А.Ш.: …дня своего. Так и знал, что похоронишь меня вместе с этой «Никой».
Выезд из гаража
«Профессия актёра – стыдная»
Александр Ширвиндт
Иногда жалею, что в детстве похоронил скрипку. Если бы не прятался от неё в сортире коммуналки и учил сольфеджио, мог бы сидеть в оркестровой яме Театра сатиры, а не бегать и потеть над ней. Хотя… 72 года я шастаю по сцене. Казалось бы, ну хватит! Нет, тянет. Страшная профессия. С одной стороны, она уникальна, с другой – банальна и глупа. Всё это вместе даёт счастье.
Когда меня спрашивают, чему я хотел бы научить своих учеников, отвечаю: «Пока не поздно, придумать себе другую профессию». Актёрская – стыдная: шут гороховый. Актёров раньше хоронили за церковной оградой. Это только недавно они стали лауреатами и депутатами. Профессия же театрального актёра – вообще дым. Ничего не фиксируется.
Если мои студенты не хотели учить текст, я всегда им напоминал, что музыканты играют с листа. Есть оркестранты, которые выступают с великими дирижёрами после одной репетиции. Артисты, к сожалению, с листа не играют. Я утрирую, но тем не менее.
После окончания театрального училища меня вместе с артисткой Некрасовой взял вести шоу Александр Конников, фронтовик, главный режиссёр Москонцерта, который ставил спектакли в Московском театре эстрады, располагавшемся тогда в здании напротив нынешнего Театра сатиры (потом в нём разместился «Современник», а затем здание снесли, и на его месте возникла автостоянка). Идея шоу была такая: я москвич, а она провинциалка, приехавшая в столицу. Случайно с ней встретившись, я веду её по красавице Москве. За несколько лет до того воздвигли главное здание МГУ, и задник представлял собою изображение университета – с прорезанными окошками, в которых горел свет. Я показывал ей город: здесь прекрасно кормят, тут чудно поют, вот роддом, там – университет. Но не всё было гладко в Москве. Например, игралась миниатюра, в которой двое друзей – Алька Голь и Ника Тин – развращали чистую советскую молодёжь. Словом, мы играли что-то необыкновенно острое, бичуя пороки. В мае 1957 года в Ленинграде, в гостинице «Астория», после концерта умер Александр Вертинский. Похоронить его должны были в Москве на Новодевичьем кладбище. И гроб привезли для церемонии прощания в Театр эстрады. И вот мы шутим про Москву, а за кулисами – гроб с телом Александра Николаевича.
Мне дико везло с партнёршами. Я играл с Верой Васильевой, Ольгой Яковлевой, Людмилой Гурчено, Софико Чиаурели, Любовью Полищук, Ириной Муравьёвой. В этом списке ни одна не похожа на другую. Они самобытные, своеобразные особи. Хорошая партнёрша – это та, которую хочешь. Её нужно хотеть чисто физически. При этом необязательно за кулисами с ней жить. Я во всех этих случаях увернулся.
Ещё одной самобытной особью была Нонна Мордюкова. В Театре-студии киноактёра, на малой сцене, практически на носу у зрителей, шёл студенческий спектакль «Молодая гвардия». Нонна играла Ульяну Громову. В сцене в гестапо она стояла спиной к этому маленькому зальчику, и гестаповцы тянули её туда-сюда, разрывая на ней огромную холщовую рубаху. Она оставалась по пояс голой. Пауза. И вдруг её спина становилась пунцовой. Это было физиологическое актёрское перевоплощение. Сыграть такое невозможно.
Она была очень музыкальной актрисой, с абсолютным слухом. В том же Театре-студии киноактёра проходили знаменитые капустники сильнейшего театра Виктора Драгунского «Синяя птичка». Я помню номер Мордюковой. Она выходила на сцену в длинном сарафане, с огромной косой и пела романс «Матушка-голубушка», обливаясь слезами. Музыканты, сидевшие в зале, спрашивали: «Что-то здесь со звуком?» Потом профессионалы мне объяснили, что она фальшивила на одну восьмую ноты.
Работа актёра над ролью – индивидуальна. Некоторые во время репетиций успевают диссертации защитить. А другие… Был довольно известный артист Театра сатиры (не буду называть фамилию). Идёшь по коридору в гримёрную и слышишь из-за двери его голос: «”Здрасьте, дорогая!” Нет, не так! “Здравствуйте, дорогая!” Ну нет! “Дорогая, здрасьте!”» Это он сидит перед зеркалом и репетирует свою единственную реплику. И так часами. Работа над ролью!
Валентин Плучек ставил спектакль «Чудак» по пьесе Назыма Хикмета. Почему-то ему показалось, что пьеса актуальная, хотя это была архаика. Я играл главную роль. Андрюша Миронов прибежал в гримёрную, где я себя немножко чернил под турка, и бросился снимать с меня грим со словами: «Ещё не хватало, чтобы ты был ряженым!» И стёр мне всё с морды. Я послушался, потому что он был прав.
Много лет назад Театр сатиры был на гастролях в Челябинске во время Сабантуя, татарского праздника. Где-то за городом, на поле, поставили импровизированные лоточки и в течение нескольких дней давали шашлыки и какое-то пойло под названием вино. Оно давалось – тогда это было ново – в пакетах, но чуть ли не из-под угля.
Живущие в нашей гостинице два по-тогдашнему не знаю кто, а сейчас сказали бы – продюсера этого полевого праздника, пригласили на него Андрюшу, который был очень популярен: «Приходите, у нас так вкусно». И мы попёрлись. На выходе из гостиницы нам встретился Плучек. Он спросил, куда мы, и сказал: «Я с вами». Его жены, Зинаиды Павловны, не было с ним на тех гастролях – уникальный случай его свободы. Он побежал, как мальчик, с горящими глазами. Мы пришли к какому-то сараю, с фасада которого стояла сабантуйная толпа, а с кулис, сзади, сделали помост, и нам таскали туда шашлыки и это жуткое вино. Валентин Николаевич, говоря нашим языком, держал площадку: Мейерхольд, Маяковский, анекдоты… Где-то через полтора часа на этих досках Плучек, пьяненький, шикарный, бил чечётку. Сбежалось всё поле. Когда мы уходили, все нас провожали и махали руками, будто мы уходим в плаванье.
– Приходите завтра! – крикнул лоточник.
И кто-то добавил:
– Валентина не забудьте!
Все настоящие руководители театров имеют в зале режиссёрские места. Это кресло, с которого режиссёр-постановщик или худрук смотрит спектакли. Он может появиться неожиданно, но все артисты знают, где он сидит, и начинают перешёптываться: «Пришёл, пришёл». Когда я стал художественным руководителем, то не заходил в зал. Моя ложа находилась на самом верху, над рядами кресел, рядом с осветительными приборами. Через какое-то время это, конечно, стало всем известно. Осветители давали сигнал помощнику режиссёра, чтобы он сообщил артистам, что «этот» появился. Но я всё равно сидел там. Во-первых, обзор. Во-вторых, я видел зрителей и их реакцию. В-третьих, наверху возникает объёмное ощущение спектакля. В-четвёртых, понятно, какая у актёров дикция, шамкают – не шамкают, слышно их или нет. Сидеть долго на этом месте, в небольшой нише в стене, было неудобно. Чтобы я мог высидеть, спектакли старались делать не очень длинными.
Счастье это или беда, не знаю, но современный театр на умы не влияет. Да и сейчас столько всего влияет на умы, что их уже физически на всё не хватает. Поэтому, к сожалению, в той или иной степени к театральному зрелищу относятся как к отдыху, досугу (страшное слово). Это всё равно: «Не сходить ли нам в театр?» Маниакальных театралов – единицы, а фанатов чего-то определённого ещё меньше. Во-первых, потому что они вымерли, а во-вторых, потому что определённого стало намного меньше. Всё размыто.
Когда в 2014 году отмечалось 90-летие Театра сатиры, один журналист меня спросил:
– Юбилейное обозрение к 80-летию называлось «Нам всё ещё смешно». Нынешнее – «Грустно, но смешно». Как вы назвали бы спектакль к 100-летию?
– А ты всё-таки надеешься, что я буду его проводить? Это комплимент? Оно будет называться «Не грустно и не смешно».
В гараже
«В магазине поселились Ширвиндты»
М.Ш.: В разгар 1990-х папа оказался на каком-то мероприятии в компании новых богатеев, хваставшихся своим достатком: «У меня три завода, два самолёта и пять швейцарских часов». – «А у меня порт, хоккейный клуб и костюм Brioni». – «А у меня скважина, модельное агентство и три газеты». При этом они со снисходительной симпатией поглядывали на бедного актёра – ну не всем же править миром, кто-то должен и культурку в массы нести.
И тут, между делом, папа говорит:
– А я вот недавно магазин приобрёл в Тверской области и кусочек земли в Германии, в центре Мюнхена.
Нувориши раскрыли рты. Вот это да! Вот так артист!
И ведь ни слова лжи не было в этом эффектном заявлении. В Мюнхене Театр сатиры гастролировал, и действительно в самом центре, в цветочной лавке, папа купил маме розу в горшочке – с кусочком земли. Магазин же стоял, окружённый крапивой и помойкой, подпёртый с четырёх сторон досками, чтобы не упал от сильного ветра. История этого мощного капиталовложения началась за несколько лет до того.
А.Ш.: С подачи Миши мы ездили с моим ныне покойным другом… Надоела эта постоянная присказка «ныне покойный». Мне уже самому о себе надо говорить: «Я, ныне покойный…» Так вот, с моим другом Вилием Горемыкиным и с Мишей мы объездили всё вокруг Москвы в поисках сарая или избы для рыбалки. То далеко, то не изба…
М.Ш.: В то время можно было приобрести целую деревню за три копейки – они, брошенные, стояли тогда сплошь и рядом. Я был нужен как трезвый водитель и официант. Как только мы подъезжали к какому-нибудь объекту, я должен был немедленно выйти из машины и сервировать на капоте лёгкий банкет. «Инвесторы» выпивали, закусывали, обсуждали достоинства-недостатки данной недвижимости, и мы двигались дальше. Таких остановок было 6–8, не считая попыток закинуть удочки, что, само собой, сопровождалось небольшим фуршетом. В общем, как писалось в школьных сочинениях, «усталые, но довольные пионеры возвращались домой».
А.Ш.: Прошло время, Виля уже умер, и я наконец-то набрёл в деревне Синцово Тверской области на магазин с двумя трубами. Слева от входа располагался продовольственный отдел, а справа – промышленный. В продовольственном продавалась патока – какая-то слизь в огромном жбане, а в промышленном висел хомут. Я купил этот магазин, и в нём поселились Ширвиндты.
Н.Б.: В халупу с прогнившим полом и протекавшей крышей мы ездили нечасто – половить рыбу или пособирать грибы. Когда обвалилась одна из двух печек, решили эту рухлядь продать. И вдруг внучка Саша сказала: «Нет! Мне там нравится, пусть будет!» И тогда на семейном совете решили: Шура даёт деньги на ремонт, а Миша с женой этим ремонтом занимаются. Они вызвали бульдозер, снесли дом, расчистили территорию и потом построили славный домик-шале с двумя большими верандами, русской печкой и камином. Выкопали пруд и запустили туда рыб. Посадили газон, любимые Шурины анютины глазки и в его день рождения торжественно вручили ему ключи. Мы всей семьёй восторгались, жарили там шашлыки и ловили рыбу. А через несколько недель наступил Мишин день рождения.
– Давай подарим этот дом сыну, – предложила я Шуре. – Я нарисую его на открытке.
Он сказал:
– Дом записан на моё имя, но пусть живут сколько хотят, у нас всё общее.
Миша приезжает к нам на дачу в НИЛ, все его поздравляют, дарят ему подарки, дети и собаки прыгают от радости, и тут Шура мне шепчет:
– Где открытка?
Когда я быстренько нарисовала этот домик и Шура вручил открытку, начали прыгать от восторга уже Миша с женой…
М.Ш.: Возведённый дом носит имя «Вилла Виля»… Задолго до его появления, в первый год обживания магазина, случилась одна история. Вот мизансцена. Лето, утро, посреди бурьяна торчит наша «вилла», мирно покачиваясь на ветру, а за воротами маются два очень несвежих аборигена, назовём их Пётр и Павел. Стоят они деликатно за воротами, и это притом что забора нет – много лет как сгнил. Я выхожу на крыльцо, потягиваюсь…
Один из них хрипло говорит:
– Здрасьте! Анатольич выйдет?
– А что вы хотите?
– Дело есть!
– Ладно, сейчас узнаю, – говорю я, догадываясь, какое это дело, и понимая, что стоять они будут до полной победы. Захожу в дом, и через несколько минут…
«Выходит барин на крыльцо;
Всё, подбочась, обозревает,
Его довольное лицо
Приятной важностью сияет.
Чекмень затянутый на нём,
Турецкий нож за кушаком,
За пазухой во фляжке ром…»
Так это явление описал бы Пушкин. На самом же деле папа появляется в истлевшем халате номер 367 из 500-серийного халатного сериала (мои подписчики в социальных сетях понимают, о чём я, – они вообще ни разу не видели отца в другом обличье). Никакого рома за пазухой у него, конечно, нет, зато в кармане припрятана чекушка водки – самый ходовой товар в сельском быту. Обрадованные аборигены топчутся на месте, покашливают, но сразу перейти к делу не решаются: существуют этикет и ритуал – опохмелку надо заслужить.
И вот после нескольких незначительных реплик они неспешно начинают заплетать интригу:
– Ох, не знаю, не знаю, чё будет, – причитает Павел.
– Да чё будет – посадят его, – подхватывает Пётр.
– Ой, не знаю…
– Точно посадят! Ну а как?
– О чём речь? – не выдерживает папа. – Кого посадят?
«Сработало! Клюнул!» – понимают интриганы и степенно продолжают в ощущении скорого триумфа.
– Да Генку безногого с Крючка! Анатольич, ты ж его знаешь, он с Веркой жил.
– Конечно, – неуверенно говорит папа. – А что случилось-то?
– Да как что? Убил он её!
– Кого?
– Кого-кого? Верку.
– Кто?
– Да Генка!
– Как убил?
– Да зарубил на хрен!
– Чем? Когда?
– Понятное дело, топором. Как раз на ноябрьские!
– На ноябрьские? В том году? И где он сейчас?
– Дома, где ж ещё. Вот, думаем, посадят всё-таки.
– Стоп, ребята! – пытается вникнуть папа. – Объясните толком: убил осенью, сейчас лето, он дома, а милиция?
– Да приезжали, осмотрели всё, Верку увезли. Говорят, все улики против Генки. Да он и не отпирается.
– И при этом он дома? А если сбежит?
– Да куда он, на хрен, сбежит без ног? А сейчас опять говорят, что все ж посадят!
– Подождите! – нервничает папаша. – За что он её убил?
– Да понимаешь, Анатольич, – вдумчиво произносит Павел, – за…ала она его!
– Ну да, – поддакивает Пётр. – За это!
Потрясённый услышанным, папа молча достаёт чекушку и протягивает её страдальцам. Те, благодарно кивнув, удаляются, продолжая беседу:
– Точно тебе говорю – посадят!
– Ну, не знаю…
– Посадят-посадят, богом клянусь…
А.Ш.: Твой папа пока ещё в состоянии какую-нибудь историю про себя рассказать сам. Достопримечательностью этой деревни раньше был пастух и браконьер Вася. Ночами он отправлялся в правительственный заповедник «Завидово» с самодельным ружьём. Пил сколько угодно, не закусывая. Не потому, что брезговал. Не мог. Как-то рассказывает мне:
– Я с этим говнюком договорился: я ему отдаю пол-лося, а он мне – списанную винтовку. На мою-то берданку страшно смотреть. Он же знает, сука, что я браконьерствую (ношу ему всё время). Нет, говорит, боюсь. И вот опять, б…, пристал ко мне, как с ножом к горлу, грозится меня сдать. Снова надо было идти убивать лося или кабана, чтобы ему отдать, – лишь бы отстал. Короче, пошёл. Зима. Сижу. А утром… Вот ты со своей закуской! Послушался я Аньку и съел холодца. Вот такой махонький кусочек. Из чего она, сука, его делает, холодец этот? Сижу, жду лося. И вдруг прихватило! Кладу ружьё, снимаю штаны. Мороз. Жопе холодно! Сел. И так, знаешь, тррррр! Из-за крошки-то холодца! Поднимаю глаза: перед носом – медведь! Я тебе врать не буду, я же тебя люблю. Стоит и ждёт, когда я просрусь.
– И что? – спрашиваю.
– Не поверишь. Вздох – и я на верхушке сосны!
Я жалею, что не записывал за ним. Да и приезжали мы туда редко. В другой раз Вася говорит мне:
– Ты же, б…, молоко любишь? Давай купим корову.
Тогда ещё были коровы в деревне, и он пас три совхозных и шесть частных.
– Купим на паях, – продолжает.
– Как это, – спрашиваю, – на паях?
– Ты покупаешь корову, и она у нас пополам. Когда приезжаешь – пьёшь молоко.
Купил я корову. Она звалась Ночка. А когда приезжал я, её звали Фира. Наталия Николаевна не даст соврать (она уже не даёт мне соврать около ста лет, поэтому я такой правдивый): когда мы подъезжали к деревне, а он на коне пас стадо и видел нас, то орал на весь луг:
– Фира, бл…дища! Фира! Хозяин едет!
И она бежала к нему. Она знала, что у неё есть жидовский псевдоним.
Сейчас мне молоко пить запрещают, но я иногда пью. Если увидит Наталия Николаевна, это практически кастрация. Хотя нет, кастрация уже бессмысленна. Просто изоляция.
Н.Б.: Возвращались мы как-то с той дачи в Москву. Отъехали от деревенского дома 20 километров, и старый джип заглох в чистом поле и не заводится. А там заповедная зона, никаких населённых пунктов, проезжает одна машина в сутки. До Ленинградского шоссе те же 20 километров. Стоим. Жара. Что делать, непонятно. И вдруг на горизонте замаячила машина. Мы одновременно обрадовались и напряглись: проедет мимо или нет? Не проехала! Подъезжает парень на шикарной иномарке.
– А ведь ваш джип, – говорит он, – вытащил меня позавчера из топи около реки.
Это был первый случай, когда узнали не Шуру, а машину.
– Если бы не ваш джип, – продолжает парень, – не знаю, что бы я делал. Что у вас стряслось?
Он вынул трос, и мы поехали на буксире через лесок, вдоль реки Ламы. (Отсюда, кстати, название города Волоколамск – в старину волоком по суше перетаскивали суда из реки Ламы в реку Волошню. А теперь волочили наш джип.) Когда мы въехали в посёлок, где была дача этого парня, все жители сбежались поглазеть, что за грязную ржавчину привёз их сосед. Но, увидев, кто сидит в этой ржавчине, начали охать, ахать и помогать её чинить. Натащили деталей, открученных от своих машин, – для такого гостя не жалко! Через несколько часов мы, накормленные и обласканные, уезжали от них на практически новом автомобиле.
Я сказала мужу:
– Помнишь сказку, как девочка убегала от Бабы-яги? Она смазала ворота, чтобы не скрипели, и они благодарно открылись перед ней, перевязала ветки берёзки ленточкой, чтобы не сломались от ветра, и ветки не стали стегать её по глазам и пропустили. Как хорошо, что ты перевязал берёзку: не узнал бы парень наш джип, проехал бы мимо, и сидели бы мы до сих пор в поле.
М.Ш.: Кроме пастуха Васи, в деревне Синцово был ещё один наш любимый персонаж – баба Полина, жившая напротив. Сейчас туда уже понаехали дачники, а раньше стояло пять с половиной домов. Баба Полина сидела и смотрела в окно.
– Вон, Васька пошёл. Куда это он, интересно? Ба, в проулок пошёл.
И записывала. Она вела дневник, что произошло за день. Иногда за три дня это было единственным событием. А прежде она записывала содержание всех серий «Богатые тоже плачут», чтобы не сбиться. Что-то типа: «Луис Альберто оказался матерью Марии Исабель». Я мечтал это прочитать! Умолял, но она не дала. Баба Полина жила в 160 километрах от Москвы, 50 от Твери и 18 от маленького посёлка городского типа Козлово. За свои 80 с лишним лет она раз десять ездила в Козлово и трижды в Тверь. В Москве она не была никогда. Дело не в деньгах – можно добраться на электричке. Потребности не было.
В странах Азии и Африки я очень часто, в основном зимой, не в сезон, встречал большие группы немецких пенсионеров. Однажды разговорился с такой командой – из маленького городка в Баварии. Немцы объяснили мне, что откладывают из своей пенсии деньги, скидываются (если заполняется автобус, поездка становится копеечной) и выбирают маршрут. Потом еженедельно в местном «сельсовете» собирается их клуб путешественников. Какой-нибудь Йохан делает назначенный ему на эту неделю доклад о городе Дурбан, и все обсуждают. На следующей неделе Карин докладывает о Йоханнесбурге. Полгода они этим занимаются и наконец едут в ЮАР, уже зная каждый уголок. Когда возвращаются, вспоминают, как съездили, делятся фотографиями и начинают готовить следующую поездку. И так два раза в год. У них нет больших денег, но есть потребность путешествовать по миру, которая у многих наших людей не сформировалась. Мне же всегда казалось скучным засиживаться где бы то ни было, я инфицирован перемещением. Но даже у меня до сих пор, когда прохожу паспортный контроль, есть какое-то генетическое ощущение заграницы.
Выезд из гаража
«Весь состав знает о нашей контрабанде»
Михаил Ширвиндт
Прекрасное время! Замечательная жизнь! Я артист театра Райкина! Тогда ещё это был Ленинградский театр миниатюр, но скоро он должен был стать «Сатириконом».
Мы – молодёжная команда, которую собрал Константин Райкин как основу нового, своего театра. Повторю: это было прекрасное время! Мы пахали круглые сутки. Занимались сцендвижением, танцами, репетировали спектакль «Лица» Михаила Мишина. Режиссёром был сам Валерий Фокин! Атмосфера творчества, студийности, подъёма обуревала нас настолько, что нам и в голову не могло прийти пропустить репетицию при температуре 38,5. Прекрасное время! (По-моему, я это уже говорил.) А тут ещё нам сообщают, что театр собирается на длительные гастроли в Венгрию, в Будапешт.
Что? Гастроли?! За границу?!! Нас берут?!!!!!
Полная эйфория! Для большинства из нас это первая заграница.
Начались консультации с опытными путешественниками, что везти с собой. В смысле: что везти на продажу и что брать из еды. На продажу – в зависимости от страны – набор мог варьироваться. Так, в Венгрии помимо универсальных водки, икры и матрёшек хорошо шли водяные насосы, утюги, электрорубанки и прочая электротехника. С едой – понятнее: тушёнка, сервелат, растворимый кофе, к нему детская смесь – заменитель грудного молока, крекеры, сухие супы. В приготовлении супов есть своя хитрость: в инструкции написано, что их надо залить водой и варить 20 минут на медленном огне. Но где взять медленный огонь в номере отеля? Кипятильник с этой задачей не справится, плитку возить опасно. Выход нашёл Большой театр. Не зря «в области балета мы впереди планеты всей». Термос! Утром засыпаешь сухой суп в термос, заливаешь кипятком, завинчиваешь – и всё. Вечером после спектакля бросаешь букеты цветов в ванну и в компании прим-балерин поедаешь этот настоявшийся ароматный кошмар.
Я вдруг представил, что подумают обо всём этом читатели современные, не заставшие эпохи развитого социализма. «Какие, на фиг, рубанки-утюги? Тушёнка с грудным молоком? Ты серьёзно? Почему нельзя после спектакля посидеть в тихом ресторанчике, выпить холодного белого вина, съесть чего-нибудь лёгкого: салат “Цезарь” или сибас на пару?»
Ответ простой: «А потому что…» И дальше – часа на три о том, что государь-батюшка Николай II отрёкся от престола, власть захватили большевики: Ленин – разруха, Сталин – репрессии, Хрущёв – оттепель, Брежнев – застой, жалкие зарплаты, сплошной дефицит… То, что предлагали магазины одежды, стыдно было надеть даже на пугало.
Если за границу выезжали музыканты, балет, то гонорары были огромными. Правда, шли они советскому государству, ведь артист тоже был его собственностью – получи сотую часть и скажи спасибо, что тебя взяли на гастроли. В некоторых случаях начальники-иезуиты требовали, чтобы в беседах с иностранными коллегами наши исполнители называли реальные суммы своих гонораров. Так, некоторые артисты балета, узнав, сколько они стоят на самом деле, предпочли не возвращаться.
Великая Плисецкая в своей книге «Я, Майя Плисецкая» писала: «В Америке в 1959-м я получала за спектакль 40 долларов. В дни, когда не танцевала, – ничего. Нуль. Кордебалету выдавали по 5 долларов в день. Суточные. Или «шуточные», как острили. А когда позднее я танцевала в Штатах «Даму с собачкой», то американской собачке, с которой я появлялась на ялтинском пирсе, платили 700 долларов за спектакль…»
В общем, картина такая: суточные маленькие, дополнительно поменять можно только 30 рублей плюс вырученные от продажи электробритвы деньги – вот и весь бюджет. А купить надо: детям – куртки, мамам – кофточки, папам – кепки, жёнам – сапоги, ну и себе джинсы, в конце концов. Не тратить же драгоценную валюту на еду!
Вообще-то, все эти мелочи меня беспокоили мало. Я жил насыщенной жизнью, а впереди маячила моя первая заграница. Поэтому я не придал значения, как мне тогда показалось, несущественному и довольно трогательному событию, произошедшему месяца за два до венгерского турне.
Как-то в актёрском буфете ко мне подсел писатель и драматург Семён Альтов, автор монологов и интермедий для спектакля «Мир дому твоему», который тогда репетировал Аркадий Райкин.
– Ты ведь в Будапешт на поезде едешь? – спросил Сеня.
– Ну да, как все, – говорю.
– Я тоже должен был с вами, но Аркадий Исаакович попросил полететь с ним на самолёте, чтобы подправить что-то в текстах… Понимаешь, тут такое дело: у меня сестра живёт в Венгрии, и я хотел ей немного помочь, но вот Райкин сказал, что – на самолёте, я же всё приготовил для поезда, а на самолёте нельзя…
– Сеня, не томи.
– Короче, у Володи Винокура всё схвачено на границе с Венгрией, и тебе ничего не будет.
– В смысле?
– Ну, я хочу телевизор сестре привезти маленький, чтобы она могла его там продать. По правилам это запрещено, но у Винокура друг – главный таможенник. Он уже в курсе. Не переживай.
– Да не вопрос! – говорю. – Схвачено – и хорошо. Где телевизор?
– Ух ты, здорово! – засуетился Сеня. – Тогда я жёлтый тебе, а синий Лёне Тимцунику отдам. Там, видишь ли, их два.
– Кого два?
– Да телевизора, но про Тимцуника Винокур тоже знает.
Леонид Тимцуник сейчас известный артист театра и кино, а тогда просто Лёня.
Поговорили и забыли…
Однажды вдруг вспомнил и спросил у Лёни:
– Контрабанду везёшь?
– А, телевизор? Да. И ещё две электробритвы.
– Осторожнее, не запали нас своими бритвами.
Пошутили и забыли…
Со сборами и с хлопотами было не до контрабанды. Но накануне отъезда позвонил какой-то человек и сказал, что привезёт «товар» к вагону. И привёз. Причём в прямом смысле слова – на телеге! Две огромные хозяйственные сумки, которые, даже несмотря на свои размеры, не закрывались из-за того, что наружу, весело играя в лучах заходящего солнца, торчали два телевизорных бока – синий и жёлтый. И тут впервые внутри меня что-то кольнуло.
Дело в том, что в те времена действовали очень строгие ограничения на вывоз товаров народного потребления за границу. Конечно же, правила существуют и сейчас, но, слава богу, не доходят до такого абсурда, как приказ Минвнешторга СССР «Об утверждении “Правил таможенного контроля за вещами лиц, следующих через государственную границу СССР”». Словом, нелегко давался советскому человеку выезд из страны. Я уже не говорю о партийно-комсомольском согласовании твоего права на выезд, когда милые упыри с ласково-ненавидящими глазами решали, достоин ли ты представлять их в дружественных болгариях или гэдээрах.
Как пройти таможню с раздобытым в условиях кромешного дефицита пылесосом или электролобзиком?
– Ах, я всю неделю в Париже планирую выпиливать по дереву!
Расселись мы по вагонам, рассовали чемоданы, и тут выяснилось, что баул с телевизором не влезает ни на багажную полку, ни под сиденье. Входит лишь под столик в проходе, но так, что людям с большим трудом можно разместиться рядом.
Ну и началось! Под стук колёс, под парами купленной на продажу водки, в предвкушении райской венгерской жизни – по мере приближения к государственной границе шутки коллег про нас с Лёней, Винокура и телевизоры становились всё острее и смешнее.
– Не беда, что Будапешт не увидите. Магадан тоже красивый город!
Спотыкаясь о проклятый баул в проходе:
– Зато, когда вас повезут по этапу, телевизор не будет мешать ходить.
– Куда ходить? Они же будут прикованы наручниками.
На фоне всеобщего веселья мы с Лёней становились все мрачнее и мрачнее. Как мы могли повестись на эту авантюру? Какой, на хрен, Винокур со схваченной границей? Что говорить, когда нас свинтят? В том, что свинтят, мы уже не сомневались.
Апофеоз этой драмы случился на каком-то полустанке, где мы стояли в сторонке и нервно курили, обсуждая пути отхода. К нам робко подошла женщина.
– Извините, вы из 6-го вагона? – тихо спросила она.
– Да, а в чём дело?
– Я еду в 14-м. Это вы телевизоры везёте?
– Какие, к чёрту, телевизоры? – заорали мы. – Вы в своём уме?
– У меня утюг один сверх нормы, – как ни в чём не бывало продолжила она. – Можно я его вам на время отдам, вам ведь уже всё равно?
И достаёт из-за спины коробку с утюгом.
– А это вам в качестве благодарности, – добавляет она, протягивая бутылку водки.
Долго по перрону разносились наши крики с упоминанием самой женщины, её поганого утюга, долбаного 14-го вагона, всего грёбаного поезда и в целом Министерства путей сообщения.
Плохо дело, если уже весь состав знает о нашей контрабанде. Мы с Лёней благородно решили на допросах всё валить на Винокура, дескать, он попросил отвезти телевизоры, а об Альтове молчать – он наивный, его Винокур тоже развёл.
«Не говори гоп, пока не переедешь Чоп» – так шутили об эмигрантах, покидавших родину через пропускной пункт на границе СССР с Венгрией, но и нас, контрабандистов, это касалось в полной мере.
Стоянка в Чопе – долгая в связи с погранично-таможенными формальностями, а также из-за смены колес. Может, кто-то не знает, что ширина нашей железнодорожной колеи отличается от европейской примерно на 9 сантиметров. Наша «поширше» будет. И не только потому, что Россия – широкая душа, а стало быть, и колея, а потому, что такой размер предложил Николаю I Джордж Вашингтон Уистлер, американский инженер, строивший железную дорогу в России. Более узкая колея, как и первая железная дорога, появилась в Англии в 1825 году и составляла 1435 мм. Причина была проста: подвижной состав заказывали на каретной фабрике (а что, там тоже делают колёса), и 4 фута 8,5 дюйма были сложившимся стандартном для карет. Извините за экскурс в программу «Хочу знать с Михаилом Ширвиндтом», но уж очень многого я нахватался, пока над ней работал.
Время смены наших колёс на заграничные – это время таможенников.
– Всем занять свои места! – раздался властный голос, и в вагоне появилась группа людей в погонах.
Первым делом один из них зашел в наше купе. Сурово оглядев нас всех, он спросил:
– Кто тут Ширвиндт?
«Ну и слава богу! – подумал я. – Чем быстрее, тем лучше».
– Это я.
– Так, второй кто?
– В смысле?
– Второй телевизор кто везёт? – Он начал раздражаться.
– Я не понимаю, о чем вы говорите.
– Я спра-ши-ва-ю, кто ве-зёт вто-рой те-ле-ви-зор, – по слогам произнес он.
– Какой такой второй? – начал было я, но тут в проёме появился бледный Лёня Тимцуник, который, оказывается, слушал наш диалог, стоя за дверью.
– Я везу, – обреченно сказал он.
– Вот и хорошо, – обрадовался таможенник. – Пошли!
Мы даже не поинтересовались, куда, зачем, с вещами идти или пока так. Просто уныло двинулись по проходу за человеком в погонах, провожаемые испуганными взглядами коллег по театру, уже, наверное, бывших.
Нас повели по освещённым яркими прожекторами рельсам мимо наших вагонов, часть из которых поднимали огромные домкраты, и они висели в воздухе, болтая новыми колёсами.
В окнах мелькали фуражки пограничников и таможенников, злобно лаяли собаки, а нас уводили всё дальше и дальше во тьму и в неизвестность. (Собак, вероятно, всё же не было – это я добавил для полноты картины.)
Тьма и неизвестность закончились длинным приземистым бараком (после собак хочется сказать – куда нас бесцеремонно втолкнули люди с автоматами, но нет, до этого не дошло). Нас долго вели по мрачному коридору, после чего мы оказались в тёмной пустой приёмной и сопровождающий постучал в обитую дерматином дверь.
– Войдите! – послышалось оттуда, и мы, сжавшись и внутренне, и внешне, зашли.
Это был просторный начальственный кабинет: серые стены, портрет Андропова, огромный чугунный сейф (ну всё-таки таможня) и длинный стол для заседаний. А на столе, что называется, накрытая поляна. Чего там только не было! Икра чёрная, икра красная, осетрина, сервелат, невиданная водка, коньяк (ну всё-таки таможня).
За столом сидели человек шесть в форме, а в торце, в штатском, Владимир Винокур – собственной персоной! Мы с Лёней остолбенели.
– А вот и вы! – заговорил Винокур. – Мы уже заждались! Присаживайтесь. Владимир попросил меня достойно вас встретить.
– Кто попросил? – промямлил я.
– Владимир Натанович Винокур позвонил и сказал, что вы здесь будете проезжать. Ну вот, мы, как говорится, чем богаты, тем и рады! Ах да, я не представился…
И он назвал себя. Это был начальник местной таможни Пётр Андреевич Гладков (имя вымышленное, от греха).
– Нет… вы же… одно лицо, – пробормотал потрясённый Тимцуник.
– Да, мне многие говорят, что похож, – улыбнулся начальник. – Угощайтесь!
Ну и началось! Мы пили армянский коньяк, закусывали астраханской икрой и венгерским сервелатом. Мы провозглашали тосты за вечную дружбу артистов и таможенников, травили театральные байки, хвастались знакомством с Аркадием Райкиным и дружбой с Райкиным же, но Константином. Да и вообще мы с Лёней – главные артисты и театр без нас просто прекратит своё существование. И так далее. Хлестаков позавидовал бы нашей фантазии. В какой-то момент, спохватившись, я спросил:
– А поезд наш не уйдёт?
– Пока мы сидим, никто никуда не уйдёт, – заверил начальник.
В разгар всей этой вакханалии раздался стук в дверь и на пороге появился Константин Аркадьевич Райкин, самый что ни на есть настоящий.
– Та-а-к! – произнёс Костя с каменным лицом.
Мы с Лёней оцепенели, начальник же, увидев Райкина живьём, вскочил, подбежал к нему, стал трясти руку:
– Присоединяйтесь! Мы тут с вашими друзьями отдыхаем!
Тяжёлым взглядом Костя посмотрел на «друзей» и молча вышел из кабинета.
Уже потом мы выяснили, что молва о нашем аресте довольно быстро дошла до вагона, в котором ехал Костя, и он как настоящий товарищ (да и руководитель) предпринял неимоверные усилия, чтобы выбраться из поезда туда, куда по доброй воле пассажиры попасть не могли: уговорил офицера проводить его до барака таможни, упросил охранника пустить внутрь, в кабинет. И вот он заходит и видит, и слышит… Константин Аркадьевич решил, что мы с Лёней заранее знали об этом банкете и ушли, никому ничего не сказав, а поезд стоял на границе три часа только потому, что мы с Тимцуником пьянствовали с начальником таможни.
В конце этого повествования я хочу извиниться перед Семёном Теодоровичем Альтовым за лёгкий скептицизм и недоверие, перед Владимиром Натановичем Винокуром – за недооценку его величия и всемогущества, перед Константином Аркадьевичем Райкиным – за нервотрёпку, перед женщиной из 14-го вагона – за то, что не провезли её утюг. И хочу поблагодарить Петра Андреевича Гладкова-Винокура (помните, что имя вымышленное?) за дружбу, гостеприимство и контрабандные деликатесы.
В гараже
«Пропили второй рукав и спинку»
Н.Б.: Как-то по каналу «Культура» была серия передач «Ушедшая натура» с участием Шуры. Мы сидим смотрим, вдруг – телефонный звонок. Я хватаю трубку. Звонит Наина Иосифовна Ельцина.
– Не могу сейчас, мы смотрим Шуру по телевизору, – быстро произношу я. – Перезвоню.
– Подожди, не отключайся, – просит Наина. – Я тоже смотрю. На Шуре шарф.
– Да, – говорю, – это мой шарф. Кто-то мне подарил.
– Это я! – кричит Наина. – Я тебе подарила!
А.Ш.: Всё, что на мне надето, – это от моей жены и от жён президентов. Всю жизнь я носил обноски. Сначала Андрюша Миронов сбрасывал всё вышедшее из моды, потом мне перепадало от Мишки, которому выдавали костюмы для ведения телепрограмм.
Н.Б.: Шура почти никогда ничего не покупал за границей себе. Когда Театр сатиры начал гастролировать за рубежом, я рисовала фигурку человека и разноцветными карандашами, соответствующими каждому члену семьи, писала размеры, объёмы бёдер, груди и так далее и давала палки, которые надо было вставлять в обувь (на каждой палке было написано, чья это нога).
А.Ш.: Я это подглядел у Юры Яковлева. Мы с ним были в Польше, снимались в картине «Крах» о Савинкове. Пошли в магазин, а у него из кармана торчит палка типа карандаша. Оказалось, это размер ботинка жены. Когда раньше она давала стельку и он вставлял её, та загибалась в башмаке. Тогда она стала давать палку.
Н.Б.: Вернувшись из поездки, Шура выгонял нас с Мишей из комнаты и заставлял раздеться почти догола, а сам запирался с чемоданом и раскладывал покупки. Потом звал и примерял на нас всё, начиная с нижнего белья и кончая пальто. Миша просто повизгивал от восторга. В 15 лет получить настоящие джинсы Levi’s или модный вишнёвый пиджак!
М.Ш.: Когда снимали телевизионную программу «Однокашники», одна из наших девушек вспомнила эпизод школьных лет: «Появился Миша Ширвиндт, модно одетый – в красном пиджаке и вельветовых джинсах». В элитной 45-й школе училось много детей дипломатов, на летние каникулы уезжавших к родителям за границу. А я не был мажором, но меня запомнили по тому пиджаку и вельветовым штанам в заплатках, которые отец привёз мне из Италии. Себе он тогда приобрёл элегантную замшевую куртку. Некоторое время спустя кто-то обратил внимание на маленькую кругленькую дырочку на спине. Рассмотрели её получше и обнаружили с внутренней стороны бурое пятнышко крови. Это был след от пули! Вот в каких сомнительных местах папа приобретал вещи.
Н.Б.: Однажды театр летел в Югославию. Я приготовила список необходимых вещей и, прощаясь с Шурой, добавила: «А ещё я хочу маленькое пальто из мягкой тонкой кожи». Это была шутка. Просить привезти кожаное пальто – всё равно что просить аленький цветочек. Денег было мало. Буквально в первый же день в Югославии Шура видит в витрине магазина именно такое пальто и, понимая, что это – моя мечта, на все имеющиеся деньги покупает! Две недели друзья кормили его сырками «Дружба» и копчёной колбасой из своих скудных запасов. Это пальто я очень любила.
М.Ш.: Когда папа и Миронов были в Болгарии, Андрей всё время там спрашивал, где «Кореком» – валютный магазин беспошлинной торговли. А папаша искал плащ, который по-болгарски называется шлифер. Они замучили всех. И на какой-то творческой встрече болгары повесили плакат: «Добро пожаловать, господа Шлифер и Кореком!»
Н.Б.: Старались что-то приобрести и во время поездок по Союзу. В какой-то год они собирались с театром на гастроли в Тбилиси, и кто-то сказал, что там можно недорого купить кожаный мужской пиджак местного производства. Мы с трудом насобирали денег. Они приехали в аэропорт, а Тбилиси не принимает – нелётная погода. Проходит час, другой, третий. Звонит:
– Пропиваем рукав и воротник.
Проходит ещё пара часов. Звонок:
– Пропили второй рукав и спинку.
В результате он остался без пиджака.
Потом пиджаки и куртки ему стала привозить из-за границы наша подруга – тренер по фигурному катанию Лена Чайковская. Шура любит писать в книжках, как она примеряет их там на своего мужа Толю, прибавляя на глаз три-четыре размера. Лена и меня всегда одаривает. Как-то подарила очень красивую брошку своей прабабушки. Правнучка Элла увидела её и говорит:
– Какая красивая брошка! Можно я её поношу?
– Сейчас нет, – отвечаю, – а когда я умру, всё тебе достанется.
Элла обрадовалась:
– И бусы?
Выезд из гаража
«У папы было игривое настроение»
Михаил Ширвиндт
Году эдак в 1974-м папу включили в состав туристическо-творческой делегации от Всероссийского театрального общества для поездки в США. Планировались встречи с прогрессивными деятелями капиталистических искусств, обмен опытом (икрой) и прочие ответственные мероприятия. Группу долго инструктировали, предостерегали, пугали и наконец, разбив актёров на пары, отправили за бугор.
Папа впервые в жизни взял в руки выданный мамой фотоаппарат и, побывав чуть ли не во всех городах Америки, нащёлкал около 200 кадров. Потом я дома устраивал для своих одноклассников вечера просмотра слайдов на большом экране, слово в слово повторяя папашины рассказы о путешествии, поэтому с лёгкостью воспроизвожу их сейчас.
По договорённости с принимающей стороной, учитывая высочайший уровень советской делегации, коллектив селили только в роскошных пятизвёздочных отелях. Денег же не выдавали вообще – такие значимые персоны, естественно, не нуждаются в каких-то там суточных. Так что весь шопинг происходил на свои: какие-то крохи разрешили поменять, ещё долларов 20, купленных за бешеные деньги у спекулянтов в Москве, удалось незаметно провезти под подкладкой, остальное было добыто в результате натурального обмена сувениров, водки и икры на американские монеты (может быть, меняющий – страстный нумизмат).
В пару к папе распределили милейшего Владимира Петровича Ушакова, артиста Театра сатиры и мужа Веры Кузьминичны Васильевой. Он, человек старой закалки, очень серьёзно отнёсся к инструкциям и предостережениям, поэтому трогательно оберегал папу от искусов и соблазнов. Например, после сильного урагана в Чикаго из всех урн торчали зонтики: резкий порыв ветра, зонтик выворачивается наизнанку, и наивный американец тут же его выбрасывает – сломался ведь! Папа же доставал самые ценные образцы, одним движением возвращал зонт в исходное положение и шёл дальше, к следующему трофею.
– Шура, нет! – в ужасе стонал Владимир Петрович. – Увидят – позор! Будет скандал!
– Вот хороший, – невозмутимо отвечал папаша. – Не хочешь?
– Что ты! Не надо! Умоляю!
В общем, в конце поездки, созерцая стоявшую в углу гостиничного номера вязанку прекрасных зонтов, Ушаков не выдержал:
– Шура, не мог бы ты мне дать один маленький зонтик? Мне очень нужно для подарка важному человеку.
– Не дам – либо позор, либо подарок! – отрезал папа.
И конечно же, дал.
Ещё одна история, связанная с этим персонажем, произошла в магазине женской одежды. Трепетный Владимир Петрович был день и ночь озабочен одной идеей: купить жене, Вере Васильевой, вечернее платье. Он упрашивал всех дам вокруг сходить с ним в магазин, но те под разными предлогами отказывались – у самих забот полон рот!
И вот наконец в последнем городе маршрута Ушаков схватил папу за руку и потащил его в дамский салон. Он был полон решимости и идеально подготовлен к покупке: в нагрудном кармане хранились верёвочки со всеми размерами и, главное, он выучил по-английски, что надо сказать продавщице.
– Гуд морнинг! – радостно произнёс Владимир Петрович, хотя дело было к вечеру.
Продавщица заулыбалась. Дальше Ушаков собрал все свои силы и очень внятно проговорил:
– Мне нужно ивенинг платье для Верочки.
Продавщица в ужасе заулыбалась ещё пуще и посмотрела на папу.
Он закивал:
– Да, да, так и есть!
– Ивенинг платье, – повторил Ушаков. – Для Верочки.
Продавщица беспомощно развела руками.
– Что ты ей сказал? – спросил папа.
– «Ивенинг» – по-английски «вечернее».
– Похоже, она этого не знает.
– Ну как же? Мне так записал профессор-лингвист в Москве!
В общем, через какое-то время двум советским артистам удалось на пальцах объяснить задачу, и на прилавке появилось несколько образцов вечерних нарядов. После бесконечных измерений, прикладываний и расчётов Ушаков взмолился:
– Шура, дорогой, померь, пожалуйста, вы с Верочкой вроде бы одного размера…
Видя, в каком отчаянии пребывает Володя, папа безропотно зашёл в примерочную и вышел оттуда, сияя блёстками, в обтягивающем ивенинг платье. Продавщица лишилась чувств…
Любой уважающий себя турист, зайдя в гостиничный номер, первым делом сгребает все тюбики с шампунями и гелями для душа, зубные щётки, наборы для шитья и так далее. Впрочем, это делает и не уважающий себя турист. Если сейчас такие наборы берут на всякий случай, то раньше они являли собой сокровище – прекрасный подарок гримёрше или учительнице сына. И вот ещё одна история. В той самой группе деятелей искусства присутствовала одна очень известная киноактриса (фамилию называть не стану). Каждый день при встречах друг с другом деятели обсуждали добытое честным трудом:
– Там в ящичке стола – блокнотик и два карандаша.
– А в шкафу – губочка для обуви и одноразовые тапочки.
И вот как-то именитая актриса звонит в номер моему папе и кричит:
– Шура! Ты не поверишь! Я принимала душ и локтем случайно задела какую-то плитку. И вдруг открылся потайной шкафчик! А там! Там!!! Пять комплектов шампуней и всех принадлежностей! Представляешь?!
– И что ты?
– Естественно, всё сгребла! До сих пор не могу поверить!
Эти восторги сопровождались яркими, вывезенными с родины эпитетами. Не знаю, то ли мадам переборщила с эмоциями, то ли у папы было игривое настроение, но факт остаётся фактом: позже он набрал номер обладательницы сокровищ и на ломаном русском произнёс:
– Миссис (пусть будет) Иванова?
– Да.
– Исвините, пошалуста, это есть ресепшен вас беспокоить. У нас есть один болшой просьб. Пошалуста, прекратите пиз…ть вещи из нашего шкапа!
– Что-о-о?! – завопила миссис. – Как вы смеете?! Это провокация! Да я… Я буду звонить в советское посольство!
– Не нато звонить, мы не хотим скандал, просто перестаньте пиз…ть, и фсё.