художник узнает, что лоб обычно занимает целую треть человеческого лица ниже линии роста волос, и начинает усваивать способы «корректировки» нормальных мозговых интерпретаций поля зрения, лицо на холсте начинает выглядеть более реалистичным.

Со временем студенты стали лучше рисовать не только мою грудь. Они также стали рисовать мне лоб, что обнадеживает, учитывая, что за ним расположена большая часть моей лобной доли, которая является значительной частью того, что делает меня человеком. Честно говоря, я не могу сказать, изменил ли опыт рисования меня их взгляд на женские тела вне занятий. У каждого из нас есть социально специфичные способы существования и взаимодействия, и наборы навыков не всегда аккуратно переносятся из одного сценария в другой. Я не знаю, «нормализует» ли обнаженная натурщица тело или делает его более исключительным. Но я не могу не думать и о глазах студенток в той комнате не потому, что им удавалось немного лучше изобразить мою грудь, а потому, что их глаза – в частности, их сетчатка – могли сильно отличаться от глаз мальчиков.

Влияние мозга на восприятие можно увидеть в том, как культура естественным образом ограничивает девочек – способами, которые трудно даже заметить. Поскольку женщины обычно рождаются с двумя Х-хромосомами, некоторые из них являются тетрахроматами – они видят мир не в трех цветовых измерениях, а в четырех[119]. Подобно птицам, эти женщины могут рассмотреть гораздо более тонкие различия между красными, зелеными и желтыми длинами волн, потенциально имея способность видеть до 100 миллионов различных цветов: на целых 99 миллионов больше, чем средний мужчина[120]. Визуальный мир женщины-тетрахромата должен быть полон мелких, сияющих, безумных деталей: калейдоскоп цветов, мерцающий на каждой волне, отражающей свет, мерцающее трепетание пуха на членистом крыле малиновки.

Мог бы быть.

Вот только наш человеческий мир не предназначен для чего-то большего, чем трихромазия, и, к сожалению, женщины, имеющие генетическую предрасположенность видеть дополнительные цвета, обычно их не видят. Это потому, что не цветовые рецепторы определяют, какие цвета мы воспринимаем. Существует направленный поток информации между глазами, зрительным нервом и зрительными областями мозга. Некоторые из них зацикливаются – например, когда глаз выполняет свои автоматические саккады, мозг направляет его фокусироваться на том, а не на другом, смотреть так, а не иначе. Мозг определяет потребность, а глаз соответственно адаптируется. Если вам нужно увидеть определенный цвет, и особенно если вы имели привычку видеть его всю свою жизнь, вы, вероятно, увидите его, если у вас есть цветовые рецепторы в сетчатке. А если нет? Если нет нужды? Тогда, вероятно, не увидите. Мы правда не знаем почему.

До 12 % всех девочек могут родиться тетрахроматами. У них есть потенциал увидеть мир, который никогда не сможет увидеть ни один мужчина. Увидеть мир, который даже большинство женщин не видят. Но поскольку они растут в среде, которая никогда не вынудит их использовать этот потенциал, они никогда не узнают, что могут. И он просто не будет развиваться. Странные дополнительные колбочки в сетчатке будут бездействовать, или, может быть, зрительный нерв будет их игнорировать. Мы точно не знаем, что с ними происходит. Эти девушки как тайные супергерои. У них глаза как у птиц.

Иллюстрация 13

Хотя мужчины и женщины во многом живут в разных сенсорных мирах, у нас есть общий контекст: поскольку мы фундаментально и глубоко социальные приматы, социальный контекст воспринимаемых нами миров влияет на то, как мы интерпретируем сигналы, поступающие к нам через наш сенсорный массив. Измените контекст, и вы, скорее всего, измените восприятие. Поэтому девушки с птичьими глазами воспринимают мир примерно так же, как и мы, несмотря на свою сверхспособность, а дальтоники живут со своим небольшим недостатком. Женщины обоняют вещи более тонко и точно, чем мужчины, но в основном мы замечаем это только во время овуляции или беременности (или когда мужчина говорит нам, что ничем тут не пахнет). Общий социальный контекст сегодняшней сцены знакомств в значительной степени перевешивает любую пользу, которую женщины могли извлечь из своей внутренней реакции на мужские запахи в глубоком прошлом. И до тех пор, пока мы помним, что женщины часто могут слышать то, чего не могут мужчины, мы будем лучше проектировать слуховую среду, более инклюзивную для любого уха.



Глава 4

Ноги

Пусть наш путь не будет долог, но мы должны идти вперед, исполненные духа вечного приключения, готовые к тому, чтобы никогда не возвращаться. Тогда после нашей смерти безутешные родственники получили бы в качестве реликвии наши забальзамированные сердца. Если вы готовы оставить отца и мать, брата и сестру, жену, детей, друзей и никогда их больше не видеть, если вы заплатили долги и сделали завещание, привели в порядок дела и стали свободны – тогда вы готовы для прогулки. Генри Торо[121]
(что значит для женщины выйти из дома) Зилпа Уайт[122], скорее всего
Далонега, штат Джорджия, 2015 год

Солдаты клонились к горе. Легкие горели. Мышцы горели. Глаза. Все горело, кроме пальцев на руках и ногах, посиневших от холода, пока они поднимались на высоту. Кровь отходила от конечностей и скапливалась в туловище в последней отчаянной попытке спасти жизненно важные органы. Команда двигалась день и ночь вверх по склону, едва останавливаясь, чтобы поспать, поесть, поговорить. Это было больше, чем тело могло вынести. Но в том-то и дело, что война не останавливается, чтобы спросить, как ты себя чувствуешь.

Капитан Грист остановилась и разорвала коричневый пакет, содержащий скудный паек – то, что считалось едой, – впервые за тридцать часов. Сапоги промокли в горах. Мозг тоже каким-то образом промок – вот что чувствуешь после того, как тело сделало больше, чем может, а впереди еще многое. Солдаты говорят: «Прими отстой».

Выживание становится вопросом мелочей, глупых мелочей, которые делаешь, чтобы заставить мышцы двигаться. Вскрыть пакет. Сменить носки на сухие. Этому солдаты научились в окопах Первой мировой войны. Раны заживут, но если потерять ноги – тебе конец.

Гора была частью испытаний Школы рейнджеров армии США: тщательно спланированного шквала тестов, предназначенных для отбора и подготовки элитных солдат. Очень немногие имеют право на участие; еще меньше оканчивают курс. В течение шестидесяти двух ужасных дней солдаты страдают от переохлаждения, теплового удара, смертельного голода и бреда из-за недосыпания. 60 % бросают в первую же неделю. Они даже не добираются до горы. Тем, кто добрался и сумел спуститься, дальше придется пережить смоделированный авианалет и мучительный проход через болото, полное ядовитых змей. Некоторых солдат вынуждают останавливаться медики-наблюдатели – испытания действительно опасны. При недостатке сна в мозге накапливаются токсичные отходы. К концу курса нередки галлюцинации.

Подобно обучению морских котиков или морской разведки, Школа рейнджеров считается высшим испытанием для мачо. Нужно быть достаточно сильным, чтобы нести на плечах раненого двухсотфунтового человека по грязному склону холма, но просто силы недостаточно. Нужно быть в состоянии пробежать милю за семь минут с полной загрузкой, но просто скорости недостаточно. Нужно уметь делать все, что солдат должен делать в бою, в наихудших условиях, снова и снова, и не слететь с катушек.

Считается, что мужчины лучше подготовлены к тому, чтобы терпеть и игнорировать боль. Они должны уметь поддерживать друг друга, проявлять лидерство, братство, мужество. Предполагается, что мужское тело сильнее, быстрее и выносливее.

Просто посмотрите на Олимпиаду. Самым быстрым бегуном никогда не была женщина. Сильнейший атлет, быстрейший пловец, лучший прыгун – эти тела всегда мужские. В большинстве профессиональных видов спорта существуют отдельные мужские и женские дивизионы, потому что кажется несправедливым позволить превосходному телу мужчины победить тело женщины в соревновании. За исключением очень редких случаев большинство женщин, похоже, не могут конкурировать с мужчинами в физическом развитии.

Но капитан Грист – женщина. Так с какой стати она пошла на ту гору? Разве женщины не слабый пол?

Как и с большинством вопросов о теле, ответ укоренен в нашей эволюции. В данном случае мы спрашиваем о костно-мышечной системе современного человека. Пять миллионов лет назад Олимпийские игры наших предков состояли из подтягиваний, прыжков с руки на руку между деревьями, бегства от хищников и долгих периодов голодания. Мы были ужасными бегунами, потому что жили в пологе леса – бег нам был не нужен. Нам не нужно было высоко прыгать, потому что у нас были достаточно сильные плечи и конечности, чтобы подтянуться. У нас была мощная верхняя часть тела и относительно слабая нижняя – в основном противоположность сегодняшней человеческой анатомии. Но мир изменился. Чтобы выжить, небольшая группа приматов начала ходить на двух ногах.

Эфиопия, 4,4 миллиона лет назад

Наши Евы-приматы жили в высоких садах под кронами деревьев десятки миллионов лет, питаясь фруктами, жуками и нежными листьями, занимаясь сексом, рожая детей, ввязываясь в драки, снова занимаясь сексом и рожая еще больше детей. Роскошь мелких ссор. Изобилие еды. Некоторые из их потомков остались крошечными. Другие стали большими. Третьи увеличились, а затем, как ни странно, снова уменьшились. Динозавры расправляли крылья, а млекопитающие занимали ниши в экосистеме. Жизнь на деревьях кипела.

Но Земля не может оставаться неизменной.

Хотя Африканский континент веками был покрыт лесами, в миоцене климат планеты начал меняться. В то время как наши Евы-приматы носились и раскачивались на плодоносящих деревьях – их глаза двигались вперед, слух углублялся, – глобальная погода была довольно теплой и стабильной. Но начиная примерно с 20 миллионов лет назад, от региона к региону, становилось все холоднее. К наступлению плиоцена – около 5,5 миллиона лет назад – глобальная погода изменилась.

Но изменилась не только она. Восточная Африка, священный сад человечества, по мере формирования Великой рифтовой долины поднималась вверх. Африка раскалывалась надвое. Движущаяся масса мантии под Эфиопским плато – местом столь высоким и таким большим, что его называют Крышей Африки, – подтолкнула землю вверх, на поток лавы. Великое разделение Африки заняло миллионы лет, но конец был предрешен: Восточная Африка отплыла к Аравийскому морю. Образовавшаяся трещина начала заполняться водой. Озеро Туркана. Найваша. Накуру. В конце концов узкое, мелкое море протянется через Эфиопию, Кению и Танзанию.

Разрыв континента сказывается на погоде. В кронах деревьев наши Евы-приматы эволюционировали в обезьяноподобных существ. По мере того как планета охлаждалась, менялись ветры над восходящим плато Восточной Африки, отделяя центральные тропические леса континента от привычной экосистемы наших предков. 8 миллионов лет назад дождь шел не так часто, как до этого[123]. Леса уменьшились, открылись широкие травянистые равнины, такие же плодородные и коварные, как море. Наши Евы выглянули из безопасности лесного полога. Большинство из них остались там, их число сократилось, они питались тем, что могли предложить им небольшие пойменные леса.

Но некоторые из них отправились в океан травы: гигантские кошки, хищные птицы, затаившиеся змеи. Они пошли туда, потому что им нужно было больше еды. А потом припустили домой.

Бег – ключевое слово: мы единственные живые обезьяны, которые бегают. У людей почти 99 % ДНК совпадает с ДНК современных шимпанзе и бонобо. По оценкам большинства ученых, наши виды разошлись между 5 и 13 миллионами лет назад, ближе к концу миоцена и началу плиоцена[124]. Пока ближайшие родственники учились ходить на костяшках пальцев, волочась по земле между стволами все более отдаленных деревьев, наши предки учились ходить на задних лапах, а со временем научились бегать[125]. Многие ученые считают, что на самом деле мы начали этот процесс еще на деревьях: ходили на задних конечностях по толстым ветвям, руками собирая фрукты и жуков с тонких, более высоких веток, особенно когда деревья были ниже и хвататься за ветви было удобнее, чем сидеть. Легко взять это поведение и применить его к прямохождению по земле. К 4,4 миллиона лет назад мы делали это регулярно. Именно тогда по земле ходила Ardipithecus ramidus – Ева прямохождения – примерно через 3–4 миллиона лет после последнего общего предка шимпанзе и человека.

Ученые нашли скелет Арди недалеко от Арамиса (Эфиопия) в середине 1990-х годов, но потребовалось почти десятилетие, чтобы проанализировать окаменелости и понять, что они нашли: самая ранняя двуногая обезьяна, Ева женских ног, бедер, позвоночника и плеч. Арди – лучшее доказательство того, что корень половых различий находится в опорно-двигательном аппарате. Из-за нее в соревновательных видах спорта есть мужские и женские дивизионы. Из-за нее у женщин паршивые нижняя часть спины и колени. И она также является причиной того, что женщины с большей вероятностью переживут зомби-апокалипсис (если вас беспокоят такие вещи).

Кости

Ростом около трех футов одиннадцати дюймов, Арди была чем-то средним между шимпанзе и очень волосатым человеком, то есть она ходила прямо, но все же проводила много времени на деревьях. Ее руки были более примитивными, чем у шимпанзе, но таз, ноги и ступни были похожи на человеческие. Она не ходила на костяшках пальцев. Ее руки и плечи не годились для этого. Она передвигалась на своих двоих, не так много, как мы сегодня, но больше, чем тот, кто проводил все время в кронах деревьев. Смотря на скелет современной женщины, вы увидите много общего с Арди.



Арди и ее кости



Например, ступни и колени современных женщин отстойные. Поскольку, когда мы двигаемся, наши ноги и суставы стоп естественным образом поглощают большую часть давления веса тела, можно подумать, что их состояние зависит только от того, сколько это тело весит. Но хотя женщины, как правило, весят меньше, чем мужчины, мы все же более склонны к проблемам со ступнями и коленями. Некоторые из них связаны с современной обувью, но не все. Даже когда мы носим самую удобную обувь, рекомендованную ортопедами, женские ступни и колени все равно подводят. Арди и ее внучкам в какой-то мере было труднее стать прямоходящими, чем мужчинам.

Стопа Арди не была полностью современной. Большой палец был отделен от остальных, что позволяло ей лучше хвататься за ветки, когда она болталась на деревьях. Но кости в ее ступнях были ориентированы таким образом, что помогали ей стабилизироваться, когда она шла прямо. Они были жестче, чем ступни обезьян, живущих на деревьях, и именно поэтому люди так склонны к вальгусной деформации – болезненным костным шишкам, которые со временем образуются в суставе, где начинается большой палец ноги. Когда мы делаем шаг, жесткие кости верхней части стопы стабилизируют вес между пальцами ног и лодыжками. Начиная с пятки, мы, по сути, перекатываем свой вес вперед, через верхнюю и среднюю часть стопы, на пальцы ног, перешагивая с носка на противоположную пятку. Мы взяли то, что изначально предназначалось для хватания, и превратили в набор шарнирных рычагов для удержания веса при ходьбе. Ваш большой палец на ноге – это, по сути, короткий большой палец руки. Так было у Арди – большой палец ноги был противопоставлен остальным, поэтому она все еще могла использовать его, чтобы хвататься за ветки. Ходьба для Арди, вероятно, была чем-то вроде ходьбы в снегоступах – у нее еще не развилась способность плавно перекатываться с пятки на носок.

Современные люди унаследовали все проблемы, связанные с этим отстойным дизайном. Наши ноги во многих отношениях являются биологическим эквивалентом заматывания бампера машины скотчем, когда на автомастерскую нет денег. Но женщинам хуже всего. Укрепление костей верхней и средней части стопы, чтобы мы могли ходить, означает, что больше веса смещается от лодыжек к носку. Вся эта нагрузка, особенно на сустав большого пальца, со временем ослабляет стопу. Добавьте к этому женское тело, которое имеет тенденцию «раскачиваться» при движении (более широкие бедра, причудливые колени, больше жира на ягодицах), и что-то непременно сломается. Скорее всего, это будет сустав большого пальца – одновременно самая гибкая часть стопы и та, которая получает наибольшее давление. Вот что такое вальгусная деформация: физическое напоминание о том, как трудно превратить хватательную руку в ногу.

У Арди деформация не развивалась, потому что ее большой палец был отделен от других. Она также не носила каблуки и не проводила на ногах столько времени, сколько мы. Ее походка, вероятно, была немного неуклюжей и переваливающейся, в отличие от походки Люси и последовавших за ней австралопитеков. Но по мере того, как мы эволюционировали, чтобы лучше ходить, у нас также появилось больше деформаций, особенно у женщин.

Просто физика: давление должно куда-то деваться. Когда мы идем, наша стопа распределяет его на переднюю часть. Остальное излучается обратно вверх через кости ног, колени, бедра и позвоночник. В отличие от мужчин женские бедра входят в коленный сустав под углом. Это было верно и для Арди, но гораздо более выражено у современных женщин. Поскольку наши бедра шире, чем у мужчин, наши колени расположены несколько ближе друг к другу, чтобы помочь сбалансировать центр тяжести. Этот половой диморфизм наполняет карманы хирургов-ортопедов, которые регулярно выполняют значительно больше операций по замене коленного сустава у женщин, чем у мужчин.

Учтите, что каждый фунт веса тела обычно оказывает на коленный сустав дополнительную нагрузку в полтора фунта, когда мы ходим босиком. Когда мы прыгаем, давление увеличивается в четыре раза. Наши тела эволюционировали, чтобы в основном с этим справляться. Но современная гендерная обувь может выбить почву из-под ног: на высоких каблуках наш центр тяжести смещен вперед, а это означает, что вместо ягодиц и подколенных сухожилий львиную долю работы должны делать квадрицепсы в передней части бедер, дергая верхнюю часть колена вверх, что еще больше повреждает сустав. Со временем это может привести к повреждению связок в колене, изнашиванию хрящей и разрушительным последствиям в целом. Это также вредно для суставов пальцев ног: ходьба на каблуках устраняет «перекат». Вместо этого, в зависимости от высоты каблука, передняя часть стопы сносит повторяющиеся удары веса всего вашего тела и импульса от ходьбы. Каблук в основном предназначен для баланса, и именно поэтому шпильки вообще работают – мы на цыпочках бегаем по городским улицам, как сбитые с толку балерины.

Но мы не можем возложить на высокие каблуки всю вину за ущерб, наносимый ступням и коленям современных женщин. Тут есть что-то более тонкое, что-то химическое, и Арди, вероятно, тоже пришлось иметь с этим дело.

В течение четырнадцати дней, предшествующих менструации, у современной женщины на одном из яичников появляется небольшая кистозная структура[126]. Это желтое тело – то, что осталось от фолликула, из которого вылупилась яйцеклетка во время овуляции. У большинства женщин отверстие, из которого вышла яйцеклетка, закрывается, и желтое тело немного набухает, посылая организму сигналы увеличить выработку одних гормонов и уменьшить других. Это одна из причин изменений в слизистой оболочке матки, и она вызывает множество забавных симптомов ПМС, таких как вздутие живота, акне и общее раздражение.

Желтое тело также говорит организму вырабатывать больше релаксина – гормона, который делает связки более гибкими, освобождая мышцы от скелетных якорей. Большинство ученых предполагают, что это позволяет матке увеличиваться. В норме матка достаточно плотно закреплена сетью связок и фасций. Ослабление якорей позволяет ей наполняться кровью и жидкостью в первом триместре беременности. Релаксин также ослабляет связи между костями, окружающими область таза – от тазовой кости до крестцового отдела позвоночника и головок бедренных костей, – поэтому на поздних сроках нижняя часть таза ослабляется и раздвигается, чтобы нести растущую матку, а затем расширяется еще сильнее во время родов. Уровни релаксина самые высокие во время овуляции, в первом и последнем триместре – когда матке нужно начать увеличиваться и до того, как ей нужно будет протолкнуть крупного ребенка через узкий родовой канал.

Релаксин обнаружен у всех плацентарных млекопитающих, у самок – в гораздо более значительных количествах. Но дестабилизация опорно-двигательного аппарата четвероногих наносит меньший ущерб, чем дестабилизация системы существа, которое только недавно научилось ходить прямо. Иными словами, Арди, вероятно, была первой из наших Ев, у которой были хронические боли в пояснице и коленях и связанная с беременностью дисфункция опорно-двигательного аппарата. Вероятно, она была первой женщиной, порвавшей переднюю крестообразную связку, и первой, у которой произошло смещение межпозвонкового диска.

Тем не менее релаксин сделал бы вертикальное тело Арди немного более йоговским, если хотите. В сочетании с меньшей мышечной массой и более гибкими суставами, чем у собратьев-мужчин, она могла бы лучше изгибаться, чтобы перемещаться в неудобных местах. Подобно современным женщинам, она, возможно, была бы проворнее.

Нижний отдел позвоночника Арди развивался с небольшим S-образным изгибом, как и у людей. Позвоночник похож на пружину: когда мы идем, его форма поглощает часть ударной волны. Когда пятка касается земли, она посылает силу вверх через лодыжку к колену, бедрам и позвоночнику. Колени берут на себя большую часть. Бедра – еще немного. Изогнутому позвоночнику удается поглотить почти все, что осталось. Вот почему мы не чувствуем ужасного, сотрясающего удара в нижней части черепа каждый раз, когда делаем шаг. Но поясничный отдел позвоночника – крошечный копчик, сросшийся крестец и остальные позвонки до талии – поглощает больше этой распределенной силы, чем средний и верхний отделы. Со временем вся эта поглощенная сила сдавливает хрящи между позвонками, вызывает крошечные микротрещины в костях, защемляет нервы и ослабляет мышцы. Проблемы с нижней частью спины являются одними из наиболее распространенных заболеваний человека. К тридцати годам довольно многие из нас обращаются за медицинской помощью из-за болей в пояснице.



Нагрузка на поясничный отдел позвоночника шимпанзе и человека



И женщинам хуже всего. Когда самка беременеет, ее центр тяжести должен быстро сместиться. Но у шимпанзе позвоночник эволюционировал, чтобы компенсировать это. Человеческий же позвоночник, удерживая центр тяжести более стабильным за счет изгиба, уникально уязвим. Эта эволюция у женщин протекает более драматично, чем у мужчин: по мере роста матки дополнительный вес тянет поясничный отдел позвоночника вперед, плотно сжимая наружные хрящи. Вот почему женщины в третьем триместре кажутся неустойчивыми: их позвоночник и таз изменили форму, чтобы приспособиться к сильно нагруженной матке. Шимпанзе и другим четвероногим матерям не приходится с этим сталкиваться. По мере того как их матка растет, живот просто расширяется к земле. Таким образом, их поясничный отдел не должен изгибаться, как наш, сдавливая хрящи и нервы между костями.

В Школе рейнджеров капитан Грист не была беременна и не носила высокие каблуки. Но даже когда она карабкалась в своих удобных армейских ботинках, прилагая дополнительные усилия, чтобы они оставались сухими, ей все же приходилось бороться со своими типично женскими скелетными бедами. Если мы так склонны к травмам, почему нельзя считать мужчин от природы более сильными?

МЫШЦЫ

Мы знаем, что рост Арди был всего около трех футов одиннадцати дюймов. Но она, вероятно, была более мускулистой, чем средняя современная женщина, поскольку, по оценкам ученых, весила примерно 110 фунтов. Чтобы представить это в перспективе, подумайте вот о чем: средняя взрослая женщина в США сегодня ростом около пяти футов пяти дюймов весит примерно 168 фунтов, причем 30 % этого веса приходится на жировые отложения[127]. Бодибилдеры немного тяжелее. Например, Хизер Фостер, чемпионка по бодибилдингу ростом пять футов пять дюймов, как сообщается, весит около 195 фунтов в межсезонье, в то время как на соревнованиях ее вес составляет около 150 фунтов. Чтобы представить себе, какой мускулистой была бы Арди, представьте себе крошечную бодибилдершу после сушки, всего чуть меньше четырех футов ростом. Затем вытяните ей руки, сделайте конечности немного причудливыми и покройте все тело мехом.

В нашем теле есть три вида мышц: сердечные, гладкие и поперечно-полосатые. Гладкая мускулатура большей частью расположена в брюшной полости: кишечник, желудок, легкие. Сердечная мышца, как вы, наверное, догадались, есть только в сердце. Большая часть того, что мы называем «мышцами», – это поперечно-полосатые скелетные мышцы, которые мы используем для стабилизации и перемещения костей. В отличие от двух других типов эти мышцы являются произвольными. Также именно о них мы обычно думаем, когда говорим, что кто-то «сильный».

«Мышечно-скелетная» система получила свое название из-за того, что скелетные мышцы на самом деле неотделимы от костей. Когда мы переживаем всплески роста, не совсем правильно описывать их как рост костей. Скорее наши скелетные мышцы и связки набухают, растягиваются и натягивают свои якоря на костях, что тесно связано с кальцификацией и тем, как растет костная ткань. Так происходит и в детстве, и в подростковом возрасте, и даже во время странного дополнительного роста, который некоторые люди испытывают после двадцати[128]. Вот почему пожилым женщинам рекомендуют добавлять вес в свой режим упражнений: натягивая мышечные якоря наших костей, мы побуждаем эти якоря добавлять больше кальция, укрепляя кости. Это простой способ противодействовать остеопорозу – заболеванию, при котором кости теряют слишком много кальция и становятся ломкими, – которому особенно подвержены женщины в постменопаузе.

Скелетные мышцы современных женщин развились на 4,4 миллиона лет позже плана тела Арди. Например, мы добавили намного больше жира вокруг мышц. Наши руки и кисти стали меньше, а плечи сузились. Чем больше мы упирались в землю, тем меньше значила верхняя часть нашего тела. Но, кажется, есть определенные принципы работы мышц, которые справедливы для всех млекопитающих, и особенно для приматов, как мы.

Из школьного курса физики вы, вероятно, помните, что от длины рычага во многом зависит потенциальная сила, которую этот рычаг может развивать. Короче – меньше. Длиннее – больше. Вот почему рычаг автомобильного домкрата должен быть длинным – так вы сможете приложить достаточную силу, чтобы поднять автомобиль и заменить шину. Теперь подумайте о костях ваших ног. Ваша бедренная кость – это одно плечо рычага, который сгибается в колене. Таким образом, насколько сильной может быть ваша нога, во многом зависит от длины ваших костей. То же самое верно и для любого другого сустава: мышцы поддерживают, стабилизируют и тянут скелет. Есть связки и фасции, соединяющие мышцы с костями, мышцы с мышцами, и хрящи (они тоже играют свою роль). Но в основе опорно-двигательного аппарата лежит набор рычагов. Много-много рычагов – штук, которые сжимаются и расширяются в зависимости от поставленной задачи.

В нескольких ключевых точках также есть шаровидные суставы, которые обеспечивают более широкий диапазон движений – повороты и вращения – например, там, где бедренная кость соединяется с тазом или где плечевая кость соединяется с плечом. Когда-то эти суставы обладали невероятным диапазоном движений, позволявшим раскачивать наши туловища на деревьях. У людей, орангутангов, гиббонов и Арди – у всех есть плечи, позволяющие использовать брахиацию: их плечевой сустав имеет широкий диапазон движений, и они могут передвигаться по деревьям, цепляясь за ветви руками. Большинство четвероногих животных никогда не смогли бы использовать перекладины на игровой площадке, потому что их плечи не имеют достаточного диапазона движений.

Именно такие суставы позволили капитану Грист цепляться за узкий трос во время физических испытаний. Благодаря им она взбиралась на отвесные скалы. И их же она использовала позже, в испытании в болоте. Но по сравнению с однополчанами для нее эта задача была значительно сложнее, потому что у большинства современных женщин не так много мышц в верхней части тела, как у мужчин. Где-то в период полового созревания средние размеры тела мужчин и женщин расходятся: у мужчин расширяются плечи и грудная клетка, а у женщин расширяются бедра и развивается грудь.

Это одна из самых популярных причин того, почему женщины слабее мужчин: мы не только ниже и уже, что снижает потенциальную силу каждого рычага тела, но и мышцы верхней части нашего тела развиваются не так, как у мужчин. Это может говорить о своего рода мужской преемственности на протяжении тысячелетий: мышцы взрослого мужчины больше похожи на мышцы наших предков.

Современные шимпанзе – взрывные атлеты. Они невероятно сильные и ловкие. Даже бегая на костяшках пальцев по ровной поверхности, они могут развивать скорость до двадцати пяти миль в час. Для сравнения, это всего на несколько миль в час меньше, чем Усэйн Болт, самый быстрый из ныне живущих людей. Но шимпанзе не бегают долго. На самом деле они не могут делать многое из того, что мы считаем спортивным, – слишком быстро устают. Метаболизм и мышечная ткань шимпанзе предназначены для взрывных усилий: время от времени сражаться, недолго что-то преследовать или убегать в безопасное место на деревьях, когда приближаются хищники. Их кости тяжелые, и у них огромное количество мышечной массы в верхней части тела, которая берет на себя большую часть работы, когда дело доходит до передвижения.

Такое распределение мощности – не просто вопрос адаптации к ходьбе на костяшках пальцев. Для этих приматов каждый день – «день рук». Орангутанги, которые, в отличие от других человекообразных обезьян, все еще проводят большую часть своей жизни на деревьях, имеют тот же тип распределения мышц. И у орангутангов он более выражен, чем у шимпанзе, потому что их плечи намного длиннее и, следовательно, требуют еще большей мышечной массы для контроля и использования. Анатомия человеческого плеча и руки все еще в чем-то похожа: вращающийся, гибкий плечевой сустав, хватательные пальцы и противопоставленный большой палец.

В этом смысле было бы лучше рассматривать мужскую мускулистую верхнюю часть тела – наряду с их способностью делать подтягивания, отжимания и берпи – как нечто более близкое к нашим предкам, жившим на деревьях. Хотя мальчики и девочки относительно похожи в детстве, у взрослых мужчин мышечная масса гораздо больше распределяется по верхней части тела. Мы же, женщины, как правило, обладаем очень сильными ногами – такими же сильными для нашего роста и веса, как и у мужчин, а в некоторых случаях сильнее. С точки зрения эволюции, структура мышц у современных женщин изменилась больше, чем у мужчин.

Существует популярный стереотип о том, что спортсмены-мужчины, как правило, являются хорошими спринтерами, а спортсменки-женщины – хорошими бегунами на выносливость. Хотя многие женщины являются отличными взрывными спортсменами, они редко достигают той же скорости, что и мужчины, на коротких дистанциях. В силовых подвигах мы также не генерируем столько силы. Будучи более крупными, мужчины имеют большие легкие и сердце, что помогает доставлять дополнительный кислород к работающим мышцам.

Но, несмотря на все эти преимущества, когда дело доходит до видов спорта на выносливость, женщины часто выступают не хуже мужчин. А если говорить о беге на ультрадальние дистанции, то мы даже побеждаем. Частично это может быть связано с тем, что женщины немного легче и меньше, а это означает, что нам нужно меньше калорий, чтобы переместиться на то же расстояние. Но может быть что-то еще. Вместо того чтобы просто использовать углеводы для получения энергии, мышечные клетки млекопитающих также начинают метаболизировать жиры и аминокислоты. Это переключение во многом похоже на «второе дыхание», о котором говорят спортсмены: когда вы начинаете уставать, но затем каким-то образом снова чувствуете прилив энергии. На самом деле речь идет о запуске митохондрий – энергетических станций каждой клетки. Женщины репродуктивного возраста могут лучше использовать этот метаболический переключатель. У них не только лучше получается открыть второе дыхание, они еще и держатся на нем дольше, чем мужчины. Причиной может быть то, что в митохондриальном метаболизме скелетных мышц есть нечто, контролируемое женскими половыми гормонами.

В середине 1990-х годов группа ортопедов провела исследование, в котором сравнивались небольшие образцы скелетных мышц. Они обнаружили, что определенный метаболический путь (митохондриальный электрон-транспортный комплекс III) был значительно более активен у женщин, чем у мужчин[129]. Этот конкретный путь связан с использованием жира для получения мышечными клетками энергии. Тела молодых женщин очень, очень хороши в бета-окислении липидов: они используют митохондрии, чтобы брать маленькие молекулы жира и расщеплять их. И хотя все митохондрии способны на это, наличие преимущества может быть встроено в женский план тела. Более недавнее исследование показало, что гены, связанные с этим особым типом метаболизма жиров, более выражены в мышечных клетках молодых женщин.

Возможность открыть второе дыхание, с липидами в качестве источника энергии, невероятно важна, если вы хотите стать спортсменом на выносливость. С первым дыханием можно бежать. Можно продемонстрировать импульс взрывной силы. Но если вы хотите заниматься чем-то долгое время, вам нужно метаболическое второе дыхание. До Арди мы никуда не бегали и не ходили. У наших Ев было не так уж много дел, требующих большой выносливости.

Некоторые научно-популярные авторы любят говорить, что люди эволюционировали, чтобы бежать. Но, вероятно, правильнее будет сказать, что мы эволюционировали для пробежек на выносливость и ходьбы. Одно из больших изменений, произошедших в эволюции гоминидов, начавшееся – как мы полагаем – во времена Арди и продолжающееся до современных людей, заключается в том, что мы стали «изящными»: Евы, которые привели к человечеству, развили более легкие кости и виды мышц. Принято считать, что мы сделали это потому, что прямохождение требует больших затрат калорий. Мы изогнули наши позвоночники и налепили кучу мышц на ягодицы, чтобы скрепить все вместе. Но мы также уменьшили вес тела в целом и сместили наш общий атлетизм в сторону выносливости, а не взрывной (кратковременной) силы.

Вполне возможно, что возглавили атаку самки. Не только из-за метаболического преимущества, но и потому, что у Арди и ее дочерей могло быть больше потребности покинуть лес и отправиться в океан травы.

Покидая берег

Если вы давно адаптировались к определенной среде, нужна серьезная причина, чтобы отправиться рисковать жизнью и здоровьем в другую, для которой вы не совсем подходите. С тех пор как Дарвин написал «Происхождение человека», ученые спорят, что же заставило нас спуститься с деревьев. Долгое время большинство считало, что деревья просто исчезли, заставив нас оказаться на равнинах.

Но Арди добавляет нюансов в эту историю. Кроме очевидной специализации ее скелета, показывающей, что она и жила на деревьях, и ходила, анализ флоры и фауны, обнаруженной вокруг костей, показывает, что жила она в лесной среде. Дальнейший анализ изотопов почвы и пыльцы позволяет предполагать, что это был пойменный лес в пределах более крупной саванны – вдоль кромки воды располагалось множество деревьев, несомненно полных плодов и нежных стеблей. Так что вынудило Арди покинуть деревья? Что случилось?

В этой области доминируют несколько теорий. Долгое время идея о том, что ходьба появилась для охоты, была невероятно популярна. Мы освободили руки для ношения оружия, верно? Мы могли бы использовать наши брахиатрические плечи, чтобы метать копья во всех травоядных в саванне. Но шимпанзе используют копья для охоты на галаговых. Прямо сейчас. На своих деревьях. И не ходят на двух ногах.

Ладно, но что, если мы эволюционировали не для ходьбы, а для бега, потому что пытались охотиться на очень быстрых существ, и бег на двух ногах был единственным способом их поймать?