Я был не прав, когда твердил себе, что за все это время – за долгие месяцы, за целые годы – Викарий ко мне привязался. Что он дорожил мной. О, дорожил по-своему, конечно же, – в его особой, уродливой, омерзительной, извращенной манере. В конце концов у меня были основания так думать. Я говорил себе, что именно поэтому он заставил меня убить мамзель Луизу. Чтобы не делиться мною ни с кем. Чтобы между ним и мною никто не стоял, ибо мысль эта должна была казаться ему невыносимой.

Да, я ошибся и понял это через несколько дней после лютой смерти моей четвероногой подруги… когда в погребе появился Другой.

Я пребывал в то время в плачевном состоянии. Слишком много лишений, жестоких испытаний, отчаяния и горя выпало на мою долю. Нервы у меня в конце концов не выдержали. Руки теперь постоянно тряслись. Казалось, меня терзает лихорадка, хотя лоб, когда я его щупал, как будто был не горячее, чем обычно.

Одуревший от горя, взвинченный донельзя, я не мог найти покоя, и каждую ночь сидел на своей подстилке, раскачиваясь из стороны в сторону, словно сам себя убаюкивал, но заснуть у меня не получалось. Днем же я погружался в полуобморочное состояние: в нем чередовались короткие периоды бодрствования, ясности сознания, во время которых я не мог сдерживать слезы, и глубокого сна, больше похожего на потерю сознания, из которого я выходил еще более изнуренным, в ступоре и полнейшем отупении.

Очнувшись после одного из таких обмороков, я обнаружил, что перестал быть единственным пленником в погребе.

О, я понял это далеко не сразу. Нет, не сразу!

Сознание возвращалось ко мне постепенно. Голова словно была сдавлена тисками. Тошнило так, что я думал, меня вырвет. И каждый раз, когда я пытался приоткрыть веки, в мозг вонзались тысячи раскаленных игл. Я перекатился на другой бок, зарывшись лицом в одеяло, вонявшее плесенью, и прижимал к глазам кулаки – долго, пока под веками не заплясали алые пятна, пустившись в безумную сарабанду. Лишь тогда я медленно отвел руки и высунулся из-под одеяла.

Лучики солнечного света расчертили полумрак погреба. Мне почудилось, будто на земляном полу вырисовываются контуры человеческого тела, и я подумал, что у меня галлюцинации. Наверняка разум надо мной подшутил. Тогда я зажмурился и подождал, чтобы головокружение слегка утихло. А когда снова осмелился открыть глаза, человеческая фигура была на месте.

Другой мальчишка.

Поскольку я невольно застонал, поднимаясь на койке, он тоже проснулся и сел на ворохе тряпок, служивших ему подстилкой. У него были такие же светлые волосы, как у меня, но более злое и ожесточенное лицо, выдававшее решительный, твердый характер.

Да, белобрысый мальчишка. Но совсем не такой, как я, – старше, выше, сильнее.

– Кто… кто ты?

Ответа не последовало. Другой пристально смотрел на меня, но будто бы не слышал моего вопроса. Сердце мое бешеным бесом колотилось в груди. Я не верил своим глазам и вместе с тем задыхался от страха перед этим внезапным вторжением незнакомца в мой замкнутый мирок, отрезанный, как мне казалось раньше, от внешнего мира навсегда.

– Как ты сюда попал? Викарий тебя привел? Он тебя запер здесь?

Светловолосый мальчик хранил молчание, внимательно изучая меня взглядом. В его глазах не было страха – лишь спокойное любопытство, к которому, по мере того как он рассматривал меня, примешивалось что-то похожее на иронию. Я не знал, как мне себя вести. Приблизиться к нему я не решался. От его необъяснимого молчания с каждой минутой мне все больше делалось не по себе. Кто он? Почему не проронил ни слова? Представляет ли он для меня какую-то опасность?

Не знаю, сколько времени мы просидели так, глядя друг на друга, как пара фарфоровых собачек, словно бросая вызов. В моей голове кружился вихрь мыслей. Викарий, должно быть, понял, что меня тяготит одиночество, и в конце концов решил обеспечить мне компанию. Этот несчастный отныне тоже обречен на заточение. Сейчас он настолько потрясен, что не может реагировать на окружающее, но рано или поздно придет в себя, и мы сможем установить не только зрительный контакт. Общая беда непременно нас сблизит. Однако, убеждая себя в этом, я каким-то непостижимым образом уже чувствовал, что мы слишком разные, чтобы поладить. За этим неподвижным, замкнутым лицом читалась такая твердая воля и бунтарский дух, что у меня перехватывало дыхание. Мало-помалу я стал искать иное объяснение его присутствию в погребе.

И нашел.

Викарий и не думал скрасить мое одиночество. Наоборот, он злился на меня за то, что я скрыл от него свою дружбу с мамзель Луизой, и решил найти мне замену. Другой должен занять мое место. А что станет со мной? Что делают с надоевшими игрушками?

Страх меня парализовал. Горло сдавило. Казалось, воздух теперь проникает в легкие с трудом, тончайшей струйкой. В груди все горело огнем. Я начал задыхаться. Мне хотелось броситься к двери погреба, заколотить в нее кулаками изо всех сил, заорать, призывая Викария, чтобы вымолить у него прощение. Но я не мог даже встать на ноги, тем более сделать шаг. Ноги стали ватными. Силы меня покинули. В диком отчаянии я скатился с койки на земляной пол и пополз. Мне нужно было любой ценой добраться до ступенек, ведущих к запертой двери, хотя я знал, что не сумею по ним подняться.

И в этот момент Другой захохотал.

Меня накрыла волна оглушительного, едкого, колючего, как репейник, издевательского смеха, и я обернулся. Незнакомец твердо стоял на ногах, уперев руки в бока, и хохотал во всю глотку, глядя, как я извиваюсь на полу. В его глазах я был земляным червем, мелкой ничтожной тварью, которую можно раздавить каблуком и не заметить.

Так мы и познакомились – один с Другим.

Глава 28, в которой кое-что начинает проясняться

– Так значит, бойня на острове Лувьера прошлой ночью – это ваша работа?

– Моя.

– Черт меня подери! Однако, когда вы беретесь за уборку, рукава засучиваете по самые плечи! А мне нашептали, что в Префектуре полиции склоняются к мысли, что это было сведение счетов между соперничающими бандами.

– Тогда я не стану никого разубеждать, чтобы избежать необходимости пускаться в сложные объяснения. Мне довелось слегка повздорить с Гран-Жезю, и с тех пор он затаил на меня обиду. Возможно, это именно его люди шныряли в последнее время по округе, собирая сведения обо мне.

– Едва ли для вас будет новостью мое предупреждение о том, что вы очень рискуете: если ваши начальники узнают, что вы решаете свои проблемы у них за спиной да еще незаконными методами, им это не понравится. Кому, как не мне, знать, что любой, кто в Префектуре задирает нос чуть выше других, тотчас получает по нему доброго щелчка. А то и всю голову отхватить могут. Впрочем, по Гран-Жезю никто скорбеть не будет. Этот гнусный тип поставлял сирот господам из высшего общества с извращенными пристрастиями. Пусть горит в аду! – Свое проклятие Видок сопроводил красноречивым жестом.

Они с Валантеном сидели в апартаментах инспектора на улице Шерш-Миди. Уютно устроились в библиотеке у камина, где потрескивал огонь, курили сигары и потягивали старый коньяк, выдерживавшийся в бочках еще до Революции.

– Давайте забудем об этом мерзавце, – поморщился Валантен. – Я попросил вас о встрече, потому что появилось кое-что новое в деле, над которым я сейчас работаю.

– Да-да, я в курсе. Вы про самоубийство сына депутата Доверня.

– Дьявол вы, а не человек! – покачал головой Валантен. – Как вы догадались? Во время нашей с вами беседы в Сен-Манде я о нем и словом не обмолвился.

– Я просто навел справки, – уклончиво отозвался бывший каторжник. – С тех пор как мы с вами свели знакомство, вы должны были понять, что от меня почти невозможно что-либо утаить. Однако, насколько я помню, вы также интересовались смертью того чудака, небезызвестного Тиранкура.

– Как выяснилось, эти два дела связаны. Я получил подтверждение сегодня утром. Сестра Люсьена Доверня сообщила мне, что ее брат и упомянутый Тиранкур за несколько недель до внезапной гибели проходили курс лечения в клинике доктора Тюссо.

– Откуда ей это известно?

– Несмотря на юный возраст, Фелисьена Довернь весьма умна и отважна. Я попросил ее выведать нужные сведения, когда она поедет навещать мать, пребывающую сейчас там же, в клинике в Валь-д’Ольне. Так вот, девице удалось разговорить одну из медсестер, ухаживающих за пациентами. Довернь и Тиранкур оба лечились у доктора Тюссо и вскоре после этого покончили с собой при драматических обстоятельствах, несомненно, известных вам.

– Так-так…

– Я уверен, что это не может быть простым совпадением, потому и связался с вами снова. Вам уже удалось что-нибудь выяснить об этом докторе и его методах, которые представляются мне весьма нетрадиционными?

Утром Валантен получил короткую записку от Фелисьены и немедленно отправил посыльного в Сен-Манде. В письме он просил Видока собрать сведения об Эдмоне Тюссо и немедленно увидеться с ним, Валантеном, если обнаружится что-то интересное. Бывший начальник сыскной полиции отозвался на просьбу весьма расторопно: в самом начале вечера он уже стучал в дверь апартаментов на улице Шерш-Миди.

– Тюссо – заметный человек в столице, – начал Видок, залпом допив содержимое своего бокала. – Парадоксально, но факт: при этом ведет он себя весьма сдержанно, пожалуй, даже скрытно. Несмотря на это ему удалось всего за несколько лет обзавестись весьма влиятельной и богатой клиентурой. Его пациенты принадлежат к сливкам общества, среди них парламентарии, судьи, писатели, банкиры, негоцианты. У нашего добрейшего доктора, судя по всему, редчайший дар мгновенно становиться незаменимым для тех, кто однажды испытал на себе его целительское искусство.

– Примерно то же самое я понял из рассказа Фелисьены Довернь, – покивал Валантен, стряхнув пепел сигары на серебряное блюдце. – Она сказала, что ее отец буквально очарован доктором Тюссо и полностью попал под его влияние за несколько недель. При этом, смею вас заверить, депутат Довернь – человек со сложным характером, он не из тех, чье доверие легко завоевать.

– Не он один поддался чарам этого врача. Как я уже говорил вам во время нашей прошлой встречи, Тюссо некоторое время встречался с Эмили де Миранд, затем уступил свое место виконту де Шампаньяку. В общем, сей последователь Эскулапа на короткой ноге со всей политической и великосветской элитой!

Пламя в камине начинало угасать, и Валантен подошел поворошить угли, которые уже едва теплились, вяло рассыпая эфемерные искры. Молодой человек подбросил в огонь еще поленьев и, когда огонь затрещал веселее, повернулся к гостю, чувствуя, как по ногам разливается тепло от ожившего очага.

– Если я вас правильно понял, – сказал он, нахмурившись, – Тюссо оказался достаточно ловким, чтобы обзавестись связями и покровителями в самых влиятельных кругах. А стало быть, чтобы прижать его, нужно иметь в рукаве солидные козыри.

– Не стану вам возражать, дорогой мой. Однако достичь вселенского обожания у него не вышло. Некоторым этот человек внушает живейшую неприязнь, особенно в своей профессиональной среде. Он уже что-то не поделил с руководством Медицинского факультета, и кстати, отчасти по этой причине закрыл свой частный парижский кабинет и основал пресловутую клинику в Валь-д’Ольне.

– Весьма любопытно. Чем же он не угодил коллегам?

Видок с наслаждением вытянул ноги поближе к камину и неопределенно взмахнул рукой:

– Право слово, я мало что смыслю в медицине, но сдается мне, его осуждают за использование методов лечения, не одобренных Медицинским факультетом. Доводилось ли вам слышать о животном магнетизме?

– Я знаю лишь, что эту медицинскую концепцию в конце прошлого века привез во Францию венский врач по фамилии Месмер. Незадолго до Революции она была у нас официально запрещена, но некоторые эскулапы до сих пор используют ее в своих практиках, более или менее тайно.

– Так вот ваш Тюссо из их числа, по крайней мере, если верить слухам. Хотя, судя по всему, он применяет в клинике терапевтический метод собственной разработки, вдохновленный трудами другого врача, некоего Александра Бертрана, одного из основателей газеты «Глобус». Сейчас этот Бертран там главный редактор научного отдела.

– У вас есть представление о том, в чем состоит метод Тюссо?

– Ни малейшего! Но на вашем месте я бы в ближайшее время наведался в пассаж Шуазёля, где находится редакция газеты. Бертран наверняка сумеет удовлетворить ваше любопытство.

Валантена вдруг охватило нетерпение. Он бросил окурок сигары в камин и, радостно потирая руки, ринулся к выходу из библиотеки:

– Зачем же откладывать? Схожу в редакцию немедленно! Если повезет, застану там Бертрана, если нет – узнаю его домашний адрес.

Видок, развалившийся в кресле, пыхнул сигарой, опечаленно взглянув сначала на свой пустой бокал, потом на графин с коньяком, на поверхности которого плясали отсветы огня в камине, играя богатой палитрой оттенков: от темного шоколада до старого золота.

– И охота же вам соваться на мороз! – воскликнул он. – Неужто не желаете послушать, что мне удалось разведать о той бульварной актриске, Марсо?

Валантен замер на месте, и сам удивился, как больно у него кольнуло сердце при одном упоминании этой фамилии.

– Аглаэ? Вы узнали о ней что-то любопытное?

– Честно признаться, совсем немного, зато это должно вас успокоить, ведь, как мне показалось, вы к ней неровно дышите… Однако ваш камин печет, как адский пламень! Наверное, оттого у меня в горле и пересохло. Вы позволите? – Видок указал подбородком на графин с коньяком и, не дожидаясь разрешения от хозяина, щедро плеснул вожделенного напитка себе в бокал, незамедлительно сделал добрый глоток и прищелкнул языком. – Мои комплименты, любезный друг! Вкус у вас отменный. Будто ангелы пощекотали мне глотку легкими крылышками!

– Вернемся к делу, Видок! К делу! Что вы можете рассказать об Аглаэ?

Бывший каторжник, бывший полицейский, нынешний предприниматель, извечный жулик и плут скроил ироничную гримасу – словно матерый дворовый кот, окидывая взором свои владения, наслаждался собственной властью над подданными. Он заговорил, то и дело прерываясь на глоток коньяка:

– Девице двадцать два года от роду. Четыре года назад она приехала в столицу из родной Лотарингии, быстро стала получать небольшие роли в разных театрах на бульваре Тампль, была замечена мадам Саки и принята ею в труппу в марте прошлого года. Определенно, девица серьезная и рассудительная. В отличие от большинства актрис, всегда отказывается от присутствия на гулянках и званых вечерах, которые часто следуют за спектаклями. О каких-либо прочных любовных связях ее неизвестно, хотя у этой красотки нет отбоя от воздыхателей. Последним ее кавалером был сын депутата Доверня, однако они перестали встречаться за несколько недель до его самоубийства.

– И что же, никаких подозрительных знакомств или связей с политическими партиями?

– Ни намека. Если эта Аглаэ действительно вас так интересует, могу заверить: путь свободен. Однако имейте в виду: девица не из тех, кому легко вскружить голову. Несмотря на неоспоримые преимущества, которыми столь щедро одарила вас мать-природа, барышня так просто не сдастся!

Валантен не стал разубеждать Видока – раз уж тот решил, что у него есть виды на юную актрису, пусть пребывает в своем заблуждении, инспектора это не волновало. Зато его обрадовало, что Аглаэ за ним не шпионит, – теперь можно было вздохнуть с облегчением. Невыясненным, однако, оставался один вопрос: если не она и не люди Гран-Жезю проникли в его потайную комнату, то кто? Впрочем, сейчас у Валантена были дела поважнее. Он устремился к выходу, прихватив по дороге плащ, трость и шляпу.

– Благодарю за ценную информацию, – бросил он по пути, уже из другого конца библиотеки. – Я отправляюсь в редакцию «Глобуса». Камин, коньяк и сигары в вашем распоряжении. Когда соберетесь уходить, позовите привратника – у него есть дубликаты ключей, он запрет за вами квартиру.

Видок, ожидая, когда хлопнет входная дверь, расплылся в довольной улыбке. Затем налил себе еще коньяка, выбрал новую сигару из дорогого ларца с инкрустацией, раскурил ее со всей тщательностью и блаженно выпустил облако дыма, откинувшись на спинку кресла. «Ах, молодость! И где мои двадцать лет?» – мелькнуло у него в голове.

* * *

Валантен, покинув свои апартаменты, бросился искать фиакр, чтобы поскорее отправиться на правый берег. Был вечер пятницы, не пробило еще и семи часов – если повезет, большинство редакторов будут в «Глобусе», им ведь нужно подготовить сразу два выпуска, субботний и воскресный.

Осень гасила последние желто-алые всполохи листвы на деревьях. Со вчерашнего вечера в Париже установилась пасмурная дождливая погода. В этот довольно поздний час улицы уже опустели. Редкие прохожие, попадавшиеся инспектору на пути, спешили по домам, кутаясь в теплые пальто. На площади Сен-Сюльпис бригада рабочих меняла старые масляные фонари с двумя фитилями на современные, газовые, с пятью светильниками. Люди, вынужденные работать под проливным дождем, угрюмо косились на элегантно одетого Валантена – кто с неприязнью, кто с завистью. Свободный фиакр ему удалось найти только у Дворца пэров на улице Вожирар. Кучер дремал на козлах, накинув на голову вместо капюшона кусок вощеной холстины. Валантену пришлось тряхнуть его за плечо, чтобы разбудить.

На фиакре он доехал до улицы Пти-Шан и попросил высадить его у входа в пассаж Шуазёля. Здесь, в этой крытой галерее, недавно построенной на деньги банкиров Мале и быстро ставшей одним из самых популярных мест у парижан, в бюро под номером семьдесят пять размещалась редакция «Глобуса». Эта ежедневная газета, которой руководил сначала Дюбуа, затем Шарль де Ремюза, стояла в ряду главных печатных органов сопротивления режиму Карла X и открыто выступала против правительства Полиньяка. После июльских событий большинство редакторов, убежденные орлеанисты, покинули газету и многие из них получили в качестве вознаграждения официальные должности при новом режиме. Недолгое время «Глобус» находился на грани закрытия, затем новая дирекция все взяла в свои руки с целью превратить газету в рупор сенсимонизма[59].

Не задержавшись ни на секунду для того, чтобы полюбоваться великолепным витражом и мраморными пилястрами, между которыми разместились модные бутики, Валантен широким шагом направился прямиком в редакцию газеты. Там он застал громокипящий улей: в дыму от трубок сновали репортеры богемного вида и деловитые типографские работники. Инспектор остановил одного из них, официально представился и сказал, что ему нужно поговорить с Александром Бертраном. Человек взглянул на него заинтригованно, но без особой враждебности. С тех пор как правительство Луи-Филиппа провозгласило свободу прессы, журналисты по-прежнему относились к полицейским без особого пиетета, но по крайней мере заклятыми врагами их не считали.

К великому облегчению Валантена, сотрудник «Глобуса» в конце концов указал ему на застекленную клетушку в глубине общего редакционного зала. Доктор Бертран уединился там, чтобы немного побыть в относительной тишине – он заканчивал редактуру своего обзора недавних заседаний Академии наук, который нужно было опубликовать в воскресном номере.

Врач оказался человеком за тридцать, с высоким лбом мыслителя, волевыми чертами лица и импозантными завитками-руфлакетами на висках. Одет он был в редингот из толстой шерсти; высокий воротник рубашки поддерживал белый шейный платок, завязанный на несколько узлов. Доктор Бертран нервно скрипел пером по бумаге, явно пытаясь сосредоточиться и хоть как-то отрешиться от долетавшего и сюда гомона.

Когда Валантен вкратце изложил цель своего визита, врач испустил обреченный вздох.

– О горе мне! – возопил он, досадливо отбросив гусиное перо. – Все как сговорились не дать мне ни единого спокойного часа, чтобы закончить статью! Ну и что конкретно вы хотите знать про животный магнетизм?

– По сути, все, что вы можете рассказать на эту тему, поможет мне продвинуться в расследовании, – сказал Валантен. – Мои познания о животном магнетизме весьма ограничены. Собственно, мне неизвестно почти ничего, кроме самого термина и имени доктора Месмера.

– Тогда давайте начнем с начала. Месмер изучал медицину в Венском университете. В Париж он приехал в тысяча семьсот семьдесят восьмом году, и впереди него примчалась весьма спорная слава целителя. Здесь ему удалось не без успеха внедрить свой неординарный метод лечения и прославиться еще громче. Месмер, видите ли, считал, что в каждом живом организме существует естественная магнетическая сила, которую он называл флюидом, и что болезни обусловлены внутренними закупорками, препятствующими свободной циркуляции флюида внутри тела. Задача врача, стало быть, по Месмеру, состоит в том, чтобы искусственным образом «магнетизировать» больных, усилить флюид и распределить его равномерно. Для этого Месмер использовал магниты, затем начал погружать своих пациентов в чаны с водой, выполнявшие роль аккумуляторов магнетизма. В результате у некоторых его клиентов из высшего общества, подвергнутых такой «банной процедуре», случались настоящие припадки, во время которых они теряли над собой контроль и даже бились в конвульсиях. Новация австрийского доктора расколола медицинский мир на два лагеря: одни видели в Месмере обыкновенного шарлатана, другие, наоборот, считали, что он совершил революцию в медицине.

– А кем он был на самом деле?

– Как всегда, истина находится где-то посередине. Ошибка венского врача состояла в том, что он с завидным упорством обосновывал свои лечебные практики спорным с точки зрения физики и биологии тезисом о существовании пресловутого магнетического флюида. Это и стало причиной его разногласий в тысяча семьсот восемьдесят четвертом году с Академией наук и Королевским медицинским обществом. В конце концов, устав сражаться со скептиками, Месмер вынужден был вернуться на родину. Но к тому времени один из верных последователей венского магнетизёра, маркиз де Пюисегюр, уже усовершенствовал его теоретическую базу. Пюисегюр первым заявил, что положительные результаты, полученные при лечении некоторых болезней магнитами, связаны с тем, что пациенты погружались в неведомое доселе состояние сознания, названное им «магнетический сон».

Валантен вздрогнул.

– Речь идет о какой-то форме лунатизма? – спросил он.

– Не совсем так, хотя эти состояния похожи! – живо отреагировал доктор Бертран, который уже как будто забыл о своем незаконченном обзоре для «Глобуса» и мало-помалу увлекся лекцией о магнетизме. – Я сам годами изучал эти феномены и посвятил им множество научных работ[60]. В итоге я пришел к выводу, что магнетический флюид не более чем фикция. Зато я понял также, что некоторые методы психологического воздействия, применявшиеся Месмером и впоследствии доработанные Пюисегюром, могут оказаться действенными средствами лечения, особенно для снятия определенных видов боли. И по моему убеждению, их эффективность объясняется тем, что человек в процессе этой особой терапии пребывает в некоего рода бессознательном состоянии, когда воображение и внушение играют важную роль.

– Вы хотите сказать, что человека можно сподвигнуть на неосознанные действия, в которых он будет руководствоваться только чувствами?

– Берите выше. Я много лет поддерживаю переписку с теми европейскими врачами, кто в своих практиках более или менее открыто опирается на работы доктора Месмера. Самые заметные среди них – португальский священник, аббат Фариа, и швейцарский магнетизёр по фамилии Лафонтен. Они оба погружают своих пациентов в некий сон наяву и в процессе этого погружения не только оказывают влияние на их чувства, но и внушают их разуму определенные действия. Самое удивительное, что, проснувшись, эти люди ничего не помнят о поступках, совершенных ими независимо от своей воли.

Валантен, слушая доктора Бертрана, ощутил тревожный холодок. У него даже слегка закружилась голова, когда он представил возможные последствия подобных манипуляций с человеческим сознанием в преступных целях.

– А каким же образом можно ввести кого-то в состояние повышенной чувствительности к чужому внушению?

– Отличный вопрос, господин инспектор! – воскликнул Бертран и даже бесшумно поаплодировал. – Вот уж не думал, что простой полицейский так быстро разберется в сути научной проблемы. Со времен Месмера способы погружения в транс получили значительное развитие. Еще один из моих коллег, с которыми я состою в переписке, шотландский врач Джеймс Брейд, объявил себя приверженцем совершенно новых техник внушения. Он утверждает, что ему удается погружать пациентов в своеобразный сон за счет угнетения нервных центров, а для этого он предлагает новаторский метод: особое состояние сознания, по его словам, может возникнуть у человека, если заставить его сосредоточить взгляд на каком-нибудь блестящем предмете. Брейд назвал этот метод «гипноз».

На сей раз сердце Валантена пропустило удар. Решительно все складывалось: поведение Люсьена Доверня в недели, предшествовавшие его самоубийству, та же странная заторможенность движений незнакомца на пороге клиники в Валь-д’Ольне, внезапные нервные срывы у Доверня и Тиранкура, присутствие в обоих случаях зеркал с блестящей поверхностью, таинственность терапевтических приемов доктора Тюссо, его интерес к животному магнетизму, своеобразный сон, во время которого человеческий разум подчиняется чужой воле… В чем же состоят темные намерения человека, построившего в Валь-д’Ольне целую крепость под видом лечебного заведения? Есть ли связь между ним и Эмили де Миранд, а главное, виконтом Шампаньяком, которому предстоит возглавить судебный процесс над бывшими министрами Карла X?

Последний вопрос мучил Валантена сильнее всего, когда он покидал редакцию «Глобуса», поскольку было очевидно: если ответ окажется положительным, тогда ни комиссар Фланшар, ни префект полиции не простят ему ни малейшей ошибки.

Глава 29, в которой героя выставляют за дверь, но предварительно он совершает важные открытия

На следующее утро, ближе к полудню, Валантен явился в особняк виконта де Шампаньяка в пригороде Сен-Жермен. Последние два дня, благодаря поездке в Ольне и сведениям, полученным от Видока и Бертрана, его расследование продвигалось вперед семимильными шагами. Причастность доктора Тюссо к самоубийствам Доверня и Тиранкура больше не вызывала сомнений. Однако прежде чем подать официальный рапорт комиссару, инспектор хотел прояснить природу взаимоотношений, связывавших Доверня и Тюссо, и также интриганку Эмили де Миранд и Альфонса де Шампаньяка. Притом он прекрасно понимал, что для этого придется вторгнуться на весьма небезопасную территорию и действовать надо будет крайне осторожно и деликатно.

Дворецкий в ливрее, впустивший его в дом аристократа, обладал повадками свирепого и беззаветно преданного хозяину цербера. Он принадлежал к особому типу домашних слуг, процветавшему при Старом порядке[61] и Реставрации, – такие людишки чувствуют сопричастность величию своих господ и демонстрируют к нижестоящим еще больше строгости и презрения, чем дворяне.

Валантена он принял благосклонно, сразу оценив его элегантный вид и дорогую одежду, однако едва полицейский сообщил о своей должности и цели визита, на лице дворецкого отразилось недовольство. Первым его порывом было немедленно выпроводить незваного гостя под предлогом, что господин виконт никого не принимает по утрам, тем более в субботу. Однако под натиском Валантена, чьи зеленые глаза внезапно сделались свинцово-серыми от гнева – и выглядело это жутковато, – слуге пришлось сдаться и проводить настырного визитера в богато обставленную приемную, окна которой выходили в чудесный регулярный парк.

Роскошные букеты тигровых лилий в великолепных вазах муранского стекла распространяли вокруг пьянящий, дурманящий аромат. В четырех углах помещения на эбеновых колоннах высились восхитительные статуи в стиле Помпадур, любезно улыбаясь вошедшему. «Ну хоть кто-то здесь более гостеприимен, чем тот лакей», – подумал Валантен, машинально потрепав по макушке мраморного херувима.

Уверенный, что теперь его не заставят долго ждать, молодой инспектор не стал усаживаться на банкетку, одну из многих в этом зале, обитых дорогими тканями, и принялся рассматривать бесчисленные картины, украшавшие стены. Там были полотна, подписанные малоизвестными художниками – Мишель Гарнье, Жан-Жозеф Тайасон, Луи Буайи, – но встречались и работы таких прославленных мастеров, как Жан-Батист Шарден и Франсуа Буше. Некоторые являли собой истинные шедевры и свидетельствовали об утонченном вкусе владельца.

Переходя от одной картины к другой, полицейский обнаружил вопиющую оплошность в декоре помещения, призванном производить благоприятное впечатление на гостей. На пустом участке стены, задрапированной золотисто-алыми шелками, отчетливо просматривался след от висевшей здесь картины, которую недавно сняли. Этот отличавшийся по тону – более бледный – прямоугольник над антикварным геридоном между двумя окнами с видом на лужайки и аккуратно подстриженные деревья неизбежно притягивал взгляд и казался непростительной ошибкой, изменой хорошему вкусу, совершенно необъяснимой. Он выглядел в этом изысканном интерьере, как бородавка, уродующая лицо красивой женщины.

Где-то в глубине особняка часы с маятником пробили одиннадцать раз, и этот громкий звон отвлек Валантена от созерцания обстановки. Оказалось, что он топчется здесь уже добрую четверть часа в ожидании, когда виконт соизволит его принять. Обычно Валантен никому не позволял так испытывать свое терпение, и если бы он находился не в доме пэра Франции, принадлежащего к одной из древнейших аристократических фамилий, то непременно дал бы волю своему возмущению, однако сейчас он слишком нуждался в сведениях, которые мог ему предоставить Альфонс де Шампаньяк, и не желал таким образом заранее настроить против себя столь высокопоставленного вельможу. Ему ничего не оставалось, как подавить собственное неудовольствие и терпеливо ждать милости от виконта дальше.

Минуты теперь тянулись отчаянно медленно. Зато Валантен обратил внимание на необычную тишину, царившую в огромном особняке. Это было тем более необъяснимо, что распорядок дня в подобных богатых домах, как правило, суматошный – слуг здесь должно быть много, и дел у них в течение дня лишь прибавляется. Однако не слышно было не только торопливых шагов, но и ни единого звука. Было так тихо, будто особняк опустел или здесь находился тяжелобольной человек, которого ни в коем случае нельзя беспокоить.

Заинтригованный Валантен уже места себе не находил: нервно вышагивал туда-обратно по приемной, то и дело бросая раздраженные взгляды на дверь, через которую его сюда привели. Но дверь оставалась закрытой. В итоге, не выдержав, он направился к другой, в противоположном конце зала, – она, должно быть, вела в анфиладу гостиных на первом этаже, – и осторожно ее приоткрыл.

За дверью действительно оказалась роскошная гостиная, в которой высокие, от пола до потолка, окна были задернуты толстыми шторами. Несмотря на царивший там полумрак, молодой человек разглядел, что многие картины на стенах завешаны отрезами белой ткани. «Решительно, у этого Альфонса де Шампаньяка весьма оригинальные представления о декоре, – мысленно подивился он. – И это странно для человека, привыкшего принимать у себя цвет парижского высшего общества!»

Валантен на цыпочках переступил порог гостиной и подошел к ближайшей картине. Зачем ее завесили полотнищем? Что за причуды? Чем объяснить все эти странности – картина, снятая со стены в приемной, гнетущая тишина во всем особняке, остальные полотна здесь, спрятанные от взоров?..

С заколотившимся сильнее сердцем он протянул руку, приподнял угол ткани, чтобы заглянуть под нее, – и обнаружил гладкую, блестящую поверхность зеркала в вычурной раме. Быстро обернувшись, инспектор окинул взглядом многочисленные входы и выходы. Тишину по-прежнему ничто не нарушало. Если его здесь застанут, можно будет распрощаться с карьерой в полиции – у виконта достаточно связей в самых высших кругах власти, чтобы добиться его немедленного увольнения. Но вернуться в приемную просто так, не выяснив все до конца, Валантен не считал возможным.

Уже понимая, что сделал важное открытие, он задержался в гостиной, чтобы удостовериться: остальные три куска ткани тоже скрывают зеркала. Теперь нетрудно было догадаться, что тот бледный прямоугольник на стене в приемной был следом вовсе не от картины, как он сначала думал, а от такого же зеркала. Завесить его в помещении, где бывают многочисленные посетители, было немыслимо, поэтому слугам пришлось его просто снять.

Выходя из гостиной, Валантен лихорадочно соображал. Этот странный пунктик насчет зеркал, который определенно есть у Альфонса де Шампаньяка, явным образом связывал его с самоубийствами Доверня и Тиранкура, а также с таинственными лечебными практиками доктора Тюссо, увлеченного животным магнетизмом. И в виду грядущего судебного процесса над бывшими министрами, расследование в одночасье приобрело весьма деликатное политическое измерение. Случилось именно то, чего боялся префект полиции. Теперь инспектор Верн не мог и шага ступить без доклада вышестоящим и согласия оных на дальнейшие следственные действия в окружении виконта. А ему необходимо было допросить не только самого Шампаньяка, но и загадочную Эмили де Миранд, поскольку она определенно была связующим звеном между тремя из четырех фигурантов этого темного дела.

В итоге Валантен, решив не терять больше драгоценное время впустую, торопливо зашагал к выходу в вестибюль, чтобы покинуть особняк и немедленно отправиться на улицу Иерусалима, но в этот момент дверная створка распахнулась. Тот самый дворецкий, впустивший его в дом больше получаса назад, снова появился, прямой и непреклонный, как само Правосудие. На молодого инспектора он уставился с нескрываемым превосходством:

– Господин виконт уведомляет господина полицейского о прискорбной невозможности уделить ему время. Только что господину виконту нанесла неожиданный визит его близкая подруга, мадам де Миранд, каковая разделит с ним завтрак. Господин виконт также сообщает, что вы можете прийти в другой раз, однако не ранее середины следующей недели и предпочтительно в начале второй половины дня.

Валантен готов был сорвать на лакее злость, услышав об издевательском дозволении явиться сюда с повторным визитом, но сдержался. Зачем скандалить? Лакей будет только рад увидеть гостя в бессильном бешенстве и с еще большим наслаждением проводит его до крыльца, чтобы выставить за дверь. Взяв себя в руки, инспектор вежливо улыбнулся:

– Я вижу, ваш хозяин не чужд традициям французской галантности и гостеприимства. Передайте ему мои комплименты. Хотя нет, не трудитесь – я сделаю это сам, когда в следующий раз буду иметь удовольствие подвергнуть его небольшому допросу.

Дворецкий негодующе поджал губы. Мысль о том, что какой-то жалкий полицейский чиновник осмеливается даже мечтать о том, что ему удастся подвергнуть его хозяина чему бы то ни было, приводила слугу в ужас. Если бы он мог ухватить инспектора пинцетом, как таракана, и вышвырнуть вон, немедленно сделал бы это.

Один за другим они по диагонали пересекли вестибюль, настолько просторный, что в нем тотчас заметалось эхо от звука их шагов по плитке с узором шахматной доски. Монументальная лестница из крюссольского камня вела на широкую галерею, в которой находились жилые помещения второго этажа. Проходя мимо, Валантен почувствовал какое-то движение наверху и поднял взгляд. Роскошно одетые мужчина и женщина стояли на галерее у кованых железных перил и смотрели вниз, на него.

Он узнал их мгновенно.

Это была та самая пара, которая двумя днями ранее у него на глазах покинула клинику в Валь-д’Ольне.

Глава 30. Комиссар Фланшар в действии

Когда Валантен прибыл на улицу Иерусалима, у входа в Префектуру полиции царила некоторая суета. У фасада стояли два фиакра: в один из них уже загрузились четверо инспекторов в штатском, открытую дверцу второго придерживал городовой в мундире. На крыльце что-то оживленно обсуждали несколько человек. Когда Валантен подошел к ступенькам и собирался спросить, что происходит, от этой группы отделилась массивная фигура комиссара Фланшара, чью буйную львиную гриву трепал ветер. Шеф бригады «Сюрте» подхватил молодого полицейского под локоть:

– Верн, как вы вовремя! Мы получили из надежного источника сведения о некоем Латуре, смутьяне из среды бонапартистов. Говорят, прямо сейчас он разыгрывает из себя наперсточника на бульваре Тампль. Это не что иное как хитрое прикрытие для встречи главарей их подпольного общества. Я немедленно отправляюсь на место событий, чтобы руководить задержанием. Нельзя терять ни минуты, если мы хотим надеть наручники на этого мерзавца!

– У меня есть новости по делу Доверня, и отчет не терпит отлагательств, – сказал Валантен. – Я должен сообщить вам чрезвычайно важные факты.

– Не вижу препятствий, – бросил комиссар, бесцеремонно увлекая подчиненного за собой к фиакру. – Вы едете со мной, всё расскажете по дороге.

Едва они разместились в экипаже, Фланшар постучал набалдашником трости по передней стенке салона, и два фиакра один за другим помчались в сторону улицы Барийер и Понт-о-Шанж – лошади сразу припустили рысью.

Комиссар, поудобнее устроившись на скамье, благодушно кивнул Валантену:

– Итак, слушаю вас, мой мальчик. Что вы там обнаружили такого увлекательного по делу Доверня?

Инспектору пришлось изрядно напрячь связки, чтобы перекрыть цокот копыт и грохот обитых железом колес по брусчатке мостовой.

– Увы, я боюсь, как бы дело Доверня не превратилось с часу на час в дело Шампаньяка.

– Черт! – выпалил комиссар, вмиг растеряв все свое благодушие. – Вы меня пугаете, юноша, честное слово. Что вы имеете в виду?

Инспектор начал подробный рапорт о продвижении расследования и обо всем, что ему удалось узнать, как только он напал на след доктора Тюссо. В завершение он уверенно перешел к выводам:

– Теперь обстоятельства дела представляются мне вполне ясными. Доктор Тюссо разработал и внедрил в своей клинике опасную технику внушения, в которой задействованы зеркала. В результате он получает контроль над мыслями и поступками будущих жертв. Я не сомневаюсь более, что именно он подтолкнул к самоубийству Люсьена Доверня и Мишеля Тиранкура. Что еще хуже, сейчас он подчинил своему влиянию виконта де Шампаньяка. Что касается Эмили де Миранд, эта дама, вероятно, служит ему приманкой: она поставляет доктору подопытных «свинок». Какие цели они тем самым преследуют? Пока мне это неизвестно, но мы быстро выясним всю подноготную, когда возьмем обоих под наблюдение. Разумеется, нужно будет как-то добиться встречи с виконтом, чтобы он ответил на наши вопросы.

Комиссар Фланшар задумчиво потер подбородок. Его пальцы нервно сжались на набалдашнике трости, на лбу глубоко пролегла тревожная морщина.

– Должен сказать, вы проделали отличную работу, Верн, – проговорил он наконец, издав глубокий вздох, который выдавал крайнюю степень озабоченности. – Однако, как вы сами, должно быть, догадываетесь, мы ступили на скользкую почву. Подумать только – нам надо допросить пэра Франции! Да еще того самого пэра, которому поручено возглавить суд над бывшими министрами! Это теперь уже не просто уголовное дело в ведении полиции.

– Я прекрасно это понимаю, месье.

– Тем лучше! Ибо мы с вами, мой мальчик, оба можем вылететь со службы. Пока что сидите тихо, ничего не предпринимайте. О продолжении расследования и речи быть не может, пока я не обеспечу нам надежное прикрытие. Прежде всего мне нужно будет доложить обо всем префекту Жиро де л’Эну. Только он сможет добиться для нас разрешения на допрос Шампаньяка и дальнейшие следственные мероприятия. Я достаточно ясно изложил план?

– Предельно ясно, месье. Я лишь хотел бы знать, когда вы рассчитываете попасть к префекту полиции. Ибо мы ограничены во времени. Не знаю, как далеко продвинулся Тюссо в своих опытах над разумом Шампаньяка, но, судя по тому состоянию, в котором пребывал виконт, когда я видел его возле клиники в Ольне, худшее может случиться со дня на день.

– Как только мы возьмем проклятого бонапартиста под белы ручки на бульваре, я тотчас отправлюсь к префекту. Учитывая возможные политические последствия, я думаю, ему в свою очередь придется просить аудиенции у самого министра. Так что инструкций от Жиро де л’Эна можно не ждать как минимум раньше завтрашнего утра. И до тех пор я прошу вас обойтись без самодеятельности. Договорились?

Валантен, скрыв разочарование, покорно кивнул. Будь его воля, он не стал бы ждать никакого карт-бланша от высшего руководства. Однако комиссар Фланшар, как начальник бригады «Сюрте», лучше просчитывал риски. Новый режим не пользовался всеобщей народной поддержкой, подвергался жестким атакам со стороны раздробленной, но исключительно зубастой оппозиции, и потому не мог позволить себе ни одного неверного шага. Корона все еще опасно покачивалась на голове Луи-Филиппа.

Чтобы отвлечься от докучных мыслей, молодой инспектор сосредоточил внимание на том, что происходило за окном фиакра. Лошади, понукаемые кучером, мчали полицейских по улице Сен-Дени. Только что позади осталось старое здание почтовой станции – особняк Гран-Сер, – и кучеру пришлось орать во всю глотку, чтобы заставить бригаду рабочих, строивших рядом новый крытый пассаж, уступить дорогу. Через несколько минут оба служебных экипажа уже сворачивали на бульвары, где, как и всегда по субботам, можно было ожидать столпотворения.

– Оставим фиакры у театра «Амбигю», – сказал комиссар Фланшар, после того как, высунувшись из окна в дверце, оценил обстановку. – Потом пешком дойдем до бульвара Тампль. Нельзя привлекать к себе внимание. Этот Латур – ушлый смутьян, всегда начеку. Мы уже не в первый раз пытаемся его арестовать, но до сих пор ему удавалось уходить у нас из-под носа.

Валантен кивнул и обошелся без комментариев. Одного упоминания о бульваре Преступлений хватило, чтобы у него перед глазами возник образ Аглаэ Марсо, и мысль о ней отозвалась болезненным уколом в сердце. Он два дня пренебрегал ее приглашением на премьеру новой пьесы, так ничего и не ответив на ее письмо, потому что подозревал девушку в том, что это она проникла в его потайную комнату и устроила там обыск. Но Видок развеял большую часть его подозрений, и теперь Валантен боялся, что Аглаэ сердится на него за бессовестно проявленное безразличие. Как только выпадет возможность, надо будет с ней встретиться и открыто объясниться, решил он.

Фиакры уже проехали мимо первых театров на бульваре Сен-Мартен, и комиссар вывел Валантена из задумчивости, громко приказав кучеру остановиться. Приближался полдень – большинство парижан, гуляющих по боковым аллеям, рассредоточились по многочисленным местным ресторанчикам, так что шестеро полицейских беспрепятственно и быстро дошли пешком до водонапорной башни. Оттуда дорога расширялась на триста метров, образуя тенистое вытянутое пространство – это и был излюбленный горожанами участок старых фортификаций Парижа, ныне превращенный в знаменитый бульвар Тампль, он же бульвар Преступлений, с барочными фасадами, псевдо-коринфскими и псевдо-византийскими фронтонами театральных залов, но главное – с постоянными ярмарочными павильонами. Эстрады иллюзионистов, шатры акробатов и цирковых диковинок до самого окончания вечерних спектаклей привлекали пестрые толпы гуляк; здесь, в праздничной фривольной суматохе и гомоне, можно было встретить работяг и буржуа, разномастных шалопаев и всякого рода авантюристов, ищущих возможности подзаработать.

– Одной группой идти нельзя, – сказал Фланшар подчиненным. – Так нас за сотню метров вычислят. Если мой осведомитель не ошибся, Латура нужно искать напротив павильона восковых фигур Курция. Вы четверо, – обратился он к инспекторам из первого фиакра, – смешайтесь с толпой и незаметно окружите указанное место. Внимательно смотрите по сторонам, постарайтесь не терять меня из виду. Когда я приподниму шляпу – только по этому сигналу! – сужайте круг. Бонапартиста будем брать в самый последний момент, когда все окажемся рядом. Верн, вы останетесь со мной.

Двое полицейских подождали, пока четверо их коллег в серых рединготах[62] растворятся в толпе, и тоже двинулись по направлению к павильону восковых фигур. Над ярмаркой витали головокружительные запахи леденцов, миндального печенья и жареных сосисок, народ толпился у прилавков и подмостков, праздничное настроение будто передавалось по воздуху. Одни зеваки таращили глаза на дрессированных собачек, плясавших на задних лапах в балетных юбочках, или на ученых обезьян, умеющих считать; другие завороженно слушали торговца эликсиром от всех болезней и веселились над ужимками канатоходца в костюме Пьеро. Повсюду звучали оживленные разговоры и смех, выкрикивали свежие новости продавцы газет, торговцы пирожными расхваливали свой товар.

– Думаете, мы найдем нашего бонапартиста в этом муравейнике? – спросил Валантен, оттесняя с дороги торговца химическими спичками из Германии («Самые надежные на рынке! Результат гарантирован!»).

– Не беспокойтесь, – отозвался Фланшар. – Я же сказал, он сегодня разыгрывает из себя наперсточника, оборудовал для этого специальное местечко. И подручные у него должны быть, один или двое. Неплохое прикрытие: так он может незаметно встретиться с сообщниками и заодно набить кошелек… Что это с вами, Верн? Вы внезапно побледнели! Вам нехорошо?

Валантен, достав из кармана платок, вытер со лба холодный пот. Как только они с комиссаром углубились в толпу, молодому человеку стало трудно дышать. Запахи еды, гомон, лихорадочное веселье вокруг подействовали на него странным, гнетущим образом, и с каждой проведенной здесь минутой сильнее становилось неприятное головокружение.

– Нет, все в порядке, – выговорил он, превозмогая дурноту. – Просто я почти ничего не ел с утра. Должно быть, от голода в глазах помутилось.

– Тогда соберитесь, мой мальчик! Сейчас не время для обмороков.

В этот самый момент с неба упали первые капли. Это был вовсе не ливень – так, мелкий дождик, но толпа зевак мгновенно поредела. Большинство людей укрылись под деревьями на променаде или под навесами театров. Валантен вздохнул свободнее. Запрокинув голову к серому небу, он подставил лицо холодным брызгам, и это его немного взбодрило.

– Ну вот, мы на месте, – сказал Фланшар через несколько минут, слегка подтолкнув его локтем. – Видите того верзилу в сиреневом рединготе? Это и есть Латур.

Инспектор повернул голову в указанном комиссаром направлении. На расстоянии десятка метров от них высокий худой брюнет в рединготе с воротником-стойкой, обмотанным шейным платком в три оборота, и в клетчатых брюках стоял за перевернутым ящиком с наброшенным на него вместо скатерти обрывком занавески. Вокруг толпились зрители. Медленными, выверенными движениями брюнет положил на импровизированный стол небольшой деревянный шарик и накрыл его полой, выдолбленной внутри кеглей, а по сторонам поставил еще две такие же кегли, но пустые.

– Шарик катится, катится, катится… – зачастил он, ловко переставляя кегли так, чтобы они не отрывались от «скатерти» и шарик не выскочил. Совершив несколько таких манипуляций, брюнет выпрямился и широко развел руки. – Луи[63] тому, кто укажет кеглю, под которой находится шарик! – выкрикнул он.

Парень в мундире Национальной гвардии положил перед крайней слева кеглей четыре монеты по пять франков.

– Шарик здесь, – уверенно заявил он.

– Да тут же все просто! – вмешался другой зритель – усатый месье в цилиндре, с тросточкой и в пальто с меховым воротником. – Шарик всегда под одной и той же кеглей. Достаточно не терять его из виду. – Он поднял ту кеглю, что была в середине, и под ней обнаружился деревянный шарик. – Вот видите! – торжествующе возопил усач. – Элементарно!

Комиссар Фланшар потянул Валантена за собой в сторону, под платан, как будто им вдруг понадобилось спрятаться от мелкого дождика.

– Они комедию пока ломают, – с усмешкой пояснил комиссар молодому человеку. – Разумеется, эти двое в сговоре. Такого подставного игрока называют «граф», его роль состоит в том, чтобы одурачить какого-нибудь простофилю и втянуть в игру. Смотрите, что будет дальше.

Брюнет за перевернутым ящиком повторил свои манипуляции, и когда пришло время делать ставки, самым удачливым опять оказался человек в пальто с меховым воротником. Как и в прошлый раз, он выбрал правильную кеглю и в результате получил вдвое больше денег.

– Прелюдия закончилась, – прокомментировал комиссар Фланшар. – Теперь большинство зрителей убеждены, что отследить шарик не так уж сложно. Вот теперь начнется настоящая игра. Латур, передвигая кегли, ловко спрячет шарик в ладонь – никто ничего не заметит. Тогда какой-нибудь простофиля может указать на любую кеглю – он все равно проиграет, потому что шарика не будет ни под одной.

А публика тем временем уже и правда увлеклась игрой. Пока брюнет снова менял местами кегли, зрители теснились вокруг него, азартно толкаясь и вытягивая шеи, чтобы получше разглядеть «стол». Один из них, буржуа с пышными бакенбардами, обставил всех конкурентов, выложив перед крайней справа кеглей золотую монету.

– Обознатушки! – заявил Латур, подняв эту кеглю. – Но я человек добрый. Предлагаю сыграть на квит[64]. Под какой из этих двух шарик?

Буржуа сделал выбор, Латур медленно поднял указанную кеглю. Под ней, разумеется, ничего не было. Соучастник наперсточника, человек в пальто с меховым воротником, снова вмешался, заявив, что месье с бакенбардами недостаточно внимателен: мол, с самого начала же было ясно, что шарик под третьей кеглей. И, словно желая доказать свою правоту, он сам поднял оставшуюся кеглю, открыв взорам деревянный шарик.

– Поняли уловку? – спросил Фланшар, подмигнув Валантену. – У подставного в кулаке был второй шарик, как две капли воды похожий на первый. Он этот шарик незаметно подложил на стол, когда поднимал кеглю. Латур так коммуницирует со своими сообщниками: в течение дня они по очереди выполняют роль «графа», предварительно подкладывая тайные послания во второй шарик, полый внутри.

– Право слово, весьма изобретательно, – заметил Валантен.

– Что да, то да, но сколько веревочке ни виться… В общем, пора прикрыть эту лавочку. Пойду проверю, все ли наши заняли свои места. А вы незаметно подойдите к Латуру поближе. Как только я дам сигнал, берите его. Мои люди займутся остальными.

Дождик между тем уже закончился. Пока комиссар пробирался сквозь подросшую снова толпу, Валантен прокладывал себе дорогу к ящику наперсточника. Остановился он метрах в четырех от Латура, который уже начал новый сеанс игры.

Вдруг весь ярмарочный шум и гам перекрыл пронзительный крик:

– Шухер! Фараоны!

Валантен от неожиданности не успел вовремя отреагировать, а к тому времени, когда он осознал, что происходит, толпа вокруг уже пришла в движение. Люди озирались во всех направлениях, вставали на цыпочки и даже подпрыгивали на месте, пытаясь разглядеть из любопытства, в чем дело. Увлекаемый толпой назад, инспектор увидел, что Латур лихорадочно шныряет взглядом по ближайшим зрителям. И тут их взгляды пересеклись. Прежде чем Валантен успел отвести глаза, бонапартист наставил на него указательный палец и заорал:

– Вон он! Прямо передо мной!

«Проклятие! – мелькнуло у Валантена в голове. – Мерзавец меня вычислил!»

Молодой инспектор бросился вперед, расталкивая тех, кто стоял у него на пути. Он думал только о том, что надо задержать Латура, и, охваченный охотничьим азартом, не замечал людей по сторонам, ибо все его внимание было сосредоточено на цели. Поэтому Валантен не видел, как к нему метнулся парень в мундире Национальной гвардии и с ножом в кулаке.

По счастью, в тот самый момент, когда гвардеец собирался сделать выпад, толпа шарахнулась влево, и лезвие, лишь слегка задев по касательной плечо Валантена, попало в женщину, которая шла прямо за ним, – та вскрикнула от боли. При виде кровавого пятна на светлом платье люди вокруг ударились в панику, послышался визг, поднялась суматоха, в которой Валантен потерял из виду Латура и его сообщников.

Через десять минут, когда Фланшару с подчиненными удалось восстановить некоторое спокойствие на бульваре, бонапартистов уже и след простыл.

– Какое фиаско! – вздохнул комиссар. – Этот дьявол Латур опять нашел способ от нас ускользнуть. Верн, ну что же вы?! Неужели и правда не смогли ничего сделать, чтобы помешать ему уйти?

Валантен сунул палец в дыру на рукаве своего редингота:

– Отклонись лезвие ножа чуть левее, и сейчас некому было бы отвечать на ваши вопросы. Жаль, не удалось найти того, кто подал им сигнал тревоги…

– Ба! Какая разница? – пожал плечами Фланшар. – Наверное, они поставили кого-то на стрёме, а мы его прозевали. Главное, что вы невредимы, а женщина, которой удар ножом достался вместо вас, ранена не смертельно. Однако префект устроит мне головомойку за то, что мы упустили Латура…

Валантен молчал. Он и правда чудесным образом избежал смерти. На сей раз удача действительно приняла его сторону – надо было радоваться, но Валантену что-то мешало возблагодарить судьбу за счастливое избавление от случайной опасности. Он пытался убедить себя, что всему виной его расшалившееся воображение, но не мог отделаться от мысли, что голос таинственного бонапартиста, предупредившего соратников, показался ему смутно знакомым.

Глава 31. Воспоминания

Распрощавшись с Фланшаром и его сотрудниками у дверей Префектуры полиции, Валантен нашел прибежище в первом попавшемся кафе. После того как он на волосок разминулся со смертью, ему необходим был добрый глоток чего-нибудь бодрящего. Комиссар проявил понимание и отправил его отдыхать до завтрашнего утра, напоследок строгим тоном еще раз напомнив молодому инспектору воздержаться от безрассудного самоуправства и дождаться результатов его разговора с префектом, перед тем как продолжить расследование. «Благоразумие – мать безопасности», – добавил Фланшар, сделав акцент на последнее слово, чтобы Валантен, памятуя о том, что он служит в бригаде «Сюрте», то бишь стоит на страже общественной безопасности, точно не пропустил мимо ушей попытку начальства скаламбурить.

Допивая за столиком третью рюмку «Флок де Гасконь»[65], инспектор потихоньку приходил в себя. Сегодня он подвергся смертельной опасности в пятый раз за последние две недели. Сначала было нападение в тумане, потом произошла стычка с членами «Якобинского возрождения», которые чуть не казнили его в погребе «Трех беззаботных коростелей»; на следующее утро он мог погибнуть на дуэли с Фове-Дюменилем, а через два дня Гран-Жезю со своими подручными устроил ему западню на острове Лувьера. А теперь вот атака бонапартиста с ножом… В суматошной толчее на ярмарке все произошло так внезапно, выпад был столь стремительным и яростным, что Валантен даже не успел по-настоящему испугаться. Однако сейчас мысли именно об этом последнем покушении на его жизнь отзывались во всем теле неприятной дрожью. Возможно, именно оттого, что он совсем не ожидал удара ножом в толпе, и возникло у Валантена отвратительное чувство, что он мог вот так глупо умереть из-за дела, которое того не стоило и практически не имело к нему отношения.

Впервые с тех пор, как он поступил на службу в полицию, Валантен четко осознал всю опасность выбранного для себя нового образа жизни. Пришедшее понимание, что он может погибнуть, не успев достичь единственной значимой в его глазах цели – покончить со злодеяниями Викария и вернуть полную свободу несчастному Дамьену, – повергло его разум и чувства в смятение. И одновременно ему открылся весь масштаб собственного одиночества. Не было на свете ни единой живой души, с которой он мог бы поделиться своей растерянностью и отчаянием, не было у него ни родственников, ни настоящих друзей, у которых люди обычно ищут утешения. Валантен не поддерживал близких отношений ни с кем, за исключением профессора Пеллетье, а тот был настолько поглощен научными исследованиями, что видеться с ним удавалось лишь урывками. После смерти отца молодой человек, по сути, разорвал все связи даже с ровесниками и вел жизнь отшельника или монаха. Не переоценил ли он при этом свои силы? Возможно ли вершить на земле великие дела, отгородившись от мира живых высокой стеной?

Такой ход мыслей мало-помалу привел его к единственному человеку, который недавно проявил о нем заботу и приязнь. Вернее, проявила. Аглаэ Марсо. С самого знакомства Валантен чувствовал влечение к этой хорошенькой актрисе, а потом неожиданная буря эмоций, которую она вызвала в нем, повергла молодого инспектора в растерянность. Девушка демонстрировала редкостное свободомыслие и в речах, и в поступках. Она не побоялась пойти против общественного мнения, рискнула своей репутацией, когда без колебаний явилась в Префектуру полиции, наврала там с три короба, а потом проникла в его апартаменты – и все ради того, чтобы отговорить малознакомого мужчину рисковать жизнью на дуэли.

А что он, со своей стороны, сделал для нее?

Он просто-напросто был сбит с толку разноголосицей новых, ранее неведомых ему чувств, не мог ни подавить их, ни внятно выразить, поэтому воспользовался первым же надуманным предлогом, чтобы сжечь все мосты. Ведь он даже не был до конца уверен, что в его потайной комнате действительно кто-то побывал. Ему показалось, всего лишь показалось, что некоторые его вещи лежали не совсем на своих местах. Может ли он подписаться под этим сейчас? Накануне дуэли он так нервничал, что мог сам переложить документы на столе, не отдавая себе в том отчета, – к примеру, когда несколько часов провел в потайной комнате, колдуя над замками на ящике с дуэльными пистолетами. Да, сейчас, когда Валантен пытался спокойно выстроить в голове события того вечера, ему представлялось уже почти бесспорным, что именно так все и было. В любом случае, Видок его совершенно успокоил по поводу нравственных принципов Аглаэ. И это он, Валантен, повел себя с ней как последний предатель и грубиян.

Решив искупить свою вину, если, конечно, еще было не поздно это сделать, молодой человек попросил официанта принести ему чистый лист бумаги и письменный прибор. Дрожащей рукой он в спешке набросал записку, сообщив Аглаэ, что, к его величайшему сожалению, упустил возможность увидеть ее в новой роли – обстоятельства непреодолимой силы, дескать, помешали ему в последний момент явиться на премьеру в театр, но таковы уж, увы и ах, издержки его профессии… Попутно он выразил надежду, что Аглаэ не таит на него обиду, и заверил, что непременно побывает на одном из ее ближайших спектаклей.

Когда письмо было готово, он сложил лист бумаги и подозвал парнишку – тощего взлохмаченного шалопая лет двенадцати с шустрым любопытным взглядом, – который убивал время, глазея, как клиенты за соседним столиком играют в кости. Валантен дал ему двухфранковую монету и попросил отнести послание в театр мадам Саки. На всякий случай он пообещал еще два франка, если парнишка управится со своей задачей быстро и вернется до трех часов. После этого, поскольку он с утра ничего не ел и алкоголь уже начинал кружить голову, инспектор заказал себе полноценный обед.

Спустя два часа, когда Валантен покидал кафе, на сердце у него стало заметно легче, а желудок приятно потяжелел. Оставалось чем-то себя занять до вечера. Фланшар запретил ему до новых распоряжений приближаться к главным фигурантам дела. Комиссар заявил, что, во-первых, нельзя их ненароком вспугнуть раньше времени, а во-вторых, ему надо было заручиться поддержкой начальства и удостовериться, что префект полиции прикроет своих подчиненных, если им дадут добро вплотную заняться виконтом де Шампаньяком. Обреченный на бездействие, инспектор приготовился к тому, что день будет долгим. Шагая по улице Фур, он увидел проезжавший мимо катафалк и в конце концов решил направить свои стопы к Южному кладбищу[66].

Когда он подходил к некрополю, зарядил дождь, мелкий, но густой и настырный. Погода опять соответствовала обстоятельствам. Новое кладбище, открытое в 1824 году, пока еще казалось загородным парком: здесь раскинулись широкие лужайки, размеченные купами деревьев, а сторожка была оборудована в одной из старых мукомолен Парнасского холма. Надгробий пока еще было мало, и все они разместились в северной части кладбища, как будто мертвые стеснялись дать себе волю и занять территорию, слишком прекрасную для них.

Валантен дошел по главной аллее до могучего ясеня, который и сейчас, лишенный густой кроны, не потерял своего величия. Под этим ясенем стоял могильный камень – стела из белого мрамора, украшенная замысловатым орнаментом естественно-научной тематики. Просвещенный взгляд легко различил бы среди элементов орнамента компас, угломер и бесчисленные химические символы из «Таблицы веществ по их взаимному сродству», составленной в 1718 году для Академии наук аптекарем Этьеном-Франсуа Жоффруа[67]: «кислотные спирты», «королёк антимония», «витриоловая кислота», «уксусный спирт», «абсорбирующая земля»… Кроме того, всю поверхность стелы опоясывали сто сорок первых знаков десятичного разложения числа пи, вычисленных словенским математиком Юрием Вегой в 1789 году. Сама надгробная надпись поражала своей лаконичностью.

Всего лишь два имени и четыре даты:

Кларисса Верн, 1780–1802
Гиацинт Верн, 1774–1826


Взгляд Валантена упал на эту надпись, и тотчас ожили воспоминания. Всякий раз, когда он приходил сюда побыть в тишине, собраться с мыслями, перед его глазами вставал один и тот же образ из прошлого. Всегда один и тот же: улыбающееся лицо мужчины, вереницами отражений разлетающееся до бесконечности во мраке. Красивое лицо, обрамленное белоснежными волосами, хотя мужчина был вовсе не стар – во цвете лет. Он протягивал руку, приглашая пойти с ним, – протягивал осторожно, деликатно, словно боялся вспугнуть маленького заплутавшего зверька. Эта ласковая улыбка и жест, преисполненный сострадания, стали самыми ранними его воспоминаниями об отце. Валантену тогда было лет двенадцать.

Впоследствии мальчик открыл в этом человеке, одиноком и обычно немногословном родителе, кладезь терпения и доброты. Никому не доверив заботу о воспитании ума единственного сына, Гиацинт Верн сам занялся его образованием. Он передал ему свою веру во всесилие разума и безмерную любовь к наукам. Через несколько лет, когда мальчишки-подростки, его сверстники, уже увлекались книгами о ратных подвигах и переживали первые любовные волнения, юный Валантен дни напролет проводил за чтением статей из «Энциклопедии»[68] или за изучением трудов Ньютона и Лавуазье. Потом случился тот эпизод с запретной отцовской комнатой, где мальчик нашел портрет Клариссы Верн – жены Гиацинта, очень молодой женщины, которая умерла в родах много лет назад. После этого безутешный вдовец решил, что его сын должен начать потихоньку открывать для себя внешний мир. С пятнадцати до девятнадцати лет Валантен делил все свое время между апартаментами отца и научными штудиями в лаборатории Жозефа Пеллетье, счастливый оттого, что может внести скромный вклад в исследования прославленного ученого.

Все эти годы Гиацинт Верн опекал его неустанно. Возможно даже, он окружил его чрезмерной заботой, любовью и нежностью, стараясь таким образом восполнить ему отсутствие матери. Порой Гиацинт уезжал из города – ненадолго, всего на несколько дней, и не более двух раз в год: престарелая кузина, жившая одна в провинции, требовала внимания. Каждый раз Валантен чувствовал, что такие вынужденные отлучки для отца как нож острый. Гиацинт оставлял сына на попечение своей единственной служанки Эрнестины и не покидал их обоих без многословных наставлений о благоразумии и всяческой осторожности. Зато его возвращение всякий раз становилось настоящим праздником, и он никогда не забывал привезти для сына подарок. Однако здоровье родственницы, видимо, ухудшалось и очень его тревожило, поскольку, взрослея, Валантен все чаще замечал, что отец возвращается из своих путешествий в провинцию удрученным и бесконечно печальным.

Как мог он тогда догадаться об истинной цели поездок Гиацинта Верна?

От воспоминаний о счастливом прошлом к горлу подкатил ком. Не обращая внимания на дождь, Валантен опустился на мокрую траву рядом с могилой и прижался лбом к холодному мрамору стелы.

Их жизнь изменилась в первые месяцы 1826 года. Гиацинт Верн проявлял все большую озабоченность и тревожность. Обычно спокойный и внимательный, он сделался рассеянным и нервным. Той зимой он наведался в провинцию два раза подряд. Кузина тяжело болела и нуждалась в уходе, который нельзя было организовать на расстоянии. Во время второй отлучки отца Валантен прочитал в «Вечернем эхе» заметку о страшной находке. В январе одноэтажный ветхий дом в коммуне Бельвиль обрушился из-за оползня. Жилец, арендовавший эту хибару, как писали в газете, в те дни отсутствовал, а впоследствии так и не объявился. Был он священником, собственнику представился Мартеном, но, возможно, фамилия была вымышленная. Некоторое время спустя бригада рабочих, разгребавшая руины, нашла под ними сводчатый погреб, ничуть не пострадавший. Когда они проникли внутрь, их ожидало кошмарное зрелище: в металлической клетке лежал труп мальчика лет двенадцати. Мальчик был абсолютно голый; умер он от удушья.

Валантен, читая об этом, испытал страшное потрясение. Как будто слепцу, к которому вдруг чудесным образом вернулось зрение, безжалостно полоснул по глазам солнечный свет. Как будто спящий проснулся, вырвавшись из тенет ночного кошмара, и обнаружил, что реальность стократ ужасней сновидения. Он знал, что тот мальчик под завалом – жертва Викария. Все складывалось – таинственно исчезнувший жилец-священник, погреб, металлическая клетка… Когда Гиацинт Верн вернулся домой, на улицу Шерш-Миди, он нашел Валантена во власти душевных терзаний. Отец и сын долго говорили, но так и не пришли к согласию о том, как быть дальше, даже повздорили. И страдания Валантена от этого лишь усилились: впервые у него возник спор с человеком, который был воплощением доброты и которого он почитал превыше всех на свете.

А через несколько недель, словно сама судьба, прогневавшись, решила разрушить его счастье и доказать, что оно было иллюзорным, случился тот ужасный инцидент с фиакром. Гиацинт Верн, как всегда по утрам, отправился на оздоровительный променад по берегу Сены. С проезжавшей по набережной Вольтера двуколки птицелова опрокинулся на мостовую деревянный ящик и развалился в щепки. Дюжина получивших внезапную свободу пестрых попугаев вспорхнула в воздух, напугав, по злосчастному совпадению, лошадей в упряжке фиакра, который стоял у края тротуара. Топтавшийся рядом кучер, захваченный врасплох, не успел сдержать животных, взявших с места в галоп. На траектории пути обезумевшей упряжки оказался Гиацинт Верн – он получил страшный удар в висок и в плечо при столкновении. Свидетели происшествия донесли его, потерявшего сознание, до находившейся рядом антикварной лавки и срочно послали за местным врачом. В кармане раненого были документы, так что с установлением личности и адреса затруднений не возникло. Через полчаса, обезумев от беспокойства, Валантен уже мчался на набережную Вольтера, но, когда он прибыл туда, отец уже покинул этот свет. Раздавленный горем и терзаемый сожалением о том, что они не успели помириться, молодой человек несколько нескончаемых минут пребывал в полной прострации возле тела, выстуженного смертью. Он молча смотрел на застывшее красивое лицо и белоснежные волосы, испачканные кровью.

А еще через несколько дней Валантен так же смотрел на остывшее тело несчастной Эрнестины, которая ушла от горя вслед за хозяином, и думал, что ему уже не оправиться от этих потерь. Две недели спустя, когда юноше казалось, будто он провалился на самое дно пропасти, откуда не сможет выбраться наверх никогда, он, чтобы чем-то заполнить пустоту, взялся разбирать бумаги в кабинете отца. Тогда-то и раскрылась тайна Гиацинта Верна. Никакой престарелой кузины не существовало. Последние семь лет своей жизни отец посвятил выслеживанию Викария. Из любви к сыну, оттого, что счастье Валантена было высочайшей ценностью в его глазах, этот человек – кроткий, увлеченный наукой, жаждущий мира и процветания для всех, – переступил через себя и сделался грозным поборником справедливости. Когда Гиацинт Верн пропадал на несколько дней, это означало, что он напал на след и отправился проверять собранные сведения на месте.

Это открытие глубоко взволновало Валантена. Как мог он ничего не замечать? Как мог ни о чем не догадываться столько времени? Неужто он настолько безучастен к внешнему миру и настолько душевно неполноценен, что не сумел воздать Гиацинту Верну посильной помощью за все, что тот сделал для него? Ведь долг сына – помогать отцу. Тогда стыд, боль и гнев побудили молодого человека продолжить борьбу, начатую Гиацинтом Верном. Монстр был на свободе, он прятался где-то там, во тьме. Пора было бросить ему вызов и освободить наконец из его когтей несчастного Дамьена.

Валантен, погруженный в воспоминания, не заметил, что дождь усилился, а затем и вовсе превратился в неистовый ливень. Когда он наконец очнулся от раздумий, одежда его уже вымокла насквозь, по лицу струились потоки воды. Он с сожалением покинул уединенную могилу и укрылся под навесом у входа на кладбище, где нашли убежище еще несколько посетителей. Теперь он был защищен от дождя, но по его щекам по-прежнему струились ручейки, оставляя на губах легкий привкус соли.

Глава 32. Дневник Дамьена

Во дни – быть может, недели? – последовавшие за появлением Другого в погребе, у меня установились с ним странные отношения. В начале своего заточения я воображал, что, будь у меня компания, это помогло бы легче сносить ужас плена и издевательства Викария.



Какое заблуждение!



Впрочем, совсем недавно мамзель Луиза действительно оказывала мне моральную поддержку. Она была моей наперсницей, соучастницей в играх и – не побоюсь этого слова – подругой. Сейчас, оглядываясь в прошлое, я прихожу к выводу, что моя привязанность к крошечной землеройке не имела ничего общего с эфемерными узами, связавшими меня с собратом по несчастью. Он в конце концов нарушил молчание, стал отвечать на вопросы, но почти всегда односложно, как будто своим любопытством я ему докучал и он отказывался видеть во мне равного. Тем не менее Другой назвал мне свое имя, признался, что был, как и я, подкидышем и так же попал в лапы Викария. Но это, собственно, было все, что он соизволил мне рассказать. Ни слова больше не произнес о своем прошлом. Этот мальчишка словно вынырнул из небытия, и у меня сохранялось неприятное ощущение, что он может вернуться обратно, когда ему заблагорассудится.

Разумеется, он не мог. Другой был всего лишь пленником, приговоренным к той же участи, что и я сам.



К той же участи?



А вот и неправда! Я ошибся в тот первый день, решив, будто Викарий нашел себе новую игрушку и Другому предназначено занять мое место. Как же я ошибся! Никогда, ни единого раза Викарий не сделал с ним ничего противоестественного. Пальцем к нему не прикоснулся, даже близко не подошел. Не сказал ему ни малейшего слова. Когда, охваченный грязным желанием, монстр спускался в погреб, он набрасывался на меня, только на меня, не обращая внимания на Другого, как будто в погребе, кроме нас с ним, никого не было. Осмелюсь ли признаться, что в первый раз, несмотря на страдания, я был даже рад этому, по крайней мере, испытал облегчение: ведь ничего не изменилось, Викарий по-прежнему предпочитает меня, а это означает, что я останусь в живых.

Но потом, с течением дней, по мере того как ослабевали опасения, что монстр меня убьет, в мое сердце начала закрадываться зависть. Что за привилегии новичку? Почему страдаю я, а не он? С какой стати он избавлен от мук? Зачем Викарий привел его сюда, если теперь попросту игнорирует? Меня терзало недоумение и острое чувство несправедливости. Это отравляло мою душу, как яд, медленно растворяющийся в крови, отравляет тело, и сжигало меня изнутри. Я сделался сварливым и озлобленным.

Должно быть, Другой владел особым даром читать чужие мысли, потому что однажды вечером того дня, когда мне снова пришлось покориться грязной похоти Викария и потом я, свернувшись в клубок на своей лежанке, с неприкрытой враждебностью зыркал на соседа, тот вдруг произнес с удивительной мягкостью:

– Все потому, что ему удалось тебя сломить.

Я вздрогнул. Не в привычках Другого было обращаться ко мне первым – почти всегда я сам заговаривал с ним, а он ограничивался лаконичными ответами.

– Что?.. – пробормотал я. – Что ты сейчас сказал?

– Ты ломал голову, почему Викарий мучает только тебя, – снова заговорил он с едва заметным намеком на улыбку. – Вот я тебе и ответил: потому что ты сдался и отказываешься ему сопротивляться. Он сумел тебя сломить.

Я был потрясен этими словами, они застали меня врасплох. Как этот мальчишка догадался о моих тайных переживаниях? Такое разоблачение еще больше озлобило меня и настроило против Другого. Я чуть не поддался приступу ярости и не кинулся на него с кулаками, невзирая на то, что наверняка получил бы жесткий отпор: было ясно ведь, что Другой превосходит меня физической силой и ему не составит труда быстро со мной расправиться. В последнюю секунду, однако, возникло обстоятельство, которое меня сдержало. Его улыбка. Вернее, то, что можно было прочесть за этим намеком на улыбку. Там не было ни презрения, ни насмешки, вопреки тому, чего я опасался. Там было нечто похожее на сочувствие.

– И как я, по-твоему, могу оказать ему сопротивление? – упрямо уставился я на него. – Он взрослый, а я всего лишь ребенок. Он изобьет меня и снова запрет в клетке. А я так больше не могу! Только не это! Я не вынесу!

– А мне наплевать, взрослый он или нет. Если ему взбредет в голову ко мне прикоснуться, он об этом пожалеет, уж я тебя уверяю! – Другой свирепо клацнул челюстями. – Целым и невредимым он точно от меня не уйдет, если ты понимаешь, о чем я!

Я презрительно пожал плечами:

– Ты бахвалишься впустую, потому что недавно здесь. А я в этом погребе сижу уже три… а может, четыре года. Не знаю, я потерял счет времени. Посиди тут с мое, и посмотрим, сколько храбрости у тебя останется.

Его улыбка сделалась шире – я увидел, как блеснули белые зубы в полумраке. Пристальный взгляд серо-зеленых глаз был устремлен на меня, и в их глубине горел странный огонь. Когда Другой снова заговорил, его голос звучал с удивительным для меня спокойствием и твердостью.

– Я не останусь пленником в погребе дольше месяца. И речи быть не может. При первой же возможности я сбегу от этого дьявольского отродья.

Я так растерялся, что не знал, как на это ответить. Не только потому, что его спокойная уверенность оказалась для меня совершенно неожиданной, главное – потому, что я мгновенно и бесповоротно понял в глубине души, что в его словах нет никакого бахвальства. Он как будто констатировал еще не свершившийся, но неоспоримый факт, описал то, что непременно произойдет.

В течение следующих дней унылую рутину нашего существования ничто не нарушало. Викарий появлялся утром и вечером: приносил нам скудное пропитание и выносил ведро, служившее отхожим местом.

Но кое-что все-таки изменилось.

Отныне Другой разговаривал со мной более охотно. И более доброжелательно – по крайней мере, в его тоне уже не было снисходительности. Из наших бесед я понял, что мы ровесники, – поначалу мне казалось, что он старше только из-за силы его характера. Другой считал, что я совершил роковую ошибку, подавив в себе волю к сопротивлению. Викарий сумел внушить мне уверенность в моей полной беспомощности. Я не мог вырваться из погреба не потому, что этому мешали обстоятельства, а потому, что он убедил меня в том, что это невозможно. Другой, в отличие от меня, не сомневался, что рано или поздно наш тюремщик совершит ошибку. Он ждал этой ошибки и заявил мне, что, мол, никто и ничто не помешает ему воспользоваться шансом, когда тот наконец представится.

Я старался с ним не спорить, поскольку был слишком счастлив оттого, что у меня появилась утешительная компания. Однако время шло, и с приближением установленного Другим срока – месяц в погребе! – его героический ореол все больше тускнел в моих глазах. Он действительно верил в то, что говорил мне о своем предстоящем бегстве, уж в этом-то я никогда не сомневался. Только вот он пребывал в заблуждении. От Викария сбежать невозможно. И я знал, что мало-помалу Другому тоже придется смириться. Отказаться от сопротивления. Мы с ним были двумя жалкими рыбешками, которые запутались в неводе и которым не видать свободы.

Утром тридцатого дня сразу после первого прихода и ухода Викария Другой опустился на колени в дальнем углу погреба и вылил на земляной пол молоко из принесенной нашим тюремщиком кружки. Я ошеломленно наблюдал за его действиями, а когда он принялся рыхлить руками пропитанную молоком землю, рискнул поинтересоваться:

– Что это ты затеял? Совсем рехнулся или как?

Многозначительная улыбка была мне единственным ответом. Другой разорвал на широкие лоскуты одну из тряпок, служивших нам одеялами, затем извозил полоски ткани в получившейся из земли и молока темной жиже и скатал их в плотный шар размером с два кулака. Удовлетворенный результатом своих трудов, он уселся на подстилку и спокойно дождался, когда жижа просохнет и затвердеет. Весь остаток дня он долбил этим самодельным мячом об стену.

Дыш! Дыш! Дыш!

Этот ритмичный стук выматывал мне нервы, но я не хотел ссориться с Другим по такому пустячному поводу и потому не возражал. Я просто зажмурился и накрыл уши ладонями, чтобы ничего больше не слышать.

Должно быть, я сам не заметил, как заснул, потому что, когда открыл глаза, уже наступил вечер. В погребе царила непроглядная тьма, и я не различал вокруг ни звука, ни движения. От внезапно накатившего страха у меня сдавило горло.

Я уже собирался окликнуть Другого, но тут раздался скрежет, который всегда предшествовал открытию двери. На верхней ступеньке лестницы показался Викарий с подносом в одной руке и масляной лампой в другой. В соответствии с неизменным ритуалом он оставил лампу на деревянном ящике, затем спустился по лестнице, чтобы поставить миску с супом и куском черного хлеба на землю между нашими подстилками.

В тот самый момент, когда он наклонился, Другой метнул мяч, который до этого прятал за спиной. Метким ударом он сбил масляную лампу – та опрокинулась на пол и разбилась, отчего погреб погрузился во мрак. Последовала суматоха: я услышал крик ярости Викария и одновременно топот быстрых ног. Я знал, что должен воспользоваться моментом для бегства. Но бегство было невозможно. Часть моей души отказывалась верить в обратное. Что будет, если Викарий меня поймает? Месть его окажется страшна. Он не оставит от меня живого места. Я застыл на койке, словно парализованный.

В дверном проеме мелькнул тонкий силуэт. Следом за ним Викарий взлетел по ступенькам. Хлопнула дверь. Лязгнул засов.

«Я не останусь в погребе дольше месяца». Другой сказал истинную правду. Он воспользовался возможностью, вернее, сам ее создал для себя. Что до меня, я, несчастный Дамьен, упустил свой шанс. Мой кошмар никогда не закончится.

Лишь спустя долгое время я узнал, что произошло с беглецом после того, как он покинул погреб. Ему удалось выбраться из зловещего дома Викария и оторваться от погони в нищем пригороде, посреди пустырей и трущоб. Оттуда он смог попасть в Париж. На последнем дыхании, уверенный в том, что где-то в темноте монстр все еще идет за ним по пятам, беглец подумал, что сможет окончательно сбить его со следа на Тронной площади, в веселящейся на Пряничной ярмарке толпе. Но, оказавшись там и думая, что нашел идеальное убежище, он совершил глупость, проникнув в первый попавшийся шатер… В царство зеркал.

Аттракцион стал для него дьявольской ловушкой. Обезумев от страха, беглец больше часа кружил в лабиринте отражений, постоянно натыкаясь на новые зеркала, а потом упал на землю в полуобморочном состоянии. Из забытья его вывел низкий ласковый голос:

– Ты откуда тут взялся, сынок? Вид у тебя смертельно усталый.

Мальчик открыл глаза. Над ним склонился незнакомый мужчина – из тьмы проступило красивое доброе лицо в ореоле белоснежных волос.

– Как тебя зовут?

У Другого совсем не осталось сил. В последнем отчаянном порыве он все же сумел вымолвить свое имя, прежде чем потерял сознание:

– Валантен… Меня зовут Валантен.

Глава 33. Побег

У выхода с кладбища Валантен сначала огляделся в поисках фиакра, но потом решил пройтись до дома пешком, тем более что ливень почти утих. Из всех образов прошлого, сохранившихся в его памяти, этот посещал его чаще других: склонившееся над ним лицо Гиацинта Верна в шатре кривых зеркал на Тронной площади. Одиннадцать лет минуло с тех пор, но воспоминание по-прежнему было ярким и отчетливым.

После того как Валантен вырвался из когтей Викария, ему невероятно повезло: он встретил самого доброго и великодушного человека в мире. Когда-то Гиацинт Верн потерял свою юную супругу по имени Кларисса – она умерла от первых родов, разрешившись от бремени мертвым мальчиком. Какая-то инфекция свела ее в могилу – врачи не сумели ничего сделать. С тех пор раз в год одинокий вдовец отправлялся на Пряничную ярмарку, туда, где он впервые встретил Клариссу. Увидев Валантена в зеркальном шатре, он не только проникся жалостью к заблудившемуся напуганному ребенку, но и был поражен его поразительным внешним сходством с покойной женой. Этот милосердный человек забрал сироту с собой, дал ему свою фамилию и воспитал как родного сына. Теперь у Валантена в душе саднила незаживающая рана оттого, что он не успел должным образом выразить Гиацинту Верну свою благодарность. Судьба жестоко обошлась с ним, сначала подарив ненадолго, а потом отобрав приемного отца, которого он полюбил всем сердцем.

Когда инспектор подходил к своему дому на улице Шерш-Миди, он был настолько погружен в печальные мысли, что не сразу заметил двух мужчин в серых рединготах, стоявших у его подъезда. Едва Валантен полез в карман за ключами, один из незнакомцев окликнул его суровым голосом:

– Инспектор Верн?

По характерной одежде и по тростям со свинцовыми набалдашниками, заменявшими дубинки, Валантен мгновенно узнал в обоих своих коллег из полиции. Один был долговязый и тощий, с неприятной корявой физиономией, мешками под глазами и выдающимся подбородком. Унылый вид делал его похожим на служащего похоронного бюро. Второй был ниже напарника сантиметров на двадцать, коренастый, с багровым прыщеватым носом и красными прожилками на щеках – к адептам трезвости он явно не принадлежал.

Валантена окликнул, как оказалось, долговязый, который теперь стоял и таращился на него с каким-то нездоровым интересом.

– Верн. Он самый, – кивнул молодой инспектор. – Что вам нужно?

Долговязый кашлянул и повернулся к напарнику, словно пришел в замешательство и искал у него поддержки. Но коротышка притворился, будто он здесь не при делах, так что долговязый вынужден был продолжить:

– Нас прислал шеф бригады «Сюрте», комиссар Фланшар. Он желает с вами пообщаться.

Валантен не сдержал удивления:

– Комиссар уже успел получить указания от префекта полиции? Однако он меня предупредил, что новостей не стоит ждать до завтрашнего утра.

Долговязый полицейский покачал головой, скроив недоуменную гримасу, и лицо его из неприятного сделалось почти безобразным. Было заметно, что он чувствует неловкость.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – проворчал он. – Коли вы и правда инспектор Верн, вам надо проехать с нами, у нас есть ордер на арест, выписанный на ваше имя следственным судьей. Комиссар Фланшар желает лично вас допросить.

Валантен ушам своим не поверил. Ордер на арест? Немыслимо! Он, видимо, неверно понял или стал жертвой недоразумения.

– Вы хотите меня арестовать? Меня? Слушайте, это какая-то ошибка! Я работаю с комиссаром Фланшаром по очень важному и секретному делу. Мы с ним расстались всего несколько часов назад.

– Не надо спорить. И голос повышать необязательно, – бросил долговязый полицейский, беспокойно оглядевшись. – Мы просто выполняем приказ. Следуйте за нами спокойно, а про ошибку можете все рассказать комиссару.

Валантена вдруг охватили сомнения. Его зеленые глаза сделались свинцово-серыми, и он смерил обоих полицейских самоуверенным взглядом, хотя самоуверенность эта была напускной.

– Чем докажете, что вы те, за кого себя выдаете? – подозрительным тоном поинтересовался инспектор. – Могу я взглянуть на упомянутый вами ордер?

На сей раз красномордый полицейский не остался в стороне: полез во внутренний карман редингота, извлек сложенный лист бумаги, развернул его и показал инспектору, не отдав, однако, в руки. Выглядел документ вроде бы убедительно. Отпечатанный типографским способом формуляр казался подлинным, все печати были на месте, и в нужную графу было вписано пером его имя. У Валантена появилось противное чувство, что он спит и видит кошмарный сон или что это дурацкий розыгрыш.

– Вы хотя бы можете назвать мне причину такого обращения? В чем меня обвиняют?

Долговязый с унылым лицом агента похоронного бюро хлопнул напарника по плечу, потеснив в сторону, а пока тот складывал ордер, достал из кармана «кабриолет»[69] и принялся непринужденно им помахивать. Валантену он ответил прокурорским тоном:

– Вы обвиняетесь в заказном убийстве вашего приемного отца четыре года назад. Вас также подозревают в присвоении наследства и убийстве законного наследника, некоего Дамьена Комба.