В задней части двора стояли слуги в количестве трехсот душ в подобающих красных одеждах с золотыми пряжками и белых кожаных туфлях.

Все это смахивало на особый рай, сотворенный для ратников.

Вперед выступил офицер. Дойдя чеканным шагом до середины ворот, он вскричал на высокой архаике:

– Стой! Кто здесь? Кто смеет приблизиться к вратам божественного императора?

В голове Красного Рыцаря хихикнул Гармодий.

«Ну и древность! Просто поразительно – насколько я знаю, мы больше не считаем императора божественным».

«Может, заткнешься?»

«Да ладно».

– Герцог Фракейский, Мегас Дукас, главнокомандующий имперских армий и его букелларии[33]! – отчеканил Красный Рыцарь.

Двор явственно загудел. Люди зашептались. Офицер, откровенно растерянный, запнулся.

Красный Рыцарь ждал в седле, наслаждаясь произведенной сумятицей.

«Это все равно что хорек в курятнике. Надо же, букелларии – отменная эрудиция!»

«Спасибо, Гармодий. Не скрою, я горд».

«Ты не оставляешь ей выбора».

«Теперь – да. Ее устроит держать меня на коротком поводке и сохранить возможность того, что бывшему герцогу позволят вернуться в лоно. По-моему, я всем сберег время».

«У тебя есть план?»

«Да».

«Я могу быть полезен?»

«Мне хочется выяснить, почему империя настолько беззуба при таких одаренных герметистах и превосходных солдатах».

«Видишь мальчишку, который отделился от слуг?»

«А, послание!»

На мальчике было строгое черно-белое партикулярное платье. Имперский вестник был похож на имперскую же птицу. Он подбежал к стоявшему у ворот офицеру, пал на колени и вручил ему красный слоновой кости футляр.

Офицер глубоко поклонился и футляр поцеловал. Затем открыл. Поклонился еще раз, вернул футляр посыльному и крутанулся на месте.

На той же высокой архаике он скомандовал:

– Общий салют! Победоносный Мегас Дукас вступает во дворец!

Шестьсот пар сапог дружно притопнули. Зарокотали барабаны. Шестьсот рук взвилось в имперском приветствии.

Красный Рыцарь даже не повернул головы.

– Шагом марш! – крикнул он.

Войско: рыцари и оруженосцы, пажи и лучники, седельщики, оружейники, священники, шлюхи, жены, дети, возничие – ровным строем прошло через дворцовые ворота. Возможно, людям Красного Рыцаря недоставало чопорного достоинства нордиканцев и пышности схолариев, зато они так и сверкали до блеска начищенной галлейской и этрусской броней, а красные шерстяные сюрко и белые страусовые перья на каждой шляпе или шлеме превратили их в объекты всеобщей солдатской зависти.

Красивые красные сюрко и черные шерстяные шапки с белыми страусовыми перьями они получили от Мэг и Лизы. Шерсть была не из лучших, а самшитовая краска грозила потечь под дождем, однако ночью, на освещенном факелами дворе, все это выглядело блистательным посольством или даже королевской свитой.

Отряд доехал до середины огромного двора.

– Стой! – скомандовал капитан. – Имперский салют!

Он находился на два лошадиных корпуса впереди сэра Майкла, который выписал огромную восьмерку знаменем с восьмеричным узлом и положил стяг на мраморное покрытие под ноги своему коню. Шестиконечная звезда на конце шеста упокоилась на земле. Все мужчины и женщины войска простерли правую руку параллельно земле и вровень с плечом.

– Аве кесарь! – взревел отряд.

Войско отрабатывало этот возглас в холмах, и сэр Алкей закатывал глаза, внимая их скверной архаике и взирая на грубые жесты. Но сегодня при свете факелов и в двухтысячелетнем дворце все это представилось правильным.

– Спешиться! – приказал капитан, и его распоряжение повторили капралы.

Пять сотен ног перемахнуло через пятьсот седел. Слуги рассеялись и бросились забирать лошадей. Через секунду внешний двор заиграл красками, пришел в движение, но ненадолго. Слуги занимались этим сотни лет, и боевых коней с иноходцами отвели в имперские конюшни быстрее, чем мог предполагать Красный Рыцарь. Говоря откровенно, он счел это ярчайшим на своей памяти выражением голой силы – быть может, и впредь он подобного не увидит: пятьсот лошадей разместили стремительнее, чем произносится «Да здравствует цезарь».

Явился начальник слуг, а также глава нордиканцев – они остановились в воротах с парой имперских вестников, которыми на сей раз были женщины.

– Дюрн Черноволосый, милорд герцог, – представился нордиканец.

Он произнес это на архаике, и все-таки акцент был настолько густ, что впору резать ножом.

И инспектор ушёл, смеясь про себя.

Дом был пуст. Доминик отправился отмечать Рождество в гости к друзьям в Нью-Россе, миссис Осборн отдыхала и, вероятно, впала в оцепенение – когда Страффорд был в Скалланстауне, звонил доктор Хафнер, – а Лэтти отправили в аптеку Шервуда в Эннискорти продлить для мачехи какой-то рецепт. Полковник Осборн был на конюшне вместе с местным ветеринаром. Вопреки впечатлению, которое сложилось у Страффорда на основании мимолётных обмолвок полковника, а именно тому, что под лошадьми подразумевается как минимум пара дюжин чистокровных рысаков, на самом деле их было всего четыре: две кобылы и пожилой жеребец, наряду с холощёным конём отца Лоулесса. При слове «холощёный» Страффорд скривился от боли: на ум тут же пришёл окровавленный передок священнических брюк.

Теперь он тоже ходил по дому, не пересекаясь ни с кем. Слышал, как просеивают уголь в печи, как напевает за работой судомойка, как журчит старинный сливной бачок в уборной. Обычный день в загородном доме на юго-востоке Ирландии. Это был именно тот жизненный уклад, с которым Страффорд был хорошо знаком, и всё же он чувствовал себя отчуждённым, незваным гостем, вторгшимся в иной для себя мир – мир насилия и злого умысла, ножевых ран и крови.

Он сказал Розмари Лоулесс, что стал полицейским, лишь бы освободиться от того, на что обрекло бы его данное ему воспитание. Однако в итоге превратился в стороннего наблюдателя. Разве это свобода? В Баллиглас-хаусе он казался сам себе призраком того человека, которым мог бы стать. Он не принадлежал ни этому месту, ни этому времени и мог бы служить живой иллюстрацией для выражения «отрезанный ломоть».

Он подошёл к нише за занавеской и снова повернул рукоять телефона, и снова с ним заговорила телефонистка, женщина с усталым голосом, страдающая от сильного насморка. Он дал ей номер полицейского участка на Пирс-стрит, и после долгого ожидания его соединили со старшим суперинтендантом сыскной полиции Хэкеттом. Который был не в лучшем расположении духа.

– Самое время, – проворчал Хэкетт. – Я звонил два часа назад – где вы пропадали?

– Я ездил навестить сестру священника.

– И? Что же она вам рассказала?

– Немногое. Вы знали, что её отцом был Джей-Джей Лоулесс?

– Хотите сказать, что вы были не в курсе?

– А кто бы мне об этом сообщил? Выуживать информацию из этих людей – не знаю, с чем сравнить, но это очень сложно.

– Я думал, вы хорошо знаете тамошнюю местность и её обитателей. Именно поэтому я и привлёк вас к этому делу.

На это Страффорд ничего не сказал. Он постепенно учился ходить по тонкому льду настроения шефа. Хэкетт был порядочным человеком, выполняющим тяжёлую работу, Инспектор уважал его и даже в какой-то степени любил. Прошло совсем немного времени с тех пор, как Хэкетта повысили до старшего суперинтенданта сыскной полиции – столь напыщенное звание смущало его, – и в первые дни на новой должности ему менее всего хотелось иметь дело с убийством, особенно с убийством священника. Теперь он спросил:

– И это всё, что смогла рассказать вам эта сестра, – что её отцом был Джей-Джей Лоулесс?

– Да. Как вы понимаете, она была подавлена. Ясно стало, что отношения между её братом и его отцом были далеко не такими тёплыми.

– Вот как? Что ж, невелика новость. Да известно ли вам вообще хоть что-нибудь об отважном Джей-Джее Лоулессе? Лоулесс[27] – подходящая фамилия, даже если он и заработал состояние, занимаясь правом. Во время Гражданской войны он убивал людей выстрелом в лицо. Это был его фирменный почерк.

– Я этого не знал, – сказал Страффорд.

– А ещё упёк свою жёнушку в сумасшедший дом. Ох и жёсткий был мужик, этот самый Джей-Джей.

– Сестра сказала, что его подвергали мучениям.

– Кого, Джей-Джея или священника?

– Она имела в виду своего брата.

– Было бы примечательно, если бы его не мучили, учитывая семейную историю. Да и вообще, среди духовных лиц нормального человека днём с огнём не сыщешь – только не говорите, что я так сказал. Кстати говоря, именно об этом я хотел вам сообщить, когда звонил ранее. Вас вызвали на аудиенцию к его преосвященству архиепископу.

– К архиепископу?

– К самому доктору Мак-Куэйду – к кому же ещё? В тех краях у него есть имение, недалеко от Гори, на побережье. Как говорят, это его летняя резиденция. Так сказать, – Хэкетт хохотнул, – его Кастель-Гандольфо[28]. Сейчас он там, хотя, видит бог, в такую погоду там должно быть весьма прохладно. Возможно, он предаётся уединению и размышляет о спасении души. В любом случае, вам придётся съездить к нему в гости.

– Зачем?

– Откуда мне знать?

Страффорд вздохнул. Он чувствовал себя так, словно его вызвали на беседу с самим великим инквизитором Торквемадой.

– Я видел статью в «Айриш пресс», – сказал он.

– Я тоже. Ну и как она вам?

– Полагаю, пресс-релиз исходил из дворца?

– Мы свой тоже выпустили, но в газетах его проигнорировали. Церковные дела – не наше дело.

– Даже если речь идёт об убийстве?

Хэкетт молчал.

– В газете сообщалось, что он упал с лестницы, – сказал Страффорд.

– И?

– А ведь он не падал ни с какой лестницы.

– Это уже детали.

– Вовсе нет.

– Вечно эти репортёры всё переврут, – устало проворчал Хэкетт. – Да и кому какая разница, как именно он скатился по лестнице? Могли бы написать, что он съехал по перилам, по сути-то ничего бы не изменилось.

– Этого человека убили!

– Не кричите на меня, инспектор.

– Я не кричу!

Страффорд неловко топтался в тесном пространстве ниши. Трубка в руке нагрелась и, казалось, дышала ему в ухо, словно чей-то рот. Его нервировали телефоны и то влажное чувство близости, которое возникало при разговорах по ним. Даже самое вежливое и бесхитростное замечание звучало по телефону как инсинуация.

– Результаты вскрытия уже пришли? – спросил он.

– В них нет ничего, чего бы мы и так не знали, – ответил Хэкетт. – Смерть наступила от болевого шока и потери крови – вот вам и наука, Гарри Холл и его прихвостни в самых изощрённых своих проявлениях. Имело место «яростное нападение», как выразились бы журналисты.

– Да, если бы они об этом знали, – сказал Страффорд.

Хэкетт решил притвориться, будто ничего не услышал.

– Кстати, – сказал шеф, прочистив горло, – на брюках священника нашлось ещё одно пятно, помимо кровавого.

– Ого! Что же это было?

– Сперма.

Инспектор забарабанил ногтями по зубам.

– Только сперма? – спросил он. – Больше ничего? Никаких следов женских выделений?

– Нет.

Некоторое время они молчали, затем Хэкетт снова заговорил.

– Съездите к Мак-Куэйду. Это будет обычный пустой разговор: конфиденциальность превыше всего, необходимо во что бы то ни стало сохранить доброе имя Церкви и спасти репутацию сына одного из самых выдающихся героев родной Ирландии. Скажите ему то, что он хочет услышать. Вы встречались с ним раньше?

– Нет.

– Тогда смотрите в оба. Он вкрадчив и неглуп – отнюдь не глуп, что бы вы про него ни подумали. Да, и вот ещё что, я бы не стал рассказывать ему… ну, вы поняли, о пятне на брюках священника.

– Скажите мне, шеф, я должен раскрыть это дело или нет?

Хэкетт откашлялся, издав сердитое урчание, которое прозвучало из трубки приглушённым раскатом грома.

– Как вы думаете, для чего я вас туда послал?

– Мне кажется, если бы всю эту историю оставили в покое, все были бы только рады. Это и собирается донести до меня архиепископ в своей вкрадчивой и неглупой манере?

– Просто съездите и поговорите с ним, ясно, инспектор? Сможете? Я был бы вам за это признателен, правда, весьма признателен.

Хэкетту никогда не удавался сарказм.

– Есть, сэр, – отчеканил Страффорд, в свою очередь, не удержавшись от сарказма. – Съезжу туда завтра.

– Сегодня, дружище. Сегодня.

– Так и быть. Выдвигаюсь прямо сейчас.

Инспектор повесил трубку. Ухо пульсировало от давления, а фоновый шум на линии оставил ощущение гудения в голове. Он отодвинул занавеску – запах пыльного бархата был ещё одним отголоском детства – и шагнул в холл. На мгновение почувствовал головокружение. Окружающее пространство дома вдруг показалось лабиринтом, из которого, куда бы он ни повернулся, не было выхода.

Да, ему следовало бы стать юристом. Страффорд не был создан для работы в полиции. Теперь уже поздно что-либо менять. Он чувствовал себя одновременно до смешного незрелым, каким-то чудовищным ребёнком-переростком, и в то же время безнадёжно старым.

Дублинское шоссе, когда он на него выбрался, оказалось почти очищенным от снега, и ехать по нему было легче, чем по просёлочным дорогам, по которым он путешествовал с тех пор, как прибыл в Баллигласс. Он включил обогреватель на максимальную мощность. Когда попытался настроить радио, то услышал лишь помехи – более сильные, чем шум на телефонной линии.

Движение было очень незначительным. Несколько ворон, чернее чёрного, одиноко кружили над полями, занесёнными чистым снегом. На грязном пятачке голой земли под пологом облетевших деревьев стояло стадо пегих коров.

На мосту в Эннискорти чью-то машину занесло, она встала поперёк дороги, и пришлось ждать, пока её отбуксируют. Двигатель Страффорд оставил работать. Должно быть, в выхлопной трубе возникла трещина, потому что вскоре машина наполнилась дымом, и в конце концов он был вынужден выключить зажигание. В тишине, нарушаемой тиканьем, наблюдал за тем, как под низкими арками моста бурным тёмно-серебристым потоком бежит река. Он попытался выявить повторяющиеся закономерности в том, как она текла, но не преуспел. Дальше, там, где река получала пространство для разлива, вода замедляла ход, и на поверхности плёса образовывались водовороты – образовывались, а затем поглощали сами себя. Снег, заканчивающийся по краям берегов с обеих сторон, подворачивался, подобно толстому шерстяному одеялу.

Он вспомнил телефонный разговор с Хэкеттом. Шеф и правда хотел, чтобы дело было раскрыто? Или же его отправили в Баллигласс просто для того, чтобы он провёл формальное расследование убийства священника, не пришёл ни к какому определённому выводу и после нескольких дней бесплодного труда вернулся в Дублин, составил рапорт и благополучно забросил его на самую верхнюю полку, где тот и будет храниться в покое и забвении, пока страницы не пожелтеют, а уголки картонной папки не истреплются? В жизни всё не так, как в кино, напомнил он себе, и большинство убийц так и не удаётся поймать. Может, ему стоит просто собрать вещички и ехать домой? Единственной, кого по-настоящему затронула смерть священника, была Розмари Лоулесс. Даже её скорбь со временем рассеется.

Глава слуг отвесил низкий поклон.

Но нет – существовала такая вещь, как служебный долг, даже если его исполнение было бесполезным. Ему поручили вести дело, и он обязан вести его до тех пор, пока не достигнет решения или не потерпит неудачу. Может, Гарри Холлу и его прихвостням, как их называл Хэкетт, и плевать, кто убийца, а сам суперинтендант пусть сколь угодно опасается последствий раскрытия тайны. Но он-то не Хэкетт и уж точно не Гарри Холл. Да, ему ставят палки в колёса. Архиепископ погрозит пальцем, приложит его к губам и посоветует соблюдать конфиденциальность, но Страффорду уже осточертели требования конфиденциальности. На человека было совершено жестокое нападение (это только в благопристойных детективных романах жертва оказывалась на полу библиотеки, не пройдя перед этим, хотя и ненадолго, через ад подлинной агонии и страданий) – и человек погиб. Он заслуживал большего, нежели несколько лживых заметок в газетах.

Заглохшую машину отбуксировали с моста, и стоявшие перед ним грузовики двинулись вперёд, трубя, как слоны, и фыркая серо-голубыми облаками выхлопного дыма. Он завёл двигатель, подёргал рычаг переключения передач, включил сцепление и поехал дальше. Лобовое стекло запотело изнутри, и его приходилось постоянно протирать ладонью.

– Милорд герцог, мне поручено препроводить вас к трону. Обычно это обязанность дворцового управляющего, но я с сожалением сообщаю, что сейчас такого лица нет. Не сочтите за оскорбление. Я не достоин этой задачи, но приложу все усилия, чтобы соответствовать.

– Вы капитан ординариев? – спросил Красный Рыцарь.

Он не питал иллюзий относительно стоящей перед ним задачи. Хэкетт послал неподходящего человека – возможно, намеренно. Страффорд не очень хорошо разгадывал головоломки, это знали все. Его ум попросту не был заточен под это занятие. Он был из тех, кого шеф называл трудягами. Наверно, его надо было не повышать в должности, а так и оставить патрульным полицейским. Его люди не обладали воображением, равно как и он сам. Смерть священника, вероятно, доставила неудобство всем – Осборнам, Хэкетту и, без сомнения, архиепископу. Неужели он один во всём мире воспринял её как оскорбление? Он не мог горевать о покойнике, как горевала Розмари Лоулесс, но горя от него и не требовалось. Инспектор давно утратил веру в понятие справедливости, но разве нельзя было ему на свой лад поквитаться с убийцей? Неужели он так многого хотел?

– Имею честь им быть, – ответил имперский служитель. – Могу я добавить, что ваша высокая архаика весьма изысканна? Букелларии, вы сказали? Имперским вестникам придется справиться в книгах.

В миле от Балликэнью он выехал на участок голого льда и почувствовал, что шины потеряли сцепление: на секунду или две машина словно оторвалась от дороги и поднялась в воздух, грациозно скользнув влево и выкатившись на поросшую травой обочину. Двигатель закашлялся и заглох. Страффорд обессиленно выпустил руль и выругался. Придётся тормознуть какого-нибудь проезжающего мимо автомобилиста, возвращаться в город, через который он только что проехал, и звать на подмогу. Он снова выругался, на этот раз покрепче. Бранился он редко. Это было результатом воспитания. Он никогда не слышал, чтобы отец богохульствовал или произносил нецензурные слова. Имелись и другие, более изящные способы проклясть этот мир и свою злую судьбу.

Он чуть кивнул женщинам, после чего отвесил уже низкий поклон и удалился в зарево факелов.

– Где поселят моих людей? – спросил Красный Рыцарь.

Он ожидал, что ему придётся выйти и воспользоваться одним своим видом навевающей ужас ручкой стартёра. Однако автомобиль оказался выносливой и смышлёной скотинкой – он прозвал его «Бородавочником» – и Страффорду хватило всего один раз повернуть ключ зажигания, чтобы двигатель затрясся, задрожал и, кашлянув, вернулся к жизни. Инспектор тронулся дальше.

– Атанатские казармы были построены для тысячи солдат и в настоящее время пустуют. Поскольку их бывшие обитатели сделали неразумный выбор, имперской волей они передаются вам. Возможно, будет немного тесно…

Особняк архиепископа стоял в самом конце серпантина всё более узких улочек, который завершался топкой грунтовкой с травянистой гривой посередине. Страффорд неоднократно терял направление, и ему несколько раз приходилось останавливаться, чтобы спросить дорогу: один раз у паба и два раза у фермерского дома – как выяснилось, к большой забаве фермера и фермерской жены, в обоих случаях это был один и тот же фермерской дом. Резиденция, когда он наконец до неё добрался, встретила его неприступным фасадом. Она стояла на мрачном мысу, с которого открывался вид на море. Это был приземистый коттедж с облицованными диким камнем стенами, глухими окнами и узкой входной дверью, напомнившей Страффорду гроб. Пришлось выйти, чтобы открыть чугунные ворота, ведущие на короткую, засыпанную гравием подъездную дорожку. Слева от него по заснеженному склону рассыпалось стадо овец. На другой стороне, спускаясь к морю крутыми скальными уступами, изгибался к северу берег, вскоре растворяющийся в призрачном морском тумане.

Красный Рыцарь перехватил взгляд Изюминки и дал понять, что нуждается в ней. Он повернулся к Тоби, который был уже тут как тут, и, когда оруженосец принял его шлем с латными перчатками и заменил меч, отправил Нелл за сэром Гэвином, сэром Майклом и сэром Томасом.

– Нельзя заставлять трон ждать! – взвился начальник слуг.

Под навесом рядом с домом был припаркован огромный черный «ситроен» – на этот раз у Страффорда мелькнула мысль о катафалке. Окна машины были оснащены тканевыми жалюзи с бахромой, которые можно было опустить, дабы обеспечить право архиепископа на тайну личной жизни. Лобовое стекло казалось настолько толстым, что Страффорд задумался, не может ли оно быть пуленепробиваемым. Возможно, эта мысль не являлась такой уж нелепой, размышлял инспектор, учитывая недавнее кощунственное убийство отца Тома Лоулесса.

– Я и не заставляю. Как можно быстрее разберусь с моими солдатами, а заодно приготовлюсь приветствовать трон – не идти же туда в полном боевом облачении. – Он улыбнулся со всей возможной любезностью. – Изюминка, присмотри, чтобы в атанатских казармах разгрузили фургоны. Ратники отвечают за поведение своих людей. – Он заметил Джона Ле Бэйлли. – Джон! Собери фургоны и составь их вместе, а животину – в стойла. Мэг… Мэг!

Дверь открыл невысокий пожилой мужчина неопределённо-церковного вида со слезящимися глазами и сплетением лопнувших вен на верхней части каждой скулы. На нём был длинный чёрный трубчатый фартук, завязка которого дважды обматывалась вокруг талии и схватывалась спереди двойным узлом. Страффорд назвался, мужчина кивнул и ничего не сказал, только взял пальто и шляпу и жестом пригласил его войти. Повёл гостя по тёмному коридору, в конце которого открыл ещё одну дверь, ведущую в невзрачную комнату, где горел огонь в угольном камине. По обе стороны от камина стояли два одинаковых кожаных кресла с пуговицами, а между ними помещался небольшой квадратный столик с резными витыми ножками. Над каминной полкой висела в рамке репродукция картины в телесно-розовых и кремово-белых тонах: картина изображала невероятно благообразного Иисуса Христа с шелковистой бородкой; Иисус лениво наклонил голову и указывал двумя негнущимися пальцами на своё обнажённое, обильно кровоточащее, окаймлённое пламенем сердце. Выражение лица Спасителя было одновременно скорбным и укоризненным, Он как бы говорил: «Видите, что вы со Мной сделали?» Отец Страффорда прозвал этот портрет, репродукции которого вывешивались в каждой второй из католических гостиных Ирландии, «бородатой женщиной».

Швея держалась скромно, как всегда, но предстала неотразимой, когда шагнула вперед, одетая в красное сюрко поверх черного дорожного платья. Шляпа была лихо заломлена.

– Его преосвященство скоро выйдет, – сказал человечек и вышел, бесшумно притворив за собой дверь.

– Милорд герцог, – произнесла она и с тончайшей издевкой сделала реверанс.

Начальник слуг побледнел.

Инспектор посмотрел на свинцовое море и небо в тучах, похожих на взвихрённую меловую пыль. В небе кружили и пикировали чайки – расплывчатые галочки, похожие на оторвавшиеся клочья облаков.

Дверь за его спиной открылась, и вошёл архиепископ. Он потирал руки, и на мгновение Страффорду совершенно некстати вспомнилось, как он впервые увидел Сильвию Осборн, когда она вошла на кухню в Баллигласс-хаусе, проделывая то же движение.

Красный Рыцарь невольно рассмеялся, хотя в висках пульсировала боль.

– Добрый день, инспектор. Как хорошо, что вы нашли в себе силы прибыть в такую немилосердную погоду.

– Мэг, ты в состоянии позаботиться о штатских? Я хотел произвести тебя в капралы – возьмешься?

– Добрый день, ваша светлость.

– За капральское жалованье? – кротко спросила она.

Архиепископ оказался худощавым, подтянутым человеком со впалыми щеками и оттопыренными ушами. У него были тонкие губы и толстый мясистый нос, слишком крупный по сравнению с остальными чертами лица. Глаза у него были маленькие и настороженные, веки – несколько опухшие и дряблые. Облачён архиепископ был в длиннополую сутану с широким шёлковым поясом, обёрнутым вокруг живота, а на макушке его длинной узкой головы красовалась малиновая шёлковая ермолка. «На сцену выходит ещё один актёр, – мрачно подумал Страффорд, – впрочем, этот будет знать свою роль до последнего апарта». Мужчина протянул Страффорду для поцелуя свой архиепископский перстень, но, видя, что инспектор не собирается выполнять этот ритуал, изменил угол наклона руки и указал им на одно из кресел, как будто именно это и имел в виду с самого начала. «Вкрадчивый» – так охарактеризовал его Хэкетт. О да, очень вкрадчивый – и внушающий оторопь этой вкрадчивостью.

– Разумеется.

– Садитесь, инспектор, прошу вас. Могу я предложить вам стакан хереса? – Он коснулся кнопки звонка возле камина. – Погодка, однако, и правда суровая! Я приехал сюда лишь ради кратковременной передышки от работы, и теперь очень сожалею об этом. Это летняя резиденция, и здесь нет никакой защиты от сквозняков и ледяных порывов ветра, дующего с моря.

– Заместителем у меня будет Кайтлин, – улыбнулась Мэг.

Они сели, лицом друг к другу. Страффорд заметил носки малиновых бархатных туфель архиепископа, выглядывающие из-под подола его сутаны.

– Посели их всех вместе. Чтобы вели себя лучше некуда.

– Да, – согласился Страффорд, – здесь определённо холодно.

Его солдаты отсалютовали, а Мэг опять присела в реверансе.

Архиепископ оглядел его с ледяной улыбкой.

– Еды у нас на три дня, – негромко сообщил начальнику слуг Джон Ле Бэйлли.

– Что ж, нам негоже на это сетовать. Погода – лишь ещё одно испытание, которое Господу угодно ниспослать нам во имя спасения наших душ.

Придворный чиновник облегченно выдохнул. Он повернулся к другому слуге, который выделялся белым аксельбантом на правом плече.

– Слышишь, Стефанос?

Страффорд с тревогой ощущал, как его пристально изучают эти маленькие острые глазки.

Тот козырнул.

– Сожалею, что мне потребовалось так много времени, чтобы сюда добраться, – сказал он. – На мосту в Эннискорти застряла чья-то машина, а под Балликэнью я съехал с дороги на обочину.

Кисти Красного Рыцаря были упрятаны в легкие кожаные перчатки, на голове красовалась меховая шапочка с золоченой эмалевой брошью и белым страусовым пером, а в руках он держал командирский жезл. Он поклонился своим офицерам.

– О боже мой! С вами всё в порядке? Вы не пострадали? Не повреждена ли ваша машина?

– Сэр Гэвин, сэр Томас, сэр Йоханнес, сэр Милус, сэр Алкей – за мной.

– Нет. У меня довольно легко получилось завести её снова.

Тоби едва успел набросить ему на плечи горностаевый плащ, как Красный Рыцарь уже последовал за начальником слуг. Поножи капитана, его сабатоны и наручи остались лежать на земле, но спинные и нагрудные пластины он снимать не стал.

– Рад слышать.

Они перешли во внутренний двор. Красный Рыцарь обратился к Черноволосому:

В дверь постучали, и на пороге снова появился маленький человечек в фартуке. Архиепископ назвал его Люком и попросил принести хереса:

– Прошу прощения, капитан. Мне нужно присмотреть за моими людьми.

– Олоросо, пожалуйста.

Черноволосый был человек не старый. Он улыбнулся, и оказалось, что зубов у него раз, два и обчелся. Ростом он был с Плохиша Тома – два великана уже оценивали друг друга. Словно соломинкой, он взмахнул топором – трехфунтовым лезвием и пятифутовым древком – и подал знак шестерым мужчинам из стоявших справа двух крайних отрядов нордиканцев.

Человечек кивнул и удалился.

– Не знаю, что бы я делал без бедного Люка, – сказал прелат. – Ему пришлось нелегко на войне – в смысле, на Первой мировой. Контузия. Он всегда был подле меня, сколько я себя помню.

– Разойтись! – гаркнул Черноволосый.

Наступило молчание. Архиепископ отвернулся и посмотрел в самое сердце камина, где издавал резкий свист кусок горящего угля. Снаружи доносились едва слышимые крики чаек и ещё более слабый плеск прибоя.

– Какая, право, ужасная история приключилась в Баллиглассе. – Архиепископ сложил руки вместе, сцепив большие пальцы. Его пальцы были такими же бескровными, как и лицо.

Строй нордиканцев растворился, как соль в кипятке, и в освещенной факелами тьме влился в ворота своих казарм по шесть человек в ряд. Красный Рыцарь успел разглядеть дерево, покрытое неясной резьбой, узорный орнамент, исполинских драконов с разинутыми пастями, побелку и бегущих собак, но все это промелькнуло, осталось позади, а по бокам от него по трое мерно шагали шестеро верзил в длинных кольчугах, каждый ростом с Тома, Ранальда или типичного галлейского аристократа.

– Да, это ужасно, – кивнул Страффорд.

Слуга Люк вернулся с бутылкой хереса и двумя крошечными, богато декорированными стаканчиками на деревянном подносе, покрытом кружевной салфеткой. На том же подносе располагалась тарелка печенья «Мариетта».

– Я не капитан, – сказал Черноволосый и опять улыбнулся. – Я исполняю обязанности спатариоса. Это означает…

– Вам понадобится что-нибудь ещё, ваша светлость?

– Меченосец! – хором перебили его сэр Майкл и Красный Рыцарь.

– Нет, пока всё, Люк, спасибо.

Они ухмыльнулись друг другу. Сэр Йоханнес закатил глаза.

– Тогда я отправлюсь в Гори. Нам нужны яйца.

– Во дворце нет других капитанов, кроме начальника слуг, – продолжил Черноволосый. – Командир нордиканцев называется ярлом. Но его убил предатель.

– Конечно, Люк, конечно. – Снова эта холодная, сухая улыбка в сторону Страффорда. – Мы никак не можем позволить себе обойтись без яиц!

– Но вас-то ваши люди, конечно, зовут капитаном, – сказал придворный чин. – Не сомневаюсь, что мы придем к какой-нибудь обоюдно приемлемой…

Люк кивнул и снова вышел, всё так же осторожно и бесшумно закрыв за собой дверь. Казалось, будто он затворяет двери усыпальницы.

Красный Рыцарь улыбнулся.

Архиепископ налил себе хереса из бутылки и передал стакан Страффорду. Они выпили. Херес был тёмным и сухим, хотя и несколько тягучим по текстуре. Инспектор, хотя и не был знатоком, подумал, что напиток, должно быть, весьма хорош.

– Меня устроит «герцог», – сказал он.

– Вот эти маленькие очки, – сказал прелат, подняв свои окуляры на уровень глаз, – присланы мне в подарок кардиналом Миндсенти прямиком из Будапешта. Прибыли с дипломатической почтой – вы, конечно, знаете, что кардинал проживает в американском посольстве в Будапеште, где ему предоставили убежище после подавления Советским Союзом венгерского восстания. Вероятно, он пробудет там до поры до времени, если стоит верить газетным сообщениям о тамошнем положении дел, а я знаю из надёжного источника, что так оно и есть. Несчастный человек – ещё один гонимый борец за мир из лона святой Церкви.

Страффорд знал о воинственном кардинале Миндсенти и его противостоянии коммунистам, о его заключении в тюрьму и выпавших на его долю пытках. Также знал он и о том, что его обвиняют в горячей поддержке нацизма и непримиримом антисемитизме. Он предположил, что упоминание имени кардинала является своего рода проверкой на вшивость, но если это и было так, то Страффорд отказался её проходить и ничего не сказал. Он сделал ещё один глоток хереса.

– Герцог, значит, – усмехнулся Плохиш Том.

С улицы послышался рёв запускающегося двигателя «ситроэна».



– Ваша светлость, могу ли я узнать, почему вы за мной послали?

На троне восседала миниатюрная и ослепительно красивая молодая женщина, одетая в пурпур и золото, а ее волосы так изобиловали жемчугами, что трудно было понять, какого они цвета. Лицо скрывалось за золотистой вуалью, а облачение могло соперничать весом с доспехами Красного Рыцаря.

Архиепископ воздел обе руки в притворном изумлении.

Он двинулся по багряному ковру, мучительно сознавая, что в его кожаной обуви застряли былинки с поля Ареса. Имперский тронный зал был задуман таким, чтобы повергать варваров в немоту, и Красному Рыцарю оказалось трудно сосредоточить взор на принцессе. Над ним на сотню футов вздымался купол с круглым хрустальным окном точно по центру, в котором сверкали далекие звезды; остальная часть свода представляла собой мозаичную картину сотворения мира – герметический артефакт, способный двигаться по ходу повествования.

– О, да ведь я не «посылал за вами»! Я сказал комиссару Гарды – комиссару Фелану, знаете такого? Хороший человек, здравомыслящий человек! – так вот, я сказал ему, что, возможно, нам с вами будет полезно побеседовать. – Он снова повернул глаза к огню. – Бедный отец Лоулесс!

Под чудо-куполом стоял имперский трон вдвое выше человеческого роста – из блестящей слоновой кости и золота с одним желто-красным неограненным рубином величиной с кулак. Этот герметический камень, находившийся высоко над балдахином, сиял изнутри и отбрасывал на принцессу яркий золотистый свет.

– Вам известны подробности того, как умер отец Лоулесс?

У подножия – тоже слоновой кости – трона сидела женщина постарше в полуночно-синих одеждах, расшитых звездами, крестами и лунными серпами. Она держала ножницы и вроде как что-то кроила – занятие, казавшееся диким среди такого великолепия.

Исполняющий обязанности камергера воздел жезл.

– Разумеется. Комиссар Фелан позвонил мне сегодня, как только получил результаты вскрытия. Совершён страшный грех. Жутчайший грех. Отец Том, царство ему небесное, был одним из самых популярных священников в епархии, да и во всем графстве – и действительно не будет преувеличением сказать, что его знала вся страна с севера на юг и с востока на запад. Его смерть – большая трагедия. Хотите ещё капельку хереса? Вам не слишком жарко у огня? Может, стоит отодвинуть наши стулья немного назад? В последние дни я всё острее чувствую холод.

– Герцог Фракейский! – объявил он. – Мегас Дукас всех имперских армий, адмирал флотов, повелитель гор Красный Рыцарь!

– Ваша светлость, сегодня «Айриш пресс» опубликовала заметку…

Герцога хорошо просветили, пока он шел по дворцу, и он сегодня не собирался попирать этикет. Отважно, с усилием переставляя ноги, он достиг трона, где опустился на колено, снял меховую шапку и в полный рост простерся у ног принцессы.

– Как и «Индепендент». Но, как я заметил, – он поджал губы, – не «Айриш таймс». «Таймс» – это же вроде бы ваша газета, я полагаю? Я так понимаю, вы один из наших отколовшихся братьев по вере.

Он не увидел, но она, должно быть, улыбнулась и вытянула ногу, обутую в красную туфлю.

– Да, я из протестантской семьи, если вы об этом, – сказал Страффорд. – Я видел только заметку в «Айриш пресс».

Он поцеловал ее пальцы и уткнулся лбом в алый ковер. Даже под таким углом – с головой, почти притиснутой к полу, – он рассмотрел безукоризненно чистый мрамор под троном. Еще дальше, среди портьер, которые частично прикрывали языческую мозаику у небольшой дверцы, он заметил четыре кошачьи лапы.

– «Индепендент» писал примерно то же самое.

И мысленно улыбнулся.

– Без сомнения, и его версия событий была, без сомнения, столь же – скажем так, неполной, как вы знаете из разговора с комиссаром Феланом.

Он лежал на толстом ковре, чувствуя боль в бедре, онемение в пояснице, усталость в плечах. Вообще говоря, у подножия трона было очень удобно.

Архиепископ поставил свой стакан на стол.

«Молчи», – приказал он своему докучливому гостю.

По дружному лязгу и шороху он понял, что и его рыцари повалились на пол. Кошка снялась с места и припала к мрамору, заглядывая под трон в поисках угрозы, достойной ее внимания.

– Полагаю, – сказал он, – это связано с тем, что результаты вскрытия опубликовали только сегодня утром, а газеты были напечатаны вчера вечером. – Он откинулся на спинку кресла, снова оперся локтями на подлокотники и соединил кончики пальцев. – Люди часто об этом забывают, – сказал он, глядя в потолок, – а ведь то, что пишут в газетах, – это всегда вчерашние новости. Радио, конечно, должно, по идее, предоставлять более актуальную информацию, но я часто замечаю, что новости по нему мало чем отличаются от того, что печатается в газетах. В самом деле, – наклонился он вперёд с заговорщицкой улыбкой, – я подозреваю, что люди на «Радио Эрин» куда чаще, чем им хотелось бы это признать, сами зависят от ежедневных новостей в прессе. Или я к ним несправедлив? Что думаете?

– Насколько мы понимаем, вы изгнали предателя из моего города и одержали великую победу, – донеслось с трона. – Примите нашу восторженную похвалу. Мы в высшей степени признательны. Для дальнейших переговоров мы проведем с вами и вашими офицерами частную аудиенцию.

Страффорд тоже поставил свой наполовину недопитый стакан с хересом на стол. Жидкость липла к зубам.

Герцог и его рыцари застыли на ковре рельефными изваяниями. Никто не заговаривает с троном при полном зале зрителей.

– Доктор Мак-Куэйд, – сказал он, – в ближайшие день или два я представлю свой рапорт о смерти отца Лоулесса. Свои предварительные выводы я уже передал через коллегу своему начальнику в Дублине. Вы говорите, что результаты вскрытия опубликовали сегодня утром. Это не так.

Принцесса встала, и он уловил аромат ее духов – волшебную смесь кедра, мускуса и лаванды. Изящные ступни с высоким подъемом. Он подумал, что весь сыр-бор, который разгорался по поводу императорских туфель, был вызван тем, что подданные проводили уйму времени за созерцанием их с пола.

– Неужели? – пробормотал архиепископ. – А я думал…

Кошка охотилась за крысой. Теперь Красный Рыцарь видел обеих.

– Скажем так, – флегматично продолжал Страффорд, – публике была представлена весьма урезанная их версия. Отец Лоулесс погиб не в результате падения. Если комиссар Фелан представил вам полный отчёт о выводах патологоанатома, то вы уже знаете, как он умер. Когда в газетах узнают реальные факты дела…

Принцесса сошла с трона и выплыла из зала в сопровождении свиты, оставив по себе запах кедра, мускуса и лаванды.

Жезл камергера дробно застучал по полу, и придворные начали подниматься. Герцог скрипнул зубами и медленно встал, хотя бедро рассылало неспешные импульсы тупой боли, которая отдавала в корпус и походила на рокот бас-барабана.

– «Когда»? – тихо повторил архиепископ. Он созерцал свои скрещённые пальцы с нарочито озабоченным выражением лица. – Я предпочитаю думать, что с господами журналистами у меня есть только одно общее свойство – и это любопытство. Здесь есть «история», как они бы сказали, история трагическая, но в то же время сенсационная, и они примутся её разнюхивать, можете быть в этом уверены. Если нет, то они бы просто не выполняли свою работу. Но найдут ли они, инспектор, эту свою сенсационную историю? Как думаете?

Рядом нарисовался начальник слуг.

В глазах у прелата загорелся почти весёлый огонёк. Это был взгляд кошки, играющей с ещё живой мышью.

– Следуйте за мной. Мои похвалы – весьма элегантно, – сказал он с заученной плавностью, которую новоиспеченный герцог счел подозрительной.

– Я думаю, – сказал Страффорд, – что некоторые вещи слишком масштабны, чтобы о них можно было умолчать.

Архиепископ наклонился вперёд, взял металлические щипцы, достал из ведёрка два уголька и опустил их в пламя камина.

Но подозрения не затянулись. Бедро протестующе щелкнуло, и он упал – нога целиком отказала. Он крепко ударился головой.

– «Умолчать»? – повторил он. – Надо сказать, это слово меня беспокоит.

– Тогда, может быть, вы знаете, как сказать получше, ваша светлость?

Сэр Милус крикнул что-то про кровь.

– Думаю, что формулировка «придержать в секрете» была бы более точной и, конечно, более целесообразной в этом контексте. Неужели вы не согласитесь?

Страффорд хотел снова заговорить, но архиепископ, улыбаясь, приподнял руку в знак молчания, всё ещё улыбаясь, поднялся с кресла и подошёл к окну, где встал, сцепив руки за спиной и глядя на мрачный холодный простор серо-металлического моря и ещё более серого неба.

Новоиспеченного герцога отнесли в его новые апартаменты и положили на кровать столь пышную, что хоть сейчас на театральную сцену. Он залил кровью белоснежные простыни. Дворцовые слуги жужжали вокруг, как пчелы, и сэр Томас схватил спатариоса за плечо.

– Наша нация молода, инспектор Стаффорд…

– Ему нужен лекарь! – сказал сэр Томас, выпучивая безумные глаза.

– Стр-р-раффорд.

– Лекарь вызван, – с поклоном ответил начальник слуг.

– Простите меня – Страффорд. Наша нация молода, говорю я, и ещё сохраняет бо́льшую часть первородной невинности – а я убеждён, что наряду с первородным грехом существует и первородная невинность. Было время, когда плод познания не был съеден. – Он оглянулся на инспектора через плечо и поймал его уничижительный взгляд. – О, знаю, знаю, вы чувствуете, что людей намеренно удерживают в невежестве. Мы могли бы повзрослеть, если бы нам позволили. Но столетия английского угнетения удерживали нас, подавляли нас – сохраняли, как я и говорю, нашу невинность. Надеюсь, я не обижаю вас подобными разговорами? Ваш народ…

Тому он не понравился. Было в этом типе что-то фальшивое, насквозь гнилое. Зато Черноволосый годился Тому в близнецы – темные волосы, крутой лоб и голубые глаза, о взгляд которых можно порезаться. Черноволосый был с головы до пят, вплоть до век покрыт татуировками, и Том решил, что это ему по душе. А Том был не из тех, кто колеблется.

– «Мой» народ? При всём уважении, ваша светлость, я такой же ирландец, как и вы.

– Помирай я от жажды, и воды от него не возьму, – сказал Плохиш Том Черноволосому. – А своего лекаря у вас нет?

– Конечно-конечно. – Архиепископ отвернулся от окна и взглянул гостю в лицо. – Но я помню, как прекрасная англо-ирландская писательница Элизабет Боуэн однажды сказала мне – это было на приёме, устроенном британским послом одним летним днём в саду за посольством на Меррион-сквер, – я помню, как она сказала мне: она чувствует, что её истинная родина – это точка прямо посреди Ирландского моря, на полпути между Англией и Ирландией. Это признание показалось мне очень откровенным и красноречивым. Должно быть, странно оказаться в таком непростом положении. Хотя, конечно, – он издал слабый смешок, – строго говоря, посреди моря находиться нельзя. – Левой рукой он изобразил ныряющий жест. – Можно и утонуть, инспектор. Можно и утонуть…

Исполняющий обязанности спатариоса покачал головой. Он повернулся и что-то проворчал по-нордикански другому нордиканцу, и тот вышел вперед:

Он медленно пошёл обратно к камину, опустив голову, глядя на носки своих туфель, которые попеременно высовывались, словно багровые кончики языка, из-под полы его сутаны. Остановился перед огнём и протянул к ворчащему пламени руки, бледные, как кость каракатицы.

– Харальд Деркенсан. Я говорю по-альбански и на архаике.

Какое-то время Том рассматривал слуг. Затем встряхнулся:

– Я испытываю величайшее уважение к вашей церкви и вашему вероучению, которое породило так много выдающихся умов – а также тонко чувствующих натур, если можно так выразиться. И всё же, – тут он слегка вздохнул, – протестантизм – это не столько религия, сколько реакция на религию, не так ли? – Он улыбнулся при виде застывшего взгляда Страффорда. – Ещё раз, пожалуйста, не обижайтесь. Я просто констатирую факт. В конце концов, чем была Реформация, как не протестом против традиций Римско-католической церкви? Протестом, причём, к сожалению, отнюдь не безосновательным во времена Лютера и его последователей. Недаром само слово «протест» до сих пор закреплено в самом названии вашего вероисповедания.

– Пусть эти гребаные рабы выметаются, а лекарь мне нужен тот, которому веришь ты.

– Я вырос в лоне Церкви Ирландии, – сказал Страффорд.

Деркенсан кивнул. Он ударил в ладоши, отдал распоряжения, и удивленные слуги выбежали из помещения.

– А-а, ну да. И всё же, как говорит многомудрый Шекспир, «что в имени»?

Начальник слуг поклонился.

По-прежнему стоя перед огнём, архиепископ оперся рукой о каминную полку и склонил голову в сторону пламени, что придало его худому, бледному лицу мертвенный оттенок.

– Я послал за нашим врачом, – начал он, но Том его оборвал.

Страффорд попытался подняться со стула, демонстративно сверившись с часами.

– Мы позовем своего, – сказал он. – Свободен!

– Ваша светлость, хотя я и нахожу этот разговор весьма духоподъёмным, я действительно не могу уделить много времени богословским дискуссиям…

Тот вздохнул.

– Да-да-да, простите меня! Я понимаю, насколько вы, должно быть, заняты. Однако гибель отца Лоулесса является большим потрясением для всех нас, и особенно тяжёлым ударом она станет для его прихожан и для католиков в целом.

– Я пришлю воду и бинты.

– Для народа в целом, как католиков, так и протестантов, вы хотели сказать?