– Что ж, конкретно я ничего не слышал, – сказал он коротко. – Полагаю, что-то мог услышать Доминик. Доминик – это мой сын.

– А как насчёт остальных домашних? – не сдавался Дженкинс.

– Насколько мне известно, никто ничего не слышал, – сухо ответил полковник, уставившись в кружку.

– И где он сейчас, ваш сын? – спросил Страффорд.

– Пошёл выгуливать собаку, – сказал Осборн. Выражение его лица говорило о том, что даже для него это прозвучало по меньшей мере неуместно. Здесь лежит мертвец – а тут какая-то собака, которую нужно выгулять.

– Сколько человек было в доме прошлой ночью? – спросил Страффорд.

Осборн поднял глаза вверх и зашевелил губами, молча пересчитывая.

– Пятеро, – сказал он, – включая отца Тома. А ещё, конечно же, экономка. У неё есть своя комната, – кивнул он на пол, – на первом этаже.

– Так, значит, вы, ваша жена, ваш сын и отец Лоулесс.

– Верно.

– По моим подсчётам это четверо. Вы сказали, что вас было пятеро, не считая экономки?

– А моя дочь, разве я не упомянул о ней? Лэтти. – Что-то мимолётно промелькнуло у него на лице, словно тень облака, скользнувшая по склону холма в ветреный день. – Правда, вряд ли она что-нибудь слышала. Она спит очень крепко. На самом деле, кажется, она только и делает, что спит. Ей семнадцать, – добавил он, как будто это объясняло не только сонливость девушки, но и многое другое.

– Где она сейчас? – спросил Страффорд. Полковник Осборн сделал глоток из кружки и скривился то ли от вкуса чая (настолько крепкого, что почти чёрного на вид), то ли от мысли о дочери, инспектор так и не определил. Положил обе ладони перед собой на стол и поднялся на ноги.

– Я хотел бы взглянуть на комнату, где этой ночью спал отец Лоулесс, – сказал он.

Дженкинс тоже встал. Полковник Осборн остался сидеть, глядя на них, и его манера поведения, до сих пор оживлённая и скептическая, на мгновение дала трещину: он впервые показался неуверенным, уязвимым и испуганным.

– Это похоже на дурной сон, – повторил он. Затем почти умоляюще посмотрел на двух мужчин, стоящих над ним. – Полагаю, это пройдёт. Полагаю, скоро это начнёт казаться более чем реальным.

3

Полковник Осборн вывел детективов из кухни. Появился Гарри Холл, который теперь закуривал сигарету под прикрытием ладони.

– Отойдём на пару слов? – обратился он к Страффорду.

Детектив посмотрел на него и постарался не выказать неприязни. Не то чтобы она на что-то влияла: эти двое недолюбливали друг друга без особой причины и не позволяли этой нелюбви мешать совместной работе. Да и не настолько их заботили мысли друг о друге, чтобы по любому поводу вцепляться друг другу в глотки. Тем не менее напряжение между ними казалось ощутимым, и полковник Осборн нахмурился, с озадаченно-вопросительным выражением лица переводя взгляд с Гарри Холла на Страффорда и со Страффорда на Дженкинса.

– На пару слов? – переспросил Страффорд.

Гарри Холл не сказал больше ничего, а только развернулся и вышел из комнаты. Инспектор на мгновение помедлил, а затем двинулся следом.

В библиотеке Хендрикс вставлял в камеру новый рулон плёнки, а Уиллоуби в резиновых перчатках ползал на коленях у двери и вяло смахивал с ручки пыль мягкой собольей щёткой. Гарри Холл обеспокоенно затянулся сигаретой.

– Странное дело, – сказал он вполголоса.

– Думаете? Знаете, я и сам начал думать о чём-то подобном, – ответил Страффорд.

Гарри Холл только пожал плечами. Страффорда всегда озадачивало то, что его ирония так часто остаётся незамеченной.

– Его зарезали наверху, а он каким-то образом добрался сюда, – говорил Гарри Холл. – Полагаю, пытался спастись от того, кто на него напал. Предположительно, зашёл сюда, упал – к этому времени он уже потерял целое ведро крови – и лежал здесь, когда ему оттяпали причиндалы – яйца, хрен, всё хозяйство целиком. Которого мы, кстати говоря, не нашли. Должно быть, кто-то сохранил его на память. Чистый срез, нож был острый как бритва. Судя по всему, дело рук профессионала.

Он издал шипение, затянулся сигаретой и обернулся, чтобы посмотреть на труп. Страффорд рассеянно задался вопросом, сколько раз необходимо сделать кастрацию, чтобы тот, кто её проводил (кем бы он ни был), мог считаться профессионалом. Бывают ли вообще профессиональные кастраторы вне сферы животноводства?

– Как видите, – продолжал Гарри Холл, – кто-то привёл его в порядок. Кровь с пола смыли, но только после того, как она высохла. – Он усмехнулся. – Должно быть, работёнка была не из лёгких.

– И когда же эта работёнка могла завершиться?

Верзила пожал плечами. Ему наскучило не только это дело, но и работа вообще. До выхода на пенсию ему оставалось семь лет.

– Вероятно, первым делом с утра, – сказал он, – учитывая, что кровь засохла. Ковёр на лестнице тоже отмывали – на нём ещё остались пятна.

Несколько мгновений они стояли молча и разглядывали тело. Хендрикс сидел на подлокотнике стула с высокой спинкой, держа камеру на коленях. Его работа здесь завершилась, и он взял перерыв перед тем, как подняться на второй этаж, чтобы приняться за съёмку там. Из этих троих фотограф производил впечатление наиболее увлечённого своей работой, хотя в действительности, как знал Страффорд, был самым ленивым из всех.

Уиллоуби всё так же стоял на коленях у двери и отряхивал пыль. Он, как и двое других, понимал, что целостность места преступления безвозвратно нарушена и что их труд наверняка окажется пустой тратой времени. Впрочем, не то чтобы это его как-то волновало.

– Экономка, – сказал Страффорд, смахивая с глаз прядь волос. – Это, видимо, она прибралась – или, во всяком случае, приложила к этому все усилия.

Гарри Холл кивнул:

– Полагаю, по приказу полковника Пугала?

– Вы имеете в виду Осборна? – спросил Страффорд с призрачной улыбкой. – Вероятно. Слышал, старые солдаты не любят вида крови. Якобы пробуждает слишком много воспоминаний или что-то в этом роде.

Они снова замолчали, затем Гарри Холл подошёл на шаг ближе к сыщику и ещё сильнее понизил голос:

– Послушайте, Страффорд, плохо дело. Мёртвый священник в доме, доверху набитом проклятыми протестоидами! Что скажут газеты?

– Вероятно, то же самое, что и соседи, – рассеянно ответил Страффорд.

– Соседи?

– Что? А-а, полковник боится, что разразится скандал.

Гарри Холл снова коротко и кисло рассмеялся.

– Я бы сказал, что такая вероятность весьма велика, – заметил он.

– О, я бы не был так уверен, – пробормотал Страффорд.

Так они и стояли: Гарри Холл докуривал последнюю сигарету, а Страффорд задумчиво поглаживал свой худосочный подбородок. Затем подошёл к Уиллоуби:

– Есть что-нибудь?

Уиллоуби устало поднялся с колен и поморщился.

– Ох, – выдохнул он, – смерть как поясницу ломит! – На лбу и на верхней губе у него выступили капельки пота. Был почти полдень, и ему отчаянно хотелось выпить. – Ну, понятно, есть отпечатки, – сообщил он, – четыре или пять разных наборов, один из них кровавый – о нём, полагаю, можно с уверенностью сказать, что он принадлежал преподобному отцу. – Он приподнял губу с одного бока, пытаясь изобразить ухмылку, но получилось скорее нечто ближе к оскалу. – Надо думать, силён был парниша, раз сумел дотащиться аж сюда с лестничной площадки.

– Может, его перенесли.

Уиллоуби пожал плечами. Ему было так же скучно, как и двум другим. Всем троим было скучно и холодно, всем не терпелось убраться к чёрту из этого просторного, зябкого, мрачного, кровавого места и с максимальной скоростью, на какую только был способен их чёрный автомобиль и которую позволял развить снег, вернуться в уютные апартаменты на Пирс-стрит. Они были дублинцами: пребывание за городом вгоняло их в нервную дрожь.

– А что насчёт подсвечника? – спросил Страффорд.

– А что с ним?

– На нём есть отпечатки?

– Ещё не проверял. Осмотрел беглым взглядом – кажется, всё стёрлось.

– Это дело сулит нам уйму неприятностей, – сказал Гарри Холл, медленно покачивая головой из стороны в сторону. – Предстоит обжечь не один палец.

Страффорд покосился на никотиновые пятна на мясистых руках здоровяка.

– Кто-то вызвал скорую помощь? – спросил он.

– Она уже в пути, идёт из окружной больницы, – ответил Гарри Холл. – Хотя когда уж она доберётся сюда по такой-то погоде, остаётся только гадать.

– Господи, это всего лишь снег, – возразил Страффорд со вспышкой раздражения. – Почему все так из-за него переполошились?

Гарри Холл и Уиллоуби переглянулись. Даже самая мягкая вспышка гнева Страффорда была воспринята как очередной признак его аристократической заносчивости и общего пренебрежения к людям, работать с которыми было его неприятным долгом. Он знал, что за глаза его величают «лордом Задавакой» в честь персонажа одного из комиксов для детей школьного возраста. Его бы это не волновало, если бы только репутация сноба не усложняла работу.

– В любом случае, – сказал Гарри Холл, – с этим местом мы покончили.

– Верно, – ответил Страффорд. – Спасибо. Понимаю, что вы мало что могли сделать, учитывая…

– Мы сделали всё, что могли, – веско отрезал Гарри Холл, прищурив глаза. – Надеюсь, именно это вы и отразите в своём отчёте.

Страффорд устал от общества этих «Трёх балбесов» и так же сильно хотел от них избавиться, как они – убраться отсюда.

– Доктору Квирку сообщили, что к нему едет свежий труп?

Доктора Квирка недавно назначили штатным патологоанатомом.

Гарри Холл посмотрел на Уиллоуби и ухмыльнулся.

– Он в отъезде, – сказал Гарри Холл.

– Правда? И куда же он уехал?

– У него медовый месяц! – сказал Хендрикс. – Порадуемся за молодых!

И щёлкнул аппаратом – просто так, без всякой нужды.

4

Некоторое время Страффорд бродил по комнатам нижнего этажа, пытаясь сориентироваться на местности. Именно так он всегда приступал к расследованию. Нужно было начертить в голове карту места, где было совершено преступление. Речь шла о том, чтобы отметить детали ситуации и прийти к определённой точке зрения. Тогда он мог вывести на сцену самого себя, как вырезанную из картона фигурку в макете сценографа, только сейчас он не двигал что-то другое, а двигался сам. Его чем-то привлекала возможность быть участником действия и одновременно с этим находиться над ним – не совсем понятно почему. «Играть в Бога», как выразилась бы его подруга Маргарита – точнее, его бывшая подруга, – состроив очередную кислую мину. Маргарита была немногословным человеком. Её лицо сообщало больше, чем могли бы выразить любые слова. Ей следовало бы стать мимом, часто думал Страффорд не без вспышки злобы – резкой и недолговечной, как пламя спички.

В доме было две гостиные: одна справа, другая слева от входной двери. Признаки обитаемости имела только та, что слева. В камине горели дрова, повсюду в беспорядке валялись книги и газеты, на низком столике стояли чашки, блюдца и стаканы, а на спинку кресла был накинут чей-то клетчатый шарф. Как всё это было ему знакомо: ветхая мебель, туманное ощущение беспорядка и этот едва уловимый запах плесени и сырости, которым пропитаны все старые дома! Именно в таких комнатах он провёл свои детские годы. Старые впечатления имеют свойство сохраняться надолго.

Инспектор остановился у большого окна, выходящего на голые деревья, заснеженную лужайку и изгиб изрытого выезда, который вёл к большой дороге. Вдалеке виднелся холм, занесённый снегом. Выглядело всё это неестественно аккуратно и живописно, как декоративный пейзаж на рождественском торте. Холм – это, должно быть, гора Маунт-Ленстер, подумал он. Небо за ней набрякло лиловыми, свинцовыми тучами – надвигался снегопад.

Страффорд постучал ногтями двух пальцев по передним зубам, как делал всегда, когда бывал погружён в себя, или глубоко задумывался, или и то и другое.

Гарри Холл не соврал, это дело было весьма странным. Оно могло принести ему массу неприятностей, если он не проявит максимальную осторожность и не обойдётся с ним правильным образом.

Что это был за правильный образ и какая именно беда ему грозила, Страффорд ещё не понимал. Но в этой стране как-то не принято было убивать священников, и уж тем более в таких местах, как Баллигласс-хаус. Католическая церковь – другими словами, власти предержащие – вмешается в ход расследования и возьмёт его под контроль. Дело заметут под ковёр, а публику накормят какою-нибудь правдоподобной ложью. Единственный вопрос заключался в том, насколько глубоко можно будет спрятать факты. Насильственную природу смерти священника нельзя было совсем обойти вниманием, как, например, отправку проблемного юнца в ремесленное училище или ссылку некстати забеременевшей девицы в монастырскую прачечную.

Да, странное дело. Он прекрасно знал, что именно поэтому Хэкетт – старший суперинтендант Хэкетт, его дублинский начальник, – и поручил ему вести это дело. «Вы знаете, какое в тех краях положение вещей, – сказал ему Хэкетт с утра по телефону. – Вы владеете их жаргоном, перед вами они запираться не станут. Удачи».

В распутывании этого дела одной удачей явно было не обойтись, да и не верил он в её силу. Ты либо сам творишь удачу, либо тебе волею судьбы представляется счастливый случай.

И вот теперь что-то, какое-то древнее чутьё, подсказало ему, что он не один, что за ним наблюдают. Он осторожно повернул голову и осмотрел комнату. И тут увидел её. Наверное, она уже сидела там, когда Страффорд вошёл. В этих старых домах нужно было всего лишь замолчать и замереть, чтобы слиться с обстановкой, как ящерица на каменной стене. Она свернулась калачиком под коричневым одеялом на старом диване перед камином, подтянув колени к груди и обхватив руками голени. Её широко раскрытые глаза казались огромными – почему ему понадобилось столько времени, чтобы ощутить той самой мифической точкой между лопатками силу их пристального взгляда?

– Здравствуйте, – сказал он. – Извините, я вас там не увидел.

– Знаю. Я за вами наблюдала.

Ему были видны только её лицо и предплечья, поскольку остальная часть тела скрывалась под одеялом. У неё был широкий лоб, острый подбородок и большие, как у лемура, глаза. Жёсткие волосы окружали лицо ворохом непослушных и, судя по их виду, не особенно чистых кудряшек.

– Разве не отвратительно, – сказала она, – то, как белеет и сморщивается большой палец, когда его сосёшь?

Страффорд улыбнулся:

– Вы сосёте большой палец?

– Только когда думаю. – Она подняла руку, чтобы ему было видно. – Вот посмотрите-ка – можно подумать, меня только что выудили из моря.

– Вы, должно быть, Лэтти, – сказал он.

– А вы кто такой? Нет-нет, дайте угадаю. Вы детектив!

– Верно. Инспектор сыскной полиции Страффорд.

– Что-то вы не очень похожи на… – Она смолкла, увидев его заранее утомлённое выражение лица. – Кажется, люди часто говорят вам, что вы не похожи на полицейского. А с вашим выговором вы ещё меньше на него похожи. Как вас зовут?

– Страффорд.

– Я имею в виду ваше имя.

– Вообще-то я Сент-Джон.

Девушка рассмеялась.

– Сент-Джон! Почти такое же дурацкое имя, как у меня. Они зовут меня Лэтти, но на самом деле я Латука, хотите верьте, хотите нет. Представьте себе, что вы даёте ребенку имя вроде Латуки. Это в честь бабушки, но от этого не легче.

Она внимательно следила за ним, в уголках глаз собрались озорные морщинки от лукавого веселья, как будто она ждала, что инспектор в любой момент проделает какой-нибудь фантастический трюк, скажем, встанет на голову или поднимется в воздух. По опыту собственной юности он помнил, как новое лицо, появлявшееся в доме, всегда словно сулило некие перемены и волнующие переживания – или, по крайней мере, только перемены, поскольку волнение вообще редко когда можно было испытать в особняках такого рода, и в её, и в его старом доме, как будто само это понятие было плодом какой-нибудь экстравагантной фантазии.

– Вам нравится наблюдать за людьми? – спросил он.

– Да. Просто удивительно, какие они порой откалывают штуки, когда думают, что их никто не видит. Худые, например, всегда ковыряются в носу.

– Надеюсь, до того как заметить вас, я этого не делал.

– Будь у вас достаточно времени, наверняка поковырялись бы, – она сделала паузу, теребя ком на одеяле. – Захватывающее ощущение, как считаете – труп в библиотеке! Вы уже раскрыли дело? Соберёте ли вы нас всех вместе за ужином, чтобы объяснить умысел и огласить имя убийцы? Ставлю на Белую Мышь!

– На кого?..

– Это моя мачеха. Сильвия, королева охотников за головами. Вы с ней уже встречались? Может, и встречались, но не заметили, потому что она практически прозрачна.

Девушка отбросила одеяло, поднялась с дивана, встала на цыпочки и сложила руки высоко над головой, потягиваясь и кряхтя. Она была высокой, худощавой, смуглой и слегка кривоногой – истинная дочь своего отца. Она вовсе не была хорошенькой в обычном смысле слова и знала об этом, но это знание, проявляющееся в небрежно-шутовской манере поведения, придавало ей, как это ни парадоксально, некую мрачноватую привлекательность. На ней были кавалерийские бриджи и чёрная бархатная куртка для верховой езды.

– Собираетесь на конную прогулку? – спросил Страффорд.

Девушка опустила руки.

– Что? – Она оглядела себя. – А-а, вы про мой наряд! Нет, к лошадям я равнодушна – вонючие животные, не лягнут, так укусят, а не укусят, так понесут. Мне просто нравится этот костюм. Очень стройнит, и к тому же удобный. Раньше эти вещи принадлежали моей матери – в смысле, настоящей матери, покойной, – хотя, скажу вам, пришлось их порядком ушить. Она была крупненькой девочкой.

– Ваш отец думал, что вы всё ещё спите.

– Ой, сам-то он поднимается с самого с ранья, вот и думает, что любой, кто делает по-другому, – здесь она до крайности убедительно изобразила полковника Осборна, – чёртов лежебока, понимаете ли! А вообще, сказать по чести, он тот ещё старый прохиндей.

Она взяла одеяло, накинула его на плечи и встала рядом со Страффордом у окна. Оба окинули взглядом заснеженный пейзаж.

– Боже мой, – сказала она, – проклятые пустоши все морозом сковало. Да, вот посмотрите-ка, в роще вырубили ещё больше деревьев! – Она обернулась к инспектору. – Вы, конечно, понимаете, что мы бедные, как церковные мыши? Половины балок уже нет как нет, того и гляди крыша рухнет. Живём как в доме Ашеров. – Поражённая, она примолкла и наморщила нос: – Вот интересно, почему это церковных мышей считают бедными? Да и как вообще мышь может быть богатой? – Она плотнее накинула на себя одеяло. – Мне так хо-о-олодно! – Она бросила на него ещё один косой игривый взгляд. – Но, конечно, у женщин ведь всегда мёрзнут руки и ноги, правда ведь? Мужчины для того и нужны, чтобы нас согревать.

За окном двинулась какая-то тень, и Страффорд отвернулся от девушки как раз вовремя, чтобы увидеть, как через двор бредёт массивный юноша в резиновых сапогах и кожаной куртке, перемещаясь по глубокому снегу чем-то вроде неуклюжего гусиного шага. У него были веснушчатое лицо и густая копна спутанных волос, таких тёмно-рыжих, что они казались почти бронзовыми. Рукава его куртки были слишком коротки, а обнажённые запястья блестели белее окружающего белого снега.

– Это ваш брат? – спросил Страффорд. Девушка разразилась смехом.

– О, это бесподобно! – воскликнула она, тряся головой, отчего её тёмные кудряшки заплясали, а смех перешёл в горловое бульканье. – Мне уже не терпится рассказать Доминику, как вы приняли Фонси за него! Он-то, наверно, отхлестает вас за это кнутом или что-нибудь в этом роде – характер у него отвратительный.

Парень уже скрылся из виду.

– Кто такой Фонси? – спросил Страффорд.

– Да вот он и есть, – указала она пальцем, – вы, полагаю, назвали бы его конюхом. Он присматривает за лошадьми – ну то есть как, поставлен присматривать. Думаю, он и сам наполовину лошадь. Как там назывались эти существа, которые жили в Древней Греции?

– Кентавры?

– Вот-вот, они самые! Это как раз про Фонси. – Она ещё раз утробно икнула от смеха. – Кентавр Баллигласс-хауса. Он немного с приветом, – покрутила она пальцем у виска, – так что будьте осторожны. Я называю его Калибаном.

Она снова взирала на Страффорда своими огромными серыми глазами, кутаясь в одеяло, будто в плащ.

– Сент-Джон, – задумчиво повторила она. – Ни разу в жизни не встречала ни одного Сент-Джона.

Страффорд снова похлопывал шляпой по бедру. Ещё одна его привычка, ещё один тик, которых у него имелось немало. Маргарита говорила, что они сводят её с ума.

– Вам придётся меня извинить, – сказал он. – У меня есть кое-какие дела.

– Полагаю, вам надо искать улики? Нюхать окурки и разглядывать отпечатки пальцев через лупу?

Он начал отворачиваться, затем остановился и спросил:

– Насколько хорошо вы знали отца Лоулесса?

Девушка пожала плечами:

– Насколько хорошо я его знала? Сомневаюсь, знала ли я его вообще. Он всегда был где-то рядом, если вы это имеете в виду. Все считали, что он чудак. Я никогда не обращала на него особого внимания. В нём и правда было что-то стрёмное.

– Стрёмное?

– А-а, ну, знаете… Совсем не ханжа и не любитель нравоучений, выпивоха, душа компании и всё такое, но в то же время всегда начеку, всегда настороже…

– Как вы?

Она сжала губы в ниточку:

– Нет, не как я. Как Любопытный Том[5] – вот в этом смысле стрёмный.

– И что, по-вашему, с ним случилось?

– «Случилось»? То есть кто ударил его ножом в шею и отчикал ему висюльки? Откуда мне знать-то? Может, это и не Белая Мышь. Может, они вместе с преподобным отцом занимались грязными делишками, а папаша взял да и пришлёпнул его в припадке ревности. – Она снова заговорила голосом отца, выпятив нижнюю губу: – Чёртов наглец проник ко мне в дом и распускает тут руки с моей женой!

Страффорд не смог сдержать улыбку.

– Полагаю, вы ничего не слышали ночью? – спросил он.

– То есть вы спрашиваете, не слышала ли я, как у его преподобия образовалась дырка в области горла? Боюсь, что нет. Я сплю как убитая – это вам кто угодно скажет. Единственное, что я когда-либо слышала, это как гремит цепями да стонет Баллигласское привидение. Полагаю, вы знаете, что в этом доме водятся привидения?

Он снова улыбнулся и сказал:

– Мне пора идти. Уверен, что до отъезда мы ещё увидимся.

– Да, конечно, в столовой, за коктейлями в восемь. Убийство в особняке и всё такое. Жду не дождусь! – Страффорд уже отходил прочь, тихонько смеясь. – Я надену вечернее платье и боа из перьев, – крикнула она ему вслед. – А в чулке спрячу кинжал!

5

Бригада судмедэкспертизы укатила на своём фургоне, презрительно наполнив вестибюль облаком выхлопных газов. Страффорд подошёл к подножию лестницы и наклонился, положив руки на колени, чтобы осмотреть ковёр. Да, на нём в изобилии имелись розоватые пятна, вплоть до самого верха. Они были едва различимы. Экономка сделала всё, что могла, но, как он сказал про себя, кровь – не мыльная водица. Он ухмыльнулся. Не мыльная водица. Хорошо сказано!

Инспектор поднялся по лестнице, на ходу тихо постукивая ладонью по перилам. Он пытался представить, как священник скатывается по ступеням, а кровь хлещет из перерезанной артерии на шее. Если он не увидел или хотя бы не услышал приближения нападавшего, то, скорее всего, был поражён. Кто посмеет поднять руку на служителя Господа? И тем не менее кто-то посмел.

Миновав лестничную площадку, Страффорд ступил в короткий изолированный переход, который вёл к следующему, длинному коридору, куда выходили двери спален. Здесь на ковре тоже осталось пятно крови, на этот раз большое и круглое. Значит, на этом месте его и ударили ножом. Разумеется, это сделали сзади, поскольку отец Лоулесс был крупным мужчиной и защитился бы от противника, который шёл бы прямо на него с оружием в руке.

Означало ли это, что кто-то находился в одной из спален и ждал, пока жертва пройдет мимо? Или же имелся другой способ сюда попасть, другой вход снаружи? Эти старые дома всегда отличаются запутанной планировкой из-за постепенных изменений, которые вносятся в них на протяжении многих лет. Страффорд пошёл дальше, и действительно – вот стеклянная дверь, а за ней – старинная винтовая лестница из железа, выкрашенная чёрной краской и местами проржавевшая до состояния изящного, прямо-таки филигранного кружева. Он осмотрел оконную защёлку. Следов силового воздействия не обнаруживалось. Судя по всему, окно не отпирали уже много лет.

Из открытой двери у себя за спиной он услышал голоса. Вошёл в комнату и обнаружил Дженкинса и полковника Осборна, стоящих у смятой постели. Комната была маленькая, кровать большая, а в матрасе посередине имелась выемка. Кроме неё из мебели в комнате стояли комод и кресло с плетёным из тростника сиденьем. На задней стороне двери висела сутана священника, похожая на чёрную шкуру, содранную с какого-то крупного гладкокожего животного.

– Ну как, есть здесь что-нибудь? – спросил Страффорд.

Дженкинс покачал головой:

– Ночью в определённый момент он встал – Гарри Холл помещает время смерти между тремя и четырьмя часами утра – оделся, надел даже пасторский воротничок, вышел из комнаты и не вернулся.

– Зачем ему понадобилось надевать воротничок, если он всего лишь собирался в уборную?

– Ватерклозет в другой стороне, в конце коридора, – сказал полковник Осборн, указывая большим пальцем.

– Тогда что же он, по-вашему, делал? – спросил Страффорд.

– Кто знает, – ответил Осборн. – Возможно, намеревался спуститься да опрокинуть ещё рюмочку «Бушмиллса». Я дал ему ночной колпак, чтобы он взял его с собой, когда пойдёт спать.

Страффорд огляделся.

– Где стакан?

– Не видел, – сказал Дженкинс. – Если бы он собирался пойти за второй, то прихватил бы его с собой, а затем, возможно, бросил бы его, когда на него напали.

Страффорд до сих пор не снял плаща и держал шляпу в левой руке. Ещё раз оглядел низкую, тесную комнату и вышел.

На лестничной площадке полковник Осборн подкрался к нему и заговорил, цедя слова уголком рта.

– Не желаете остаться на обед? – пробормотал он. – Миссис Даффи возвращается от сестры, она нам что-нибудь приготовит.

Страффорд взглянул через плечо на Дженкинса, который как раз в этот момент выходил у них за спинами из спальни.

– Ваше предложение относится и к моему коллеге?

Осборн замялся:

– Откровенно говоря, я подумал, что ваш малый обойдётся своими силами. Вон там дальше по дороге будет «Сноп». Вполне достойное заведение, как говорят. Бутерброды, суп. Там могут даже подать тарелку жаркого.

– Вы про «Сноп ячменя»? Именно там я собираюсь остановиться на ночь.

– О, да ведь мы могли бы предоставить вам место для ночлега и здесь!

Страффорд вежливо улыбнулся:

– Я так понимаю, вы хотели сказать: «два места для ночлега».

– А?

– Одно для меня и одно для сержанта Дженкинса.

Отец семейства раздражённо вздохнул.

– Будь по-вашему, – сказал он коротко. – Передайте мистеру Реку – это хозяин «Снопа», – что вы прибыли отсюда. Он о вас позаботится. Но вы же отобедаете с нами, да? – Он бросил мрачный взгляд в сторону Дженкинса. – Вдвоём.

– Спасибо, – сказал Страффорд. – Очень любезно с вашей стороны.

Они снова оказались в тёмном проходе между двумя коридорами, где и зарезали священника. Страффорд остановился и огляделся во мраке.

– Нам нужно найти этот стакан из-под виски, – сказал он. – Если преподобный нёс его и выронил, значит, он должен быть здесь. – Он обернулся к сержанту Дженкинсу. – Приставьте к этому делу тех двух ротозеев, которые охраняют входную дверь, чтобы не заскучали. Стакан, небось, под что-нибудь закатился.

– Точно.

Инспектор посмотрел вверх.

– Там обычно бывает лампочка? – спросил он, указывая на пустой патрон внутри абажура, размером чуть больше чайной чашки и сделанного из чего-то, напоминающего человеческую кожу – натянутую, высушенную и полупрозрачную.

Полковник Осборн осмотрел патрон:

– Лампочка должна быть, да, конечно же, должна. А я и не замечал, что она пропала!

– Значит, её кто-то выкрутил? – спросил Страффорд.

– Должно быть, раз её там нет.

Страффорд обернулся к сержанту Дженкинсу:

– Скажите этим двоим, чтобы они вдобавок к стакану поискали лампочку. – Он снова посмотрел на пустующий патрон и приложил большой и указательный пальцы к подбородку. – Так это было спланировано заранее, – пробормотал он.

– Что такое? – резко спросил Осборн. Страффорд повернулся к нему:

– Убийство. Следует думать, оно явно было преднамеренным. Это должно немного облегчить задачу.

– Должно ли?

Полковник выглядел озадаченным.

– Человеку, действующему импульсивно, может повезти. Он нанесёт удар, не раздумывая, и после этого всё будет выглядеть естественно, потому что так оно и есть. А в плане всегда что-то не так. Всегда есть какая-нибудь загвоздка. Наша задача – её найти.

Внизу послышалась какая-то суматоха, крики и собачий визг. Вверх по лестнице взлетел порыв холодного воздуха, сопровождаемый звуком хлопнувшей входной двери.

– Держите его, ради бога! – сердито проревел кто-то. – Вот истопчет ковёр своими грязными лапищами, так миссис Даффи, чего доброго, удар хватит!

Страффорд и двое сопровождающих его людей перегнулись через перила и заглянули в холл. Там был конюх Фонси с копной рыжих волос и в кожаной куртке. Он изо всех сил пытался удержать большого и очень мокрого чёрного лабрадора-ретривера, резко дёргая его за поводок. В дверях, сняв кожаные перчатки, стоял молодой человек в клетчатом пальто и шляпе с пером. Его высокие резиновые сапоги были вымазаны грязью и хлопьями талого снега. К столу в прихожей был прислонен длинный пастуший посох с крюком. Молодой человек снял шляпу и яростно её отряхнул. Это его раздражённо-повелительный голос они услышали сверху.

– Это мой сын, – сказал полковник Осборн Страффорду, а затем крикнул: – Доминик, здесь полиция!

Молодой человек посмотрел вверх.

– Ой, добрый день, – поздоровался он.

Увидев полковника, Фонси отпустил пса, поспешно проковылял к входной двери и исчез. Лабрадор, внезапно потеряв интерес к радостной возне, растопырил большие лапы и хорошенько встряхнулся, разбрызгивая во все стороны талую воду.

Полковник Осборн первым спустился по лестнице.

– Доминик, – представил он гостей, – это инспектор сыскной полиции Страффорд и… и его помощник.

– Дженкинс, – прорычал сержант, выделяя каждый слог. – Сер-жант сыск-ной по-ли-ци-и Джен-кинс.

– Извините, да, верно. – Полковник Осборн слегка покраснел. – Дженкинс.

Доминик Осборн отличался классической красотой: чётко очерченный, прямой подбородок, несколько жестоко поджатые губы и отцовские колко-голубые глаза. Он перевёл взгляд с одного из двух детективов на другого, и уголок его рта дёрнулся, как будто при виде чего-то забавного.

– Карающая длань закона, – произнёс он с лукавым сарказмом. – Кто бы мог подумать, что она дотянется до Баллигласс-хауса?

Страффорд с интересом изучал молодого человека. Он был не так спокоен, каким притворялся, и за вялым тоном его голоса сквозило напряжение.

Собака принялась обнюхивать ботинки инспектора.

– Пойдёмте, – пригласил полковник двух детективов, потирая руки. – Давайте посмотрим, готов ли там обед.

Страффорд наклонился и почесал пса за ухом. Животное завиляло хвостом и дружелюбно оскалилось. Страффорд улыбнулся. Он всегда любил собак.

С самого начала в этом деле чувствовалось что-то странное, нечто такое, с чем он никогда раньше не сталкивался. Что-то его беспокоило, и теперь он вдруг понял, что именно. Ни один из обитателей дома не плакал.

6

Машина скорой помощи всё ещё была в пути из Уэксфордской больницы общего профиля, но тут Страффорда вызвали к телефону и от лица его начальника, старшего суперинтенданта Хэкетта, велели отменить поездку.

– Вышлем вам автофургон отсюда, – сказал Хэкетт, перекрикивая треск на линии – казалось, он говорит откуда-то из открытого космоса, настолько плохой была связь и настолько сильно искажался звук его голоса. – Пусть доставят тело в Дублин. – Страффорд на это ничего не ответил. По тону шефа он понял, что все элементы прикрытия уже заряжены, как реквизит на сцене. Не один только Страффорд видел себя в роли сценографа. Были и другие, более решительные и гораздо более него поднаторевшие в искусстве рисовать фальшивые декорации и без лишнего шума вносить изменения в сюжет. – Вы здесь? – раздраженно рявкнул Хэкетт. – Слышали, что я сказал?

– Да, слышал.

– И?

– Отменять вызов слишком поздно, скорая помощь будет здесь с минуты на минуту.

– Ну так отправьте её обратно! Я же говорил вам, пусть труп привезут сюда. – Снова повисла пауза. Страффорд чувствовал, как Хэкетт закипает от раздражения. – Без толку стоять там и молчать в тряпочку, – прорычал старший суперинтендант. – Я прекрасно слышу, как вы это делаете.

– Что делаю?

– Стоите и жуёте соплю! Вы же и без меня знаете, что к этому делу придётся подступиться, надев белые перчатки. – Послышался вздох, тяжёлый и усталый. – Дворец связался с комиссаром. По официальной версии, насколько нам известно, священник скончался в результате несчастного случая. Под «нами» я имею в виду вас, Страффорд.

Под Дворцом подразумевалась резиденция архиепископа Дублинского – Джона-Чарльза Мак-Куэйда, самого влиятельного церковного деятеля страны. Верховный комиссар Гарды Джек Фелан был видным членом ордена Рыцарей Святого Патрика[6]. Итак, вот оно – Церковь вмешалась. Если его преосвященство доктор Мак-Куэйд сказал, что отец Лоулесс случайно нанёс себе удар ножом в шею, а затем отрезал сам себе гениталии, то значит, именно так и произошло, насколько об этом будет позволено знать широкой публике.

– Как долго? – спросил Страффорд.

– Как долго что? – огрызнулся Хэкетт. Он был напряжён. Суперинтендант нечасто бывал напряжён. Джек Фелан, должно быть, взялся за дело с удвоенной силой.

– Как долго нам предписывается делать вид, будто священника зарезали случайно? В это довольно-таки непросто поверить.

Хэкетт снова вздохнул. Когда на линии повисала подобная пауза, то, прислушавшись, можно было услышать за электронными потрескиваниями что-то вроде далёкой птичьей трели. Эта жуткая, какофоническая музыка всегда завораживала Страффорда и вызывала у него дрожь. Будто сонмы мертвецов пели ему из глубины эфира.

– Нам «предписывается делать вид», – Хэкетта забавляло подражать выговору Страффорда и его изысканным речевым оборотам, – столько времени, сколько, мать его, понадобится.

Инспектор постучал двумя ногтями по передним зубам.

– Что это было? – подозрительно спросил Хэкетт.

– А что было-то?

– Такой звук, будто кто-то чокается двумя кокосовыми скорлупками.

Страффорд беззвучно рассмеялся.

– Вместе с трупом я собираюсь отправить обратно Дженкинса, – сказал он. – Он сможет дать вам предварительный отчёт.

– О, будете действовать в одиночку, так, что ли? Наш Гидеон из Скотленд-Ярда распутывает дело без посторонней помощи![7]

Страффорду никогда не было ясно, что возмущает шефа сильнее: протестантское происхождение его заместителя или его предпочтение действовать по-своему.

– Мне составить рапорт сейчас, – спросил Страффорд, – или я предоставлю Дженкинсу передать его вам своими словами? А то пока что сообщить особо не о чем.

Хэкетт не ответил, а вместо этого задал встречный вопрос:

– Скажите мне, Страффорд, что вы думаете? – В его голосе звучала тревога – настолько сильная, сказал сам себе инспектор, что тут явно не обошлось без диктата из Дворца.

– Не знаю, что я думаю, – сказал Страффорд. – Я же говорил вам, – продолжал он, – мне пока не за что зацепиться. – И для порядка добавил: – Сэр.

Ему было холодно, он стоял с липкой телефонной трубкой в руке, а лодыжки обдавал сквозняк из-под входной двери.

– Ну должно же у вас иметься какое-то представление о том, что произошло, – настаивал Хэкетт, не пытаясь скрыть раздражения в голосе.

– Полковник Осборн считает, что убийство совершил кто-то, проникший извне. Он упорно твердит, что, должно быть, произошёл взлом.

– А он произошёл?

– Не думаю. Гарри Холл, прежде чем уехать, хорошенько осмотрел территорию, так же как и я, и никто из нас не нашёл никаких следов взлома.

– Значит, это кто-то из домашних?

– Насколько я понимаю, именно так. Я исхожу из этого предположения.

– Сколько человек было там вчера ночью?

– Пять… шесть, включая мертвеца и экономку. Ещё временами заходит посудомойка, но она живёт неподалёку и, по всей вероятности, ушла восвояси. Всегда есть вероятность, что у кого-то был ключ от входной двери – к утру любые следы снаружи сравнялись бы с землёй. – Он поморщился. Шеф не любил громких слов.

– Господи Боже всемогущий, – пробормотал Хэкетт с сердитым вздохом. – Из-за этого дела поднимется волна вони, вы же понимаете?

– Так ведь уже довольно-таки ощутимо попахивает, разве нет? – предположил инспектор.

– Что за семейка обитает в доме? – спросил Хэкетт.

– Не могу распространяться об этом в их присутствии, – сказал Страффорд, повышая голос. – Дженкинс всё вам распишет.

Хэкетт снова задумался. Страффорд ясно представлял себе, как он откинулся на вращающемся кресле в своём крошечном треугольном кабинете, положив ноги на стол, а через единственное маленькое квадратное окно, стёкла которого затуманены инеем, за исключением прозрачного овала в центре каждой секции, смутно виднеются дымоходы Пирс-стрит. На нём наверняка синий костюм, лоснящийся от времени, и засаленный галстук, который, по убеждению Страффорда, он никогда не развязывал, а только ослаблял на ночь и стягивал через голову. На стене наверняка всё тот же календарь многолетней давности и всё то же тёмно-коричневое пятно, на месте которого кто-то бесчисленное количество лет назад прихлопнул трупную муху.

– Дьявольски странное дело, мать его, – задумчиво сказал шеф.

– Определённо странное.

– В любом случае, держите меня в курсе. И да, Страффорд…

– Да, сэр?

– Не забывайте: пусть они хоть сто раз дворяне, но священника этого прикончил кто-то из них.

– Буду иметь это в виду, сэр.

Хэкетт повесил трубку.

Только вернувшись на кухню, Страффорд осознал, насколько холодно было в коридоре. Здесь же горела плита, воздух гудел от зноя, пахло жареным мясом. Полковник Осборн сидел за столом и барабанил пальцами по дереву, а сержант Дженкинс стоял, прислонившись к раковине, крепко скрестив руки на груди и застегнув пиджак на все три пуговицы. Дженкинс был ярым приверженцем правил хорошего тона – в его собственном понимании. У Страффорда возникло ощущение, что эти двое не обменялись ни словом с тех пор, как его позвали к телефону.

– Хэкетт звонил, – сказал он, обращаясь к сержанту. – Из Дублина едет машина скорой помощи.

– А что с…

– Ту, которая направляется из Уэксфорда, велено отослать обратно.

Мгновение двое мужчин смотрели друг на друга с каменными лицами. Оба знали, что дело будет сложным, но не ожидали, что в колёса уже так скоро будет вставлено столько палок.

За окном над раковиной на подоконник села малиновка – и теперь разглядывала Страффорда глазком, похожим на блестящую чёрную бусину. Небо заволокла масса набухших синюшных туч, повисших так низко, что казалось, будто они покоятся непосредственно на крыше.

– Обед уже в пути на стол, – бросил полковник Осборн рассеянным тоном, глядя куда-то в пустоту. Снова забарабанил пальцами. Инспектору хотелось бы, чтобы он перестал. Этот звук всегда действовал ему на нервы.

Миссис Даффи вернулась от сестры и теперь спешила из кладовой. Она, как и все остальные, кого Страффорд до сих пор встретил в Баллигласс-хаусе, выглядела, как типажная актриса, нанятая этим утром, и исполняла свою роль излишне убедительно. Она была невысокой и коренастой, с голубыми глазами, пухлыми розовыми щеками и серебристо-седыми волосами, собранными в узел низко на затылке. На ней были чёрная юбка, безупречно белый фартук и чёрные туфли на меховой подкладке. Миссис Даффи начала расставлять на столе тарелки, ножи и вилки. Осборн, поднявшись со стула, представил её Страффорду и сержанту Дженкинсу. Экономка покраснела, и на мгновение показалось, что она собирается сделать реверанс, но даже если и собиралась, то осеклась, вместо этого развернулась, подошла к плите и задала топке щедрую порцию дров. Её широкая спина выражала глубокое и всестороннее недовольство.

– Садитесь, джентльмены, – пригласил Осборн. – У нас здесь попросту, без условностей.

Они услышали звонок во входную дверь.

– Это, видимо, машина скорой помощи из Уэксфорда, – сказал Страффорд. Взглянул на Дженкинса: – Сделаете милость? Скажите им, что мы сожалеем, но они нам не понадобятся.

Сержант вышел. Осборн устремил на Страффорда цепкий, внимательный взгляд и спросил: