– Моя основная специальность – прикладная оптика. – Янь Дун посмотрел куда-то в пространство, за спины художников. – И я способен не только грезить наяву тут, вместе с вами, но и делать что-то полезное.

* * *

Янь Дун был настойчив, и руководитель группы «Монумент» все же отвел его в сектор восстановления океанов. Там царило совсем другое настроение. Все деловито сидели за компьютерами. Посреди зала возвышался питьевой фонтанчик, и ученые могли пить, когда хотели. Поистине королевская щедрость! Но вряд ли следовало этому удивляться – ведь именно на этих людей мир возлагал наибольшие надежды.

Янь Дуна представили начальнику сектора – впрочем, его должность именовалась «ведущий инженер», – и он без предисловий сказал:

– Я привез проект уничтожения ледяного кольца.

Раскрыв сумку, Янь Дун достал оттуда белую трубу в руку толщиной и цилиндр метровой длины. Затем подошел к окну, выходившему на солнечную сторону, высунул цилиндр за окно и встряхнул. Цилиндр развернулся наподобие зонтика с зеркальным покрытием на вогнутой стороне – точь-в-точь параболический рефлектор для солнечной печи. Трубу Янь Дун присоединил к отверстию на дне параболоида и сориентировал рефлектор так, чтобы солнечный свет сфокусировался на ее конце. Из другого ее конца вырвался тонкий луч света, падавший на пол ослепительно ярким пятном. Поскольку труба стояла не перпендикулярно полу, пятно имело форму вытянутого овала.

– Этот световод сделан из новейшего оптоволокна, – пояснил Янь Дун, – с очень малым коэффициентом затухания. Рабочая оптическая система, конечно, должна быть гораздо больше. Впрочем, в космосе параболический рефлектор даже всего двадцати метров в диаметре может создать на другом конце световода точку с температурой выше трех тысяч градусов.

Янь Дун посмотрел по сторонам. Его демонстрация отнюдь не произвела того эффекта, на который он рассчитывал. Инженеры удостоили его конструкцию лишь беглого взгляда и без единого слова вернулись к своим экранам. Лишь после того как от антистатического покрытия пола поднялась струйка дыма, один из сидевших поблизости подошел к нему и осведомился:

– Что это вы делаете? Впрочем, сомневаюсь, чтобы температура была достаточно высокая.

И он отодвинул световод назад, убрав его грань из фокуса параболического отражателя. Светящееся пятно на полу осталось, но сразу же потемнело и остыло. Янь Дун даже удивился тому, как ловко этот человек управлялся с устройством, которое только что впервые увидел.

Ведущий инженер тоже указал на световод:

– Собирайте свое оборудование и выпейте воды. Мне сказали, что вы приехали на поезде. Неужели железная дорога с Чанчунем еще работает? Вас наверняка мучает жажда.

Янь Дун горел желанием разъяснить суть своего изобретения, но ему действительно очень хотелось пить. А после услышанного пересохшее горло так перехватило, что он не смог выдавить ни звука в ответ.

– Вы молодец! Весьма толковый проект, – сказал ведущий инженер, подавая Янь Дуну стакан с водой. Тот осушил его одним глотком и растерянно посмотрел на начальника:

– Вы хотите сказать, что кто-то уже предложил такое решение?

Ведущий инженер рассмеялся.

– Похоже, что вы, за общением с инопланетянами, стали недооценивать интеллектуальные способности своих сородичей. А ведь с того самого момента, когда низкотемпературный художник запустил на орбиту первый блок, множество народу думает о том, как исправить положение. И предложили множество вариантов. Например, вместо рефлектора предлагали использовать солнечные батареи. Или не волноводы, а провода и электронагревательные элементы. Преимущество такого подхода в том, что это оборудование проще производить и транспортировать. А недостаток – меньшая, чем у световодов, эффективность. В общем, мы пять лет исследуем этот вопрос. Технология уже продумана до мелочей. И необходимое оборудование по большей части готово.

– Тогда почему же вы еще не начали действовать?

– Если применить этот метод, Земля потеряет двадцать один процент своей воды, – вмешался один из инженеров. – Либо во время движения в виде испаренного пара, либо во время входа в атмосферу в результате высокотемпературной диссоциации.

Ведущий инженер повернулся к нему:

– Вы, наверно, еще не знаете: американцы буквально только что смоделировали процесс на компьютере. Уже в ионосфере и ниже водород, выделяющийся при высокотемпературной диссоциации, сразу же вступит в реакцию с окружающим кислородом и образует воду. Мы слишком завысили расчетные потери в этом процессе. Общий их объем составит не более восемнадцати процентов. – Он повернулся к Янь Дуну: – Но ведь и это очень много.

– Я так понимаю, что у вас есть план, позволяющий вернуть из космоса всю воду?

Ведущий инженер покачал головой:

– Это можно сделать только с помощью двигателя ядерного синтеза. Но пока что мы не в состоянии добиться управляемости этого процесса.

– В таком случае почему вы еще не действуете? Ясно же, что, если и дальше тянуть, Земля останется без единой капли воды.

Собеседник кивнул:

– Да. Мы долго сомневались, но уже решили начать. Очень скоро Земля вступит в бой за собственную жизнь.

Восстановление океанов

Янь Дун остался в секторе восстановления океана ответственным за проверку качества выпускаемых световодов. Пусть эта должность была не из важнейших, он все равно радовался тому, что участвует в работе.

Проект по восстановлению океанов вступил в активную фазу через месяц после того, как Янь Дун приехал в столицу.

Всего за неделю со всех космодромов мира в космос вышли восемьсот тяжелых ракет-носителей, доставивших на орбиту пятьдесят тысяч тонн груза. Затем с североамериканского космодрома поднялись двенадцать «шаттлов», на которых находилось в общей сложности триста астронавтов. Ракеты направлялись в основном по одной и той же взлетной траектории, и поэтому их инверсионные следы над каждой пусковой площадкой сливались в один, не успевая рассеяться. С орбиты все это походило на паутинки, тянущиеся в космос со всех континентов.

Эти массовые запуски увеличили сразу на порядок космическую активность человечества, но ведь оно по-прежнему пользовалось лишь технологией двадцатого века. Зато люди поняли, что если в существующих условиях весь мир сплотится и предпримет масштабную, хоть и рискованную, акцию, то ему по силам будет все что угодно.

Янь Дун, как и почти весь мир, наблюдал в прямом телеэфире, как на ледяной блок устанавливали первую тормозную двигательную систему.

Чтобы упростить дело, для первого опыта спуска с орбиты выбрали несколько блоков, не вращавшихся вокруг своей оси. Три астронавта высадились на льдину и выгрузили оборудование: похожее на артиллерийский снаряд устройство, способное забуриться в лед, три световода, трубу-дюзу и три сложенных параболических рефлектора. Земляне впервые смогли реально осознать, насколько велики ледяные параллелепипеды, заброшенные в космос. Казалось, будто три человека вступили в хрустальный мир. При ярком свете солнца ледяное поле под их ногами казалось необъятным.

А вокруг, вблизи и вдали, висели в черном небе точно такие же хрустальные миры. Часть из них продолжала вращаться вокруг своей оси. И все эти вращающиеся и невращающиеся глыбы льда сверкали, переливались и отражали солнечный свет. Вокруг стоявших на льду астронавтов шла непрерывная головокружительная пляска светотеневых узоров. Чем дальше, тем меньше казались глыбы, образующие кольцо, но при этом они как будто сходились все ближе и ближе и в конце концов будто сливались в тонкий серебряный пояс, который изгибался и скрывался за краем Земли. А ближайшая глыба находилась всего в трех тысячах метров. Она вращалась вокруг малой оси, и у людей замирали сердца; они ощущали себя муравьями, любующимися небоскребом, который вдруг спятил и принялся выделывать кульбиты. Сила притяжения должна была довольно скоро заставить эти куски льда столкнуться. Тогда светозащитные мембраны порвались бы, льдины рассыпались, а ледяное крошево быстро испарилось бы и исчезло под лучами солнца. В кольце уже случилось два таких столкновения. И для первого опыта по спуску льда на планету выбрали один из тех блоков, которым грозило скорое разрушение.

Сначала один из астронавтов включил буровое устройство. Крошки льда полетели из-под сверла и закружились в космосе искрящимся вихревым конусом. Буровая головка прорвала невидимую светофильтрующую мембрану и начала погружаться в лед. Сбоку отверстие, уходившее в глубь льда, казалось мутно-белой полосой. Как только бур достиг предписанной глубины, установка переместилась на новое место и просверлила еще одно отверстие. Всего их было сделано четыре; они пересекались в одной точке глубоко во льду. В три отверстия астронавты вставили по световоду, а в четвертое, более широкое, проделанное по направлению орбитального движения глыбы, трубу-сопло. Затем астронавты через специальные тонкие патрубки загерметизировали быстротвердеющей пеной пустоты в скважинах, куда входили световоды. И наконец, они раскрыли параболические отражатели. Отражатели, бесспорно, являлись одним из немногочисленных новейших технических решений, использовавшихся на начальном этапе возрождения океана; большей частью, как отметил начальник сектора при первой встрече с Янь Дуном, применялась техника двадцатого века. А отражатели были чудом, созданным с помощью нанотехнологий. В сложенном виде каждый занимал всего кубический метр, ну а развернутый превращался в параболоид диаметром в пятьсот метров. Три отражателя походили на три серебряных листа лотоса, выросших на глыбе льда. Астронавты отрегулировали каждый световод так, чтобы его приемник совпадал с фокусной точкой отражателя.

Глубоко во льду, там, где встречались скважины, вспыхнул яркий свет. Казалось, будто крошечное солнце озарило внутри ледяной глыбы диковинное зрелище мифических масштабов – косяк серебристых рыб, танцующие морские водоросли, дрейфующие вместе с волнами… Все, что было заморожено за считаные секунды, сохранилось таким, каким было при жизни. Даже струйки пузырьков, вырвавшихся изо рта рыб, были четкими и отчетливыми. В ста с лишним километрах, внутри другой отвоевываемой у космоса ледяной глыбы, солнечный свет, переданный введенными вглубь световодами, обрисовал гигантскую черную тень. Это был синий кит длиной более двадцати метров! Лед, не так давно бывший земным морем, должен был вскоре вернуться к своему прежнему состоянию.

А в глубине этой глыбы сияние несколько ослабло, затуманенное паром. Когда же пар рассеялся, точка превратилась в ярко-белый шар, увеличивавшийся в размерах по мере того, как таял лед. Вскоре давление достигло заданного уровня, поток пара сорвал крышку с сопла и вырвался наружу. Не имея никаких препятствий на своем пути, пар образовывал острый конус, постепенно рассеивался и в конце концов исчезал в солнечном свете. Впрочем, часть пара попала в тень другой ледяной глыбы и сконденсировалась в ледяные кристаллы, казавшиеся роем мерцающих светлячков.

Таким образом, тормозные двигатели были установлены и запущены на первой партии из ста блоков льда. Для таких массивных объектов тяга была довольно слабой, поэтому льдинам предстояло пробыть на орбите от пятнадцати дней до месяца, прежде чем они замедлятся настолько, чтобы начать спуск в атмосферу. Как только орбитальная скорость каждой глыбы достаточно снижалась, астронавты снова высаживались на нее и извлекали световоды и отражатели. Ведь для того чтобы вернуть на Землю все двести тысяч блоков, это оборудование нужно было использовать не по одному разу, а как можно больше.

С вращающимися блоками дело обстояло куда труднее. Двигательная система должна была сначала остановить их вращение и лишь потом начинать торможение.

Ледяные метеоры

В составе группы сотрудников Кризисного комитета Янь Дун прибыл на равнину на тихоокеанском шельфе, чтобы наблюдать за падением первого роя ледяных метеоров.

То, что несколько лет назад было океанским дном, теперь представляло собой белоснежный простор, отражавший ослепительно яркий солнечный свет. Без темных очков невозможно было открыть глаза. Вроде бы это зрелище должно было заставить Янь Дуна вспомнить о снежных полях родного северо-востока, но он даже не подумал о тех местах, потому что здесь было жарко, как в аду, – около пятидесяти градусов по Цельсию. Горячий ветер поднимал соленую пыль, которая больно жалила лицо. Вдалеке виднелся танкер на сто тысяч тонн, перевозивший нефть. Гигантский корпус, накренившись, лежал на земле. Винт высотой в несколько этажей и руль полностью ушли в слой соли. Еще дальше виднелась непрерывная цепь белых гор. Этот подводный горный хребет никогда прежде не представал человеческим глазам. Янь Дун вдруг вспомнил прочитанное когда-то неизвестно чье двустишье:

Открытое море – суша для лодки,Ночь – день для любви —

и горько рассмеялся. Он вместе со всем человечеством переживший трагедию неведомого еще масштаба все же продолжал воспринимать мир как художник.

И тут раздались радостные крики. Янь Дун задрал голову и уставился туда же, куда указывали все. В серебряном кольце льда, пересекавшем небо, появилась яркая красная точка. Вот она отделилась от кольца. Вот превратилась в огненный шар. Вот за огненным шаром потянулся белый инверсионный след. Этот инверсионный след – полоска пара – становился все длиннее и гуще, все плотнее, все белее. Вскоре огненный шар раскололся на десять частей, каждая часть продолжала раскалываться, и за каждым маленьким кусочком тянулся свой длинный белый инверсионный след. Эта паутина следов заполнила половину неба, как будто там нарисовали белую рождественскую елку с маленькой яркой лампочкой на кончике каждой ветки…

За первым метеором последовали следующие. Они врывались в атмосферу с грохотом, сотрясавшим землю, как раскаты весеннего грома. Следы первых падений понемногу рассеивались, но тут же появлялись новые. Они исчертили небо сложной белой сетью. На Землю вернулось несколько триллионов тонн ее воды.

По большей части ледяные метеоры распадались и испарялись в полете, но один большой кусок льда рухнул на землю километрах в сорока от того места, где стоял Янь Дун. Грохот сотряс всю равнину. Над возвышавшимися на горизонте горами поднялось огромное грибовидное облако. Водяной пар сверкал белизной под жаркими солнечными лучами. Довольно скоро его подхватило ветром, и он превратился в первое облачко на удручающе чистом небосводе. Таких облаков становилось все больше и больше, и вот уже одно из них закрыло солнце, которое пять лет беспрепятственно обжигало землю. Вот они затянули все небо. Янь Дун ощутил лицом и легкими приятную свежесть.

Ну а облачность становилась все гуще и темнее. В тучах вспыхивали алые огоньки – может быть, молнии, а может быть, новые ледяные метеоры, летящие к Земле.

И начался дождь! Разразился такой ливень, какие нечасто случались и в Океанскую эру. Янь Дун и все остальные, до единого, как дети, с возбужденными криками носились под хлещущими струями. Они чувствовали, как дождь размягчал очерствевшие души. Но это продолжалось недолго, после всплеска радости люди поспешили укрыться в машинах и вертолетах, потому что первые дожди, вымывавшие из воздуха всю накопившуюся пыль, должны были быть просто ядовитыми.

Дождь продолжался до самых сумерек. За это время во впадинах океанской равнины появилось немало луж. Сквозь разрывы туч время от времени пробивались золотые мерцающие лучи солнца, как будто Земля наконец открыла глаза.

Янь Дун вместе со всей толпой бежал по густой соленой грязи, направляясь к ближайшей такой впадинке. Он зачерпнул в пригоршню немного воды, вернее, густой соленой жижи, и плеснул ею себе в лицо. Почувствовав, как этот рассол смешался со слезами, он прошептал:

– Океан, наш океан…

ЭПИЛОГ

Десять лет спустя

Янь Дун, закутанный в потрепанное, слишком большое для него теплое пальто, шел по льду реки Сунхуа. На плече у него висела сумка с инструментами, которые он берег пятнадцать лет, – разнообразные ножи и лопатки, молоток и ковшик для поливания. Время от времени он сильно топал по льду, чтобы убедиться, что река действительно замерзла. Вода вернулась в Сунхуа уже пять лет назад, но замерзла она впервые за это время, и лед, похоже, должен был продержаться до лета.

Из-за многолетней засухи, а также потенциальной энергии множества ледяных метеоров, преобразовавшейся в тепло при их прохождении через атмосферу, глобальный климат оставался жарче, чем до явления космического пришельца. Но на заключительном этапе восстановления океана с орбиты сбросили самые большие ледяные глыбы, которые разваливались на более крупные осколки. Большинство из них не растаяло в воздухе, а рухнуло на землю. При этом было разрушено несколько городов и поднялось много пыли, которая экранировала солнечное тепло. По всему миру быстро понижалась температура. Земля вступила в новый ледниковый период.

Янь Дун посмотрел на ночное небо. Звездный пейзаж был таким же, как в годы его детства. Ледяное кольцо исчезло. Можно было различить лишь немногочисленные небольшие ледяные глыбы, почему-то не спущенные с орбиты – их нетрудно было узнать по быстрому движению на фоне звезд. Море сновидений снова превратилось в настоящие моря. Но это великолепное произведение искусства, его жестокая красота и кошмар, вызванный его созданием, навсегда останутся в коллективной памяти человечества.

Многолетняя операция по восстановлению океана завершилась, но климат Земли теперь будет куда более суровым, чем прежде. Для восстановления экосистемы потребуется много веков. В обозримом будущем существование человечества будет чрезвычайно трудным. Трудным, но все же возможным. Большинство людей было радо и этому. Действительно, эпоха ледяного кольца заставила человечество научиться довольствоваться малым – но не только этому, но и чему-то еще более важному.

Всемирная кризисная организация намеревалась сменить название и впредь именоваться Космической организацией по поиску воды. Она уже рассматривала другой великий инженерный проект: человечество намеревалось полететь к далекому Юпитеру и еще более далекому Сатурну и привезти на Землю лед с их спутников и колец, чтобы восполнить те восемнадцать процентов, что были безвозвратно потеряны в ходе Проекта по восстановлению океана. Сначала предполагалось использовать ту же самую технологию перемещения ледяных глыб. Но, увы, в таком отдалении от Солнца его свет был слишком слаб. Тягу, необходимую для доставки фрагментов колец Сатурна, можно было получить, только используя для испарения льда энергию ядерного синтеза. Что касается воды с лун Юпитера, то для ее получения требовались еще более крупные и сложные технологии. Уже звучали предложения вытащить из глубокого гравитационного колодца Юпитера его спутник Европу, отбуксировать к Земле и сделать вторым спутником. Таким образом Земля получила бы гораздо больше воды, чем те восемнадцать процентов, и ее экосистема превратилась бы в великолепный рай. Естественно, это было делом далекого будущего. Никто из живых не надеялся увидеть это при жизни. Однако эта надежда заставляла людей, невзирая на нелегкую жизнь, чувствовать счастье, которого они никогда раньше не испытывали. Это было самое ценное, что человечество получило от эпохи ледяного кольца: возвращение на Землю Моря сновидений заставило человечество осознать свою собственную силу, научило его мечтать о том, что оно раньше не дерзало даже видеть во сне.

Янь Дун увидел впереди, на льду, группу людей и, оскальзываясь на каждом шагу, направился к ней. А они, завидев его, поспешили навстречу. Кто-то упал, но тут же поднялся и заторопился за остальными.

– Здорово, дружище! – Человек, бежавший первым, крепко обнял Янь Дуна. Тот узнал его. Это был один из судей многочисленных фестивалей и конкурсов ледовых и снежных скульптур, которые были так популярны до Эпохи кольца. Янь Дун некогда дал себе зарок никогда не разговаривать с судьями из жюри, потому что на предпоследнем фестивале они присудили главный приз молодой скульпторше, несомненно, за милое личико и прекрасную фигуру, а вовсе не за художественные достоинства произведения.

В следующее мгновение он узнал и остальных. В большинстве это были его старые знакомые, ледовые скульпторы из времен, предшествовавших Эпохе кольца. Как и все без исключения в эти дни, они были обряжены в ветхие одежды, а кое-кто даже в лохмотья. Годы и страдания выбелили волосы у них на висках. Янь Дун почувствовал себя так, будто вернулся домой после многих лет скитаний.

– Я слышал, что скоро состоится новый Фестиваль искусств льда и снега? – вопросительным тоном произнес он.

– Конечно. А для чего еще мы тут собрались бы?

– Я подумал… Времена такие тяжелые…

Янь Дун поплотнее запахнулся в свой балахон. Он оделся как можно теплее, но все равно то и дело поеживался и притопывал по льду коченеющими ногами. Остальные вели себя точно так же: ежились и приплясывали, словно нищие, выпрашивающие милостыню в морозный день.

– Да, времена тяжелые – ну и что из того? Неужели в тяжелые времена следует отказываться от искусства? – стуча зубами, выговорил пожилой скульптор.

– Да ведь искусство – единственный смысл существования человечества, – бросил кто-то.

– Да что там, у меня множество причин, одна другой важнее, – повысив голос, заявил Янь Дун.

Все расхохотались и вдруг умолкли, погрузившись в воспоминания о десяти с лишним годах по-настоящему тяжелых времен. Каждый перебирал, одну за другой, причины, побудившие его вернуться к давнему творчеству. Так или иначе, они из счастливцев, переживших ужасную катастрофу, вновь стали художниками.

Янь Дун достал из сумки бутылку гаоляновой водки. Все с удовольствием согрелись, отхлебывая по глотку и передавая бутылку соседу. Потом разожгли костер на широком берегу реки и долго грели у огня бензопилу, пока она не соизволила завестись на лютом морозе. Потом опять сошли на замерзшую реку. Пила со злобным ревом вгрызалась в лед. Белые крошки летели в стороны. И вскоре они оттащили в сторону первый блок мерцающего, как бы флуоресцирующего льда из реки Сунхуа.

Поэтическая туманность[70]

ИИ с двумя своими спутниками пересекал на яхте Южную Пасифиду. Целью этого путешествия, предпринятого во имя поэзии, был Южный полюс. Чтобы добраться туда, им потребуется несколько дней, а потом нужно будет преодолеть земную кору и увидеть Поэтическую туманность.

Нынче и небо, и море были ясными. Казалось, ради стихотворчества мироздание одело планету в стекло. Посмотрев вверх, можно было с редкой ясностью разглядеть в небе Североамериканский континент. На огромном, охватывающем весь мир куполе, если смотреть из Восточного полушария, он выглядел пятном отвалившейся штукатурки на стене.

Да, человечество теперь обитало внутри Земли. Точнее говоря, человечество обитало внутри Воздуха, потому что Земля представляла собой воздушный шар. Из планеты выскребли все содержимое, оставив лишь тоненькую – в сотню километров – корочку. Материки и океаны остались на прежних местах, только перевернулись и теперь смотрели внутрь шара. И атмосфера тоже осталась – но внутри. И океаны липли к внутренней поверхности сферы. Полая Земля продолжала вращаться, но смысл этого движения был совсем иным – оно создавало притяжение. Естественное притяжение тоненькой скорлупки – земной коры – было очень слабым, почти неощутимым, поэтому «гравитацию» на Земле приходилось создавать центробежной силой, возникающей при вращении. Но эта «гравитация», естественно, действовала очень неравномерно. Сильнее всего она ощущалась на экваторе, где была в полтора раза сильнее прежней, земной. По мере увеличения широты притяжение постепенно уменьшалось, а на полюсах была невесомость. На той широте, где сейчас находилась яхта, притяжение составляло 1 g по прежней шкале, но И И так и не смог вызвать в себе ощущения, будто стоит на старой твердой Земле.

В центре полой Земли висело крошечное Солнце, создававшее в мире день и ночь. Яркость его свечения плавно изменялась по двадцатичетырехчасовому циклу от наивысшей яркости до полной темноты. В определенные ночи на поверхность изливался даже холодный лунный свет. Но он исходил из одной точки, и увидеть круглую полную луну было невозможно.

Из троих пассажиров яхты двое вообще-то людьми не были. Один, с говорящим именем Большезуб, был динозавром. При каждом движении его десятиметрового тела яхта опасно раскачивалась, вызывая раздражение у того, кто декламировал стихи, стоя на носу, – высокого тощего человека, облаченного в архаичный просторный халат по моде эпохи Тан. Ветер развевал его длинные снежно-белые волосы и бакенбарды. Он походил на висящий между морем и небом иероглиф, начертанный самым высокопарным из стилей китайской каллиграфии.

Это был создатель нового мира, великий поэт Ли Бай.

Дар

Вся история началась десять лет назад, когда Пожирающая империя завершила разграбление Солнечной системы, продолжавшееся два века. Динозавры, впервые покинувшие Землю в незапамятном прошлом, погрузились на мир-кольцо диаметром пятьдесят тысяч километров и отправились в сторону созвездия Лебедя. Пожирающая империя также взяла с собой 1,2 миллиарда человек, чтобы разводить их в качестве пищевого скота. Однако, достигнув орбиты Сатурна, мир-кольцо вдруг начал сбавлять скорость, а затем, хоть это и казалось совершенно невероятным, повернул обратно, во внутреннюю часть Солнечной системы.

Через неделю по времени мира-кольца после того, как Пожирающая империя легла на возвратный курс, эмиссар Большезуб вылетел с кольца на своем космическом корабле, похожем на старинный дровяной кипятильник, и привез в кармане человека по имени И И.

– Ты будешь подарком! – сообщил Большезуб, глядя в черную бездну, разворачивавшуюся за иллюминатором. От его ухающего голоса у И И дребезжали все кости.

– Кому? – заорал И И из кармана, запрокинув голову. В прорезь он видел только нижнюю челюсть динозавра, похожую на здоровенную скалу, торчащую над краем обрыва.

– Тебя преподнесут богу! Бог прибыл в Солнечную систему. Поэтому и империя вернулась.

– Настоящему богу?

– Их раса владеет невообразимыми технологиями. Они преображаются в сгустки чистой энергии и могут в мгновение ока переноситься с одного конца Млечного Пути на другой. Так что они самые настоящие боги, и с этим не поспоришь. Если нам удастся приобщиться к сотням их сверхпродвинутых технологий, Пожирающей империи гарантировано блестящее будущее. Мы уже на финальном этапе этой наиважнейшей миссии. Тебе следует понравиться богу!

– Но почему вы выбрали меня? У меня же низкосортное мясо, – сказал И И. Ему было хорошо за тридцать. В Пожирающей империи ценили нежное, белое, молодое мясо, а он был старым и невкусным.

– Бог не ест букашек, а только собирает их. А я слышал от скотоводов, что ты очень необычный. Наверное, у тебя много учеников, да?

– Я поэт. И до последнего времени преподавал классическую литературу людям в загонах. – И И с трудом выговорил слова «поэт» и «литература» – в языке пожирателей они относились к числу самых редко используемых.

– Дурацкое, никчемное времяпрепровождение. Скотоводы закрывают глаза на эти занятия только потому, что какой-то странный духовный эффект от них улучшает вкус мяса… Как я заметил, ты очень высокого мнения о себе и мало замечаешь остальных. Интересно было бы узнать, откуда у пищевого скота берутся такие повадки.

– Все поэты такие! – И И выпрямился в кармане во весь рост и, хоть и знал, что Большезуб не смотрит на него, гордо вскинул голову.

– Твои предки участвовали в Войне в защиту Земли?

И И мотнул головой:

– Мои предки в ту эпоху тоже были поэтами.

– Самая бесполезная порода букашек. Насколько я знаю, она всегда была редкой на Земле.

– Они жили в мире самого сокровенного самоуглубления, куда не доходили перемены, происходящие во внешнем мире.

– Бесстыдство… О, мы уже почти приехали.

Услышав это, И И все же высунул голову из кармана. В широкий иллюминатор прямо по курсу были видны два сверкающих белых объекта, плавающих в космосе, – квадрат и сфера. Когда космический корабль поравнялся с квадратом, тот на мгновение пропал из виду. В этом, впрочем, не было ничего удивительного, поскольку квадрат практически не обладал толщиной. Теперь перед кораблем маячила идеальная сфера. И она, и квадрат сияли ровным, мягким белым светом, так хорошо распределенным, что невозможно было выделить ни единой неровности, ни единого заметного места. Они выглядели так, будто их извлекли из компьютерной базы данных, – два подчеркнуто лаконичных выражения совершенно абстрактных концепций в беспорядочной Вселенной.

– И где же бог? – спросил И И.

– Эти два геометрических объекта, конечно. Боги любят простоту и порядок.

Когда они приблизились вплотную, И И увидел, что квадрат величиной примерно с футбольное поле. Космический корабль опустился дюзами вниз, но пламя не оставило на поверхности никакого следа, как будто ракета была всего лишь иллюзией. И все же И И ощутил притяжение объекта, и сотрясение, с которым космический корабль соприкоснулся с его поверхностью, было вполне реальным.

Большезуб явно уже бывал здесь; он без колебаний вышел наружу. У И И сердце зашлось, когда он увидел, что динозавр решительно повернул рукоятки по обе стороны выходного люка, даже не закрыв воздушный шлюз, но против его ожидания воздух не вырвался в космос с яростным ревом. Когда Большезуб покинул корабль, И И ощутил, как в карман, где он сидел, хлынул свежий воздух, и, высунувшись, почувствовал лицом прикосновение ласкового прохладного ветерка. Это была какая-то сверхпередовая технология, не доступная ни людям, ни динозаврам. Ее применение – вот так, между делом, – ошеломило И И и вошло ему в сердце, пожалуй, даже сильнее, чем когда-то человечество поразило первое столкновение с пожирателями. Он посмотрел вверх. Сфера плавала точно над головой на фоне сияющего Млечного Пути.

– Каким подарочком ты хочешь порадовать меня на сей раз, эмиссар? – спросил бог на языке пожирателей. Его негромкий голос как будто доносился невесть откуда, из бездны дальнего космоса. Тогда И И впервые узнал, что грубая речь динозавров может звучать приятно для слуха.

Большезуб запустил коготь в карман, подцепил И И и поставил его на пол. И И ощущал ногами эластичную поверхность.

– Уважаемый бог, – сказал Большезуб. – Я слышал, что вы коллекционируете мелкие организмы из различных звездных систем, и поэтому привез вам эту забавную мелочь – человека с Земли.

– Меня интересуют только безукоризненные организмы. Зачем же ты привез мне это мерзкое насекомое? – сказал бог. Сфера и плоскость дважды мигнули; возможно, это было выражением неудовольствия.

– Вы знаете об этой расе? – в изумлении вскинул голову Большезуб.

– Не сказать чтобы много, но кое-что слышал о ней от различных путешественников, побывавших в этом рукаве галактики. Как ни коротка эволюция этих организмов, но на них успели немало насмотреться, и у всех вызывали отвращение вульгарность их мыслей, низость их поступков, беспорядочность и гадостность их истории. Ни один из посетителей не пожелал снизойти до контакта с ними; скорее уж думали, не уничтожить ли их планету. Выброси это поскорее.

Снова подхватив И И, Большезуб закрутил массивной головой в поисках места, куда бы выбросить его.

– Дезинтегратор сзади тебя, – подсказал бог. Большезуб обернулся и увидел, что за его спиной в идеальной плоскости открылось небольшое круглое отверстие. Внутри мерцал бледно-голубой свет.

– Вы слишком низкого мнения о нас! Человечество создало замечательную цивилизацию! – изо всех сил заорал И И на языке пожирателей.

Сфера и плоскость снова дважды мигнули. Бог издал два холодных смешка.

– Цивилизацию? Эмиссар, объясни этому насекомому, что такое цивилизация.

Большезуб поднял И И на уровень своих глаз; человек отчетливо слышал, как что-то басовито похрустывало, когда глазные яблоки гиганта двигались в орбитах.

– Козявка, в этой Вселенной общепринятая единица измерения уровня цивилизации – это количество измерений, которые ей доступны. Чтобы вообще считаться цивилизацией, нужно уметь пользоваться хотя бы шестью. Наш глубокоуважаемый бог владеет одиннадцатью. Пожирающая империя в лабораторных экспериментах прикоснулась к четвертому измерению, и нас пока что считают лишь примитивным, нецивилизованным племенем Млечного Пути. Ну а вы в глазах бога ничуть не лучше мхов и лишайников.

– Выброси эту гадость! – нетерпеливо потребовал бог.

Завершив презрительную тираду, Большезуб направился к разверзнутой пасти дезинтегратора. И И отчаянно дергался. Из его одежд вывалились и разлетелись бесчисленные листочки исписанной белой бумаги. Из сферы вырвался тонкий, как игла, луч света и уперся в один из листков, который тут же неподвижно застыл в воздухе. А луч стремительно пробежал несколько раз по его поверхности.

– Эй, подожди! Что это такое?

Большезуб остановился, небрежно держа подцепленного одним когтем за шиворот И И прямо над жерлом дезинтергатора, и повернулся к сфере.

– До… домашние задания моих учеников! – с трудом выговорил И И, болтаясь в гигантской лапище динозавра.

– Эти угловатые символы очень интересны, и матрицы, которые они образуют, также весьма занимательны, – сказал бог. Тот же луч стремительно просканировал остальные листочки, которые к тому времени успели упасть на пол.

– Это знаки ки… китайской письменности. Тут записаны классические китайские стихи.

– Стихи?! – воскликнул бог и погасил свой исследовательский лучик. – Эмиссар, думаю, ты понимаешь язык этих насекомых?

– Конечно, глубокоуважаемый бог. До того как Пожирающая империя съела Землю, мы довольно долго прожили в их мире. – Большезуб поставил И И на пол рядом с дезинтегратором, наклонился, поднял один из листочков, поднес его к глазам и стал вглядываться, с трудом разбирая мелкие значки. – Это можно перевести примерно так…

– Прекратите! Вы извратите и содержание, и форму! – закричал И И. Он даже руками замахал, стараясь прервать динозавра.

– Это почему же? – спросил явно заинтересовавшийся бог.

– Потому что этот вид искусства можно воплотить только на классическом китайском языке. Даже при переводе их на другие человеческие языки стихи настолько меняются, что теряют бо́ льшую часть своего смысла и красоты.

– Эмиссар, у тебя ведь имеется этот язык в компьютерной базе данных? Пришли мне релевантную информацию, а заодно и все имеющиеся у тебя сведения об истории Земли. Воспользуйся тем же самым каналом связи, который мы наладили при прошлой встрече.

Большезуб рысью побежал в корабль и кинулся к компьютеру, приговаривая:

– Классического китайского языка у нас тут нет, но ничего, сейчас загрузим из сети империи. Задержечка будет, задержечка…

Через открытый люк И И видел, как в глазищах динозавра отражался неровно мерцающий свет экрана.

К тому времени, когда Большезуб вылез из корабля, бог уже начал декламировать с безупречным современным китайским произношением записанное на листочке стихотворение:

– Бай жи и шань цзинь,Хуан хэ жу хай лю,Юй цюн цянь ли му,Гэн шан и цэн лоу.

– Как быстро вы учитесь! – воскликнул И И.

Бог промолчал, как будто ничего не слышал.

Большезуб взялся за перевод:

– Здесь рассказывается о том, что звезда скрылась за горами, возвышающимися над поверхностью движущейся по орбите планеты. Поток жидкости под названием Желтая река течет по направлению к океану. Ах да, и река, и океан заполнены химическим соединением, состоящим из одного атома кислорода и двух атомов водорода. И если кто-то захочет увидеть дальше, ему придется подняться на верхнюю поверхность искусственного сооружения.

Бог снова промолчал.

– Глубокоуважаемый бог, вы не так давно соизволили посетить Пожирающую империю. Пейзаж там почти идентичен пейзажу того мира, который описала козявка, сочинившая это стихотворение, – горы, реки и моря, так что…

– Так что, о чем рассказывается в стихотворении, я понял, – перебил его бог. Сфера внезапно переместилась и оказалась точно над головой Большезуба. И И подумал, что это больше всего похоже, будто динозавра рассматривает гигантский глаз без зрачка. – Но не почувствовал ли ты кое-что еще?

Большезуб недоуменно покачал головой.

– Там есть нечто, так сказать, скрытое за прямым содержанием этого простого элегантного набора угловатых символов.

Большезуб, похоже, еще сильнее растерялся, и бог продекламировал еще одно классическое стихотворение:

– Цянь бу цзянь гу жэнь,Хоу бу цзянь лай чжэ,Нянь тянь ди чжи ю ю,Ду цан жань эр ти ся.

Большезуб кинулся переводить:

– А здесь говорится, что, когда смотришь перед собой, не видишь тех козявок, живших на планете в далеком прошлом. А оглянувшись назад, не видишь козявок, которые только будут когда-нибудь жить на планете. Тогда ты понимаешь, что время и пространство безмерно велики и остается только плакать.

Бог задумался.

– «Плакать» – совершать единственный физиологический процесс, который служит у козявок для выражения печали. При этом их органы зрения…

– Ты все еще ничего не чувствуешь? – перебил его бог. Сфера опустилась еще ниже и уже почти касалась вытянутой морды Большезуба.

Динозавр решительно мотнул головой:

– Глубокоуважаемый бог, я не думаю, что тут может быть что-то спрятано. Всего лишь простенький пустой стишок.

Бог прочитал еще несколько стихотворений подряд. Все они были короткими и простыми, но все же содержали в себе какую-то духовную составляющую, которая далеко выходила за пределы того, что излагали слова. Он продекламировал «Плыву в Цзянлин», «Размышления тихой ночью» и «Пожелание доброго пути Мэн Хаожаню возле Башни Желтого журавля» Ли Бая, «Снег над рекой» Лю Цзунъюаня, «Башни Желтого журавля» Цуй Хао, «Весенний рассвет» Мэн Хаожаня и многое другое.

– У Империи пожирателей имеется множество исторических эпических поэм длиной в миллионы строк. Мы с радостью преподнесем их вам, глубокоуважаемый бог! По сравнению с ними стишки этих козявок так же примитивны и жалки, как и их технологии…

Сфера неожиданно покинула свое положение над мордой Большезуба и совершила какой-то легкомысленный вираж.

– Эмиссар, я знаю, что твой народ больше всего на свете желает узнать: «Пожирающая империя существует уже восемь миллионов лет. Почему же ее технология замерла на уровне атомного века?» Так вот, теперь я знаю ответ на этот вопрос.

Большезуб уставился на сферу горящими глазами.

– Глубокоуважаемый бог, этот ответ имеет для нас жизненно важное значение! Позвольте…

– Глубокоуважаемый бог! – крикнул И И, высоко подняв руку. – У меня тоже есть вопрос. Позвольте и мне сказать!

Большезуб сверкнул на него глазами так, что стало ясно: ему больше всего на свете хочется одним глотком покончить с наглой козявкой. Но бог сказал:

– Я все так же презираю земных насекомых, но несколько наборов ваших символов заслужили для тебя это право.

– У всех ли рас Вселенной существует искусство?

Висевшая впереди и сверху сфера вдруг мелко, но редко завибрировала, как будто кивая.

– Да. По правде говоря, я как раз занимаюсь исследованием и коллекционированием искусств в межгалактических масштабах. В своих путешествиях я встречал у многочисленных цивилизаций самые разные искусства. Большинство из них воплощается в громоздких, тяжеловесных малопонятных конструкциях. Но чтобы вот так, используя минимум символов, собранных в маленький и хитроумно построенный набор, охватить такие богатые сенсорные слои и тонкий смысл, все время действуя в соответствии с буквально садистически строгими формальными правилами и схемами рифмовки… Надо сказать, что такого я еще не видел… Эмиссар, можешь теперь выбросить насекомое.

Большезуб снова подцепил И И когтями.

– Вы, как всегда, правы, глубокоуважаемый бог, его надо выбросить. В центральной сети Пожирающей империи хранится весьма обширный свод информации о человеческой цивилизации. Все эти ресурсы теперь скопированы в вашу память. Ну а эта козявка все равно вряд ли знает что-нибудь, кроме нескольких стишков. – Эту фразу он произнес, направляясь вместе с И И к дезинтегратору.

– И бумагу тоже выброси, – приказал бог. Большезуб поспешно вернулся и принялся свободной лапой поднимать с пола листочки. Тут И И, стиснутый несокрушимыми когтями, снова заорал:

– О бог, сохрани эти листы с древними стихами человечества как экспонат! Ты ведь нашел непревзойденное искусство и сможешь распространить его во Вселенной!

– Погоди! – снова остановил бог Большезуба. И И повис прямо над жерлом дезинтегратора, ощущая жар, испускаемый голубым пламенем. Сфера в очередной раз проплыла в воздухе и остановилась в нескольких сантиметрах перед его лбом. И И подумал, что громадный глаз без зрачка впервые рассматривает его, как немного раньше – Большезуба, и ощутил давление этого взгляда.

– Непревзойденное? – расхохотался Большезуб. – Неужели ты, жалкое существо, даже сейчас, перед лицом могущественного бога, можешь верить в те глупости, о которых болтаешь? Это же смешно! Что осталось от вашего так называемого человечества? Ничего у вас на Земле не осталось! Даже то, что вы называли наукой, почти забыто. Однажды за обедом я спросил человечка, которого собирался съесть, из чего были сделаны атомные бомбы, которые людишки использовали, пытаясь обороняться от нас. И он ответил: они были сделаны из атомов!

– Ха-ха-ха!.. – Бог расхохотался почти одновременно с Большезубом; сфера завибрировала так энергично, что растянулась в эллипсоид. – Определенно, это самый точный из возможных ответов. Ха-ха-ха…

– Глубокоуважаемый бог, от этих грязных козявок не осталось ничего, кроме нескольких крошечных стишков! Ха-ха-ха…

– Но их невозможно превзойти! – провозгласил И И, выпятив грудь, насколько позволяли державшие его когти.

Колебания сферы прекратились, и она произнесла чуть ли не интимным шепотом:

– Технология способна превзойти все что угодно.

– Они не имеют никакого отношения к технологии. Это квинтэссенция духовного бытия людей. Их невозможно превзойти!

– Ты так говоришь, букашка, только потому, что никогда не видел истинной мощи технологии. Жалкая мелкая букашка. Ты ничего не видел. – Бог говорил чуть ли не ласковым тоном, как любящий отец мог бы вразумлять малолетнего сына, но И И содрогнулся от пронзившего все его тело леденящего холода. – Взгляни на Солнце, – велел бог.

И И повиновался. Они находились в вакууме между орбитами Земли и Марса. Ослепительное сияние Солнца заставило его сильно прищуриться.

– Какой твой любимый цвет? – спросил бог.

– Зеленый.

Едва успел он произнести это слово, как Солнце сделалось зеленым. Оттенок завораживал; Солнце напоминало кошачий глаз, парящий в пустоте космоса. Под его пристальным взглядом вся Вселенная выглядела странной и зловещей.

Большезуб содрогнулся, непроизвольно разжал когти и выронил И И на пол. Когда и к человеку, и к динозавру вернулась способность здраво соображать, они обратили внимание на еще более невообразимый факт: свету, чтобы дойти от Солнца сюда, потребовалось бы более десяти минут, и все же изменение произошло мгновенно.

Через полминуты Солнце вернулось в свое прежнее состояние, и от него снова пошел бриллиантово-белый свет.

– Видишь? Вот что такое технология. Это сила, позволившая моей расе превратиться из моллюсков, копошащихся в океанском иле, в богов. Технология же сама по себе – истинный Бог. И мы все преданно поклоняемся ему.

И И поморгал полуослепшими глазами.

– Но этот бог не в состоянии превзойти вершины искусства. У нас тоже имеются боги, они живут в нашем сознании. Мы поклоняемся им, но не допускаем мысли, будто они способны написать такие стихи, как у Ли Бая или Ду Фу.

Бог холодно рассмеялся.

– Просто невыносимо упрямое насекомое, – сказал он И И. – От этого ты делаешься еще противнее. Но я, пожалуй, просто чтобы убить время, быстренько превзойду твое искусство расстановки значков.

И И тоже рассмеялся.

– Это невозможно. Прежде всего, вы не человек и поэтому не способны испытывать те чувства, которые знакомы человеческой душе. Для вас человеческое искусство – всего лишь цветок, выросший на каменной глыбе. И одолеть это препятствие вам не поможет никакая технология.

– Технологии так же просто преодолеть это препятствие, как тебе – щелкнуть пальцами. Дай мне твою ДНК.

И И растерялся.

– Дай богу один волос со своей головы! – рявкнул на него Большезуб. И И поспешно вскинул руку и вырвал волос, который невидимая сила тут же выхватила у него из пальцев и втянула в сферу. Через несколько секунд волосок выпал оттуда и плавно опустился на пол. Судя по всему, бог взял всего лишь микроскопический кусочек вещества из оболочки корня.

Затем сфера вспыхнула мягким белым светом и постепенно просветлела. Ее заполняла прозрачная жидкость, в которой пробегали цепочки пузырьков. Затем И И разглядел в середине комочек размером с куриное яйцо, окрашивающий бледно-красным проходивший сквозь него солнечный свет, будто сам светился изнутри. Этот комочек рос прямо на глазах. И И понял, что это свернувшийся колечком эмбрион с плотно зажмуренными выпирающими глазами и перекрещенной красными кровеносными сосудами огромной по сравнению с тельцем головой. И этот эмбрион стремительно рос. В конце концов крохотное тельце развернулось и принялось плавать по-лягушачьи внутри сферы. Жидкость постепенно мутнела, так что проходящий сквозь нее солнечный свет обрисовывал лишь нечеткий силуэт, который продолжал увеличиваться и в конце концов сделался плавающим человеком. Тогда сфера вновь сделалась непрозрачной, и из нее на пол выпал голый мужчина.

Клон И И неуверенно поднялся на подкашивающиеся ноги; его мокрая кожа блестела в солнечном свете. Он был длинноволос и длиннобород, однако на вид ему было самое большее немного за сорок. Он был похож на И И только худобой.

Клон застыл в неудобной позе, глядя куда-то вдаль, будто вовсе не замечал Вселенной, в которой только что появился. Сфера над его головой стала меркнуть и, перестав светиться, вдруг бесследно исчезла. Но почти сразу же И И заметил, как начало светиться что-то другое, и понял, что это глаза клона. Если в первые секунды взгляд «новорожденного» был откровенно туп, то теперь он наполнился поистине божественной мудростью. Тут И И откуда-то стало ясно, что бог наверняка должен был скопировать в клонированное тело всю его память.

– Холод… значит, это и есть холод? – По белой платформе пронесся ветерок. Клон дрожал, обхватив руками костлявые плечи, но говорил он с неподдельными интересом и удивлением. – Это холод! Это боль, безукоризненная, безупречная боль, ощущение, которое я искал среди звезд, пронизывающее, словно десятимерная струна, протянутая сквозь время и пространство, прозрачное, как алмаз чистой энергии в сердце звезды, ах… – Он распростер тощие руки и вскинул голову к Млечному Пути. – Цянь бу цзянь гу жэнь, хоу бу цзянь лай чжэ, нянь юй чжоу чжи… – Тут его так затрясло, что зубы застучали, и он перестал комментировать в стихах свое рождение и побежал к дезинтегратору греться.

Все так же дрожа, клон сунул руки прямо в люк, туда, где играло голубое пламя, и сказал, повернувшись к И И:

– Вообще-то, я всегда поступаю именно так. Изучая и коллекционируя искусство какой-нибудь цивилизации, я всегда загружаю свое сознание в организм какого-нибудь из ее представителей, обеспечивая тем самым полное понимание искусства.

Пламя внутри дезинтегратора внезапно стало намного ярче. И пол вокруг люка тоже залил разноцветный свет, так что И И показалось, что вся плоскость – это лист матового стекла, плавающий в море огня.

– Дезинтегратор превратился в синтезатор, – шепнул Большезуб, немного наклонившись к И И. – Бог осуществляет преобразование энергии в вещество. – Увидев, что И И не понял сказанного, он раздраженно добавил: – Идиот! Он делает всякие вещи прямо из энергии; такое только богу под силу!

Внезапно из синтезатора вылетела какая-то белая масса, на мгновение зависла в воздухе и начала разворачиваться на лету. Это была одежда. Клон поймал ее, не дав опуститься на пол, и быстро оделся. И И увидел, что это свободный белый шелковый, с лаконичной отделкой из широкой черной полосы по краям халат в стиле эпохи Тан. И, невзирая на то что несколько минут назад клон выглядел просто жалко, сейчас, в халате, он стал подобен небесному мудрецу. И И, хоть и видел все своими глазами, никак не мог поверить, что это роскошное одеяние сделано всего-навсего из голубого пламени.

А синтезатор уже выдал другой предмет. Что-то черное вылетело из люка и громыхнуло по полу, как камень. И И метнулся туда и поднял предмет. Ладно, зрение могло и обмануть, но осязание не ошибалось – он держал в руке тяжелую каменную тушечницу, которая к тому же была холодна как лед. Рядом с ним на пол брякнулось что-то еще; И И поднял небольшой черный брикетик. Тут уж никаких сомнений быть не могло – это тушь! Далее последовали несколько кисточек, футляр для них, лист снежно-белой тутовой бумаги (бумага из огня!) и несколько декоративных, старинных на вид статуэток. Последний предмет оказался самым большим – старомодный письменный стол! И И с помощью Большезуба торопливо поставил его на ножки и разместил на столешнице все созданное раньше.

– Энергии, которая потребовалась на создание всего этого, хватило бы, чтоб обратить в пыль целую планету, – шепнул Большезуб немного дрожащим голосом.

Клон подошел к столу, удовлетворенно кивнул, увидев, как на нем все расположено. Погладил одной рукой только что просохшую бороду.

– Я – Ли Бай.

И И внимательно осмотрел клона.

– Вы имеете в виду, что хотите стать Ли Баем, или действительно считаете, что вы – это он?

– Я Ли Бай, без всяких оговорок. Ли Бай, который превзойдет Ли Бая!

И И рассмеялся и покачал головой.

– Ты все еще сомневаешься во мне?

И И кивнул.

– Охотно признаю, что ваша технология намного превосходит все, что я способен постичь. Она укладывается разве что в человеческие представления о магии и божественных деяниях. Вы поразили меня даже в области искусства и поэзии. Несмотря на непомерный культурный, пространственный и временной разрыв, вам удалось ощутить потаенные нюансы классической китайской поэзии… Но понять Ли Бая – это одно, а превзойти его – совсем другое. Я остаюсь при своем убеждении, что вы имеете дело с непревзойденным произведением искусства.

На лице клона – Ли Бая – мелькнула и тут же пропала непонятная усмешка. Он ткнул пальцем в сторону стола, рявкнул: «Разотри тушь!», отвернулся и направился к краю плоскости. Остановившись на самом краю, он уставился на Млечный Путь и погрузился в раздумья, неторопливо поглаживая бакенбарды.

И И взял стоявший на столе исинский глиняный кувшин, капнул воды в углубление тушечницы и принялся тереть край бруска туши о камень. Ему никогда в жизни не доводилось этим заниматься, и он неловко скреб тушь о камень, стачивая уголки. Глядя, как густеет и темнеет жидкость, И И думал о том, что сейчас находится на расстоянии полутора астрономических единиц от Солнца, на бесконечно тонкой плоскости, в бескрайнем космическом пространстве. (И даже в то время, когда эта плоскость создавала вполне материальные вещи из чистой энергии, удаленный зритель воспринял бы ее как не имеющую объемного измерения.) Это была парящая в пустоте Вселенной сцена, на которой динозавр, человек, выращенный этими самыми динозаврами как домашний скот, который они пожирали заживо, и технологический бог в старинной одежде, намеревающийся превзойти Ли Бая, импровизировали затейливую театральную пьесу. И И покачал головой и почти незаметно рассмеялся.

Решив, что тушь готова, И И выпрямился и остановился рядом с Большезубом. К тому времени ветерок на плоскости совсем утих. Ровно светили Солнце и Млечный Путь; казалось, что Вселенная замерла в предвкушении.

Ли Бай неподвижно стоял на краю плоскости. Воздух над нею практически не рассеивал свет, и фигура не имела полутонов. Если бы не движения руки, продолжавшей неторопливо оглаживать бакенбарды и бороду, ее можно было бы принять за каменное изваяние.

И И и Большезуб терпеливо ждали. Безмолвно текло время. Тушь на лежавшей на столе кисти начала подсыхать. Солнце плавно перемещалось по небу; от стола и космического корабля тянулись длинные тени, а расстеленный на столе белый лист бумаги казался частью плоскости.

В конце концов Ли Бай повернулся и медленно направился к столу. И И поспешно вновь смочил кисть тушью и обеими руками поднес ее поэту, но Ли Бай жестом отстранил его и снова застыл, глядя на лежавший на столе белый лист бумаги. В его взгляде появилось какое-то новое выражение.

И И с тайным злорадством понял, что это растерянность и тревога.

– Мне нужно еще кое-что. Это… хрупкие предметы. Приготовьтесь поймать их. – Ли Бай указал на синтезатор. Приугасшее в нем пламя вновь взметнулось. Едва успели человек и динозавр кинуться к раскрытому люку, как язык пламени выкинул оттуда что-то круглое. Большезуб ловко поймал предмет на лету. Оказалось, что это большой глиняный кувшин. Следом из голубого пламени вылетели три чаши внушительных размеров. Две И И сумел подхватить, но третья упала и разбилась. Большезуб отнес кувшин на стол, аккуратно вынул из горлышка пробку – и оттуда хлынул сильный приятный запах. Большезуб и И И недоуменно переглянулись.

– В базе данных Пожирающей империи оказалось не так уж много документов о виноделии у людей в ту пору, когда они жили на Земле, так что не уверен, что сделал то, что нужно, – сообщил Ли Бай и жестом указал И И: «Попробуй!»

Тот взял чашу, налил туда немного из кувшина и отхлебнул. Через горло в желудок сразу хлынуло резкое тепло. Он кивнул:

– Это вино. Правда, более крепкое, чем то, что пьем мы для улучшения вкуса мяса.

Ли Бай указал на вторую чашу: «Налей!» – и, дождавшись, пока Большезуб наполнит ее до краев, поднял и опорожнил одним глотком. После этого он отвернулся и снова направился к краю площадки, немного покачиваясь на ходу. Снова он остановился на краю и снова уставился на звезды, только на сей раз ритмично раскачиваясь всем телом, словно для него звучала какая-то не слышная больше никому мелодия. Но простоял он так недолго и вскоре вернулся к столу, спотыкаясь на каждом шагу. И И предупредительно подал ему кисть, но он отшвырнул ее в сторону.

– Налей! – потребовал Ли Бай, указав взглядом на пустую чашу…

Через час Большезуб бережно поднял Ли Бая когтистыми лапами и уложил на расчищенный стол, но тот сразу же повернулся и скатился на пол, бормоча при этом что-то на языке, непонятном ни динозавру, ни человеку. Его уже несколько раз вырвало разноцветной массой (хотя никто из двоих присутствовавших при этом не мог сообразить, когда же он успел поесть), при этом он испачкал свой роскошный халат. Через пятна рвоты просвечивал белый свет пола, и получалось нечто вроде абстрактной картины. Губы Ли Бая были черны от туши: осилив четвертую чашу, он все же попытался что-то начертать на бумаге, но в результате просто стучал по столу кисточкой с комком засохшей туши на конце, а потом сунул этот самый комок в рот и попытался размягчить его, как ребенок на первом уроке каллиграфии.

– Глубокоуважаемый бог… – несмело позвал его Большезуб.

– Вьяаакаааа… кьяаваааа, – заплетающимся языком отозвался Ли Бай.

Большезуб выпрямился, покачал головой, вздохнул и сказал И И:

– Пойдем отсюда.

Мы пойдем другим путем

Ферма, на которой жил И И, располагалась на экваторе Пожирающей империи. Пока планета находилась во внутренней части Солнечной системы, здесь была красивая, с пышной растительностью, степь между двумя реками. Когда же Пожиратели достигли орбиты Юпитера, началась суровая зима, степь скрылась под снегом, реки замерзли. Людей, которых разводили на этой ферме, переселили в подземный город. Но вскоре после того, как пришел вызов от бога и империя легла на возвратный курс, Солнце вновь стало пригревать и началась весна. Лед на реках быстро растаял, и степь снова зазеленела.

В хорошую погоду И И в одиночестве жил в несуразном шалаше, который собственноручно построил на берегу реки, возделывал понемногу землю и радовался жизни. Обычному человеку такого ни за что не разрешили бы, но поскольку было признано, что его просветительские лекции по классической литературе благотворно влияют на вкус человеческого мяса, скотовод не препятствовал этому.

Прошло два месяца после того, как И И познакомился с Ли Баем. Приближался час заката, солнце уже коснулось идеально ровной линии горизонта планеты Пожирающей империи, где сходились две реки, в которых пылало отражение заходящего солнца. Ветерок доносил в шалаш отдаленные слабые звуки пения – в степи шло веселье. И И сидел один и играл сам с собой в вейци[71].

Подняв голову, он увидел, что по берегу реки к нему приближаются Ли Бай и Большезуб. Ли Бай заметно изменился с первой встречи: отросшие волосы были взлохмачены, борода стала еще длиннее, а лицо сильно загорело на солнце. На левом плече он нес котомку из грубой дерюги, а в правой руке держал большую бутыль из тыквы. Его щегольской халат превратился в грязную тряпку, плетенные из соломы шлепанцы были сношены почти до дыр. И И казалось, что теперь он гораздо больше похож на человека.

Ли Бай подошел к столику, на котором стояла доска для вейци, и, как обычно, не глядя, поставил тыкву и потребовал: «Чашу!» И И вынес из шалаша две деревянные чаши, Ли Бай откупорил тыквенную бутыль, разлил по чашам вино и вынул из котомки бумажный сверток. Развернув его, И И обнаружил кусок жареного мяса. Оно было уже нарезано и источало аппетитнейший аромат. Не удержавшись, он взял ломтик и принялся жевать.

Стоявший в нескольких метрах Большезуб молча наблюдал за ними. Он знал из прежнего опыта, эта парочка сейчас снова начнет рассуждать о поэзии, а ему этот предмет не был знаком и нисколько не интересовал его.

– Восхитительно! – сказал И И, одобрительно кивнув. – Это мясо тоже сделано прямиком из энергии?

– Нет. Я давно уже веду естественный образ жизни. Ты, может быть, и не знаешь, но довольно далеко отсюда есть пастбище, где разводят самых настоящих земных коров. Я сам готовлю мясо по рецепту «шаньси пинъяо». В нем есть одна хитрость. Когда маринуешь мясо, нужно добавить… – Ли Бай наклонился и заговорщицки прошептал в ухо И И: – Мочу.

И И недоуменно взглянул на него.

– Нужно собрать человеческой мочи и выпарить ее, чтобы остался белый осадок. Он-то и делает мясо красным, сочным и нежным, не позволяет жиру вытапливаться, а тощим частям – делаться жесткими.

– Моча… Но ее-то вы делаете из чистой энергии? – с надеждой спросил И И.

– Я тебе только что сказал: я веду естественный образ жизни. Мне потребовалось немало времени, чтобы собрать мочу на нескольких человеческих фермах. Это старинный кулинарный рецепт, правда, он вышел из употребления задолго до разрушения Земли.

И И только-только успел проглотить мясо и теперь поспешно схватил чашу с вином, опасаясь, что, если сразу не запьет вином съеденное, его вырвет.

Ли Бай ткнул пальцем в тыкву.

– По моему указанию Пожирающая империя построила несколько виноделен, уже способных изготавливать многие из некогда знаменитых на Земле вин. Вот это самая настоящая настойка чжуэцин из гаоляновой водки на листьях бамбука.

И И только сейчас почувствовал, что вино в его чаше сильно отличается от того, которое Ли Бай приносил раньше. Оно было рубиново-зеленым и оставляло сладкое травяное послевкусие.

– Похоже, вы действительно освоили человеческую культуру, – с чувством похвалил он Ли Бая.

– Это еще не все. Я также много занимался самоусовершенствованием. Как ты знаешь, в Пожирающей империи много мест, очень похожих на те, которые Ли Бай видел на Земле. Я созерцал горы и воды, услаждал зрение живописными ландшафтами, пил вино при лунном свете, декламировал стихи на горных пиках, даже имел несколько романтических приключений на разных человеческих фермах…

– Значит, вы наверняка уже готовы показать мне свое поэтическое творчество?

Ли Бай выдохнул и поставил чашу. Потом встал и, волнуясь, обошел вокруг стола.

– Да, я написал несколько стихотворений и уверен, что ты восхитишься ими. Ты, конечно, признаешь, что я замечательный поэт, лучше и тебя, и твоего пращура. Но я не хочу показывать тебе стихи, потому что уверен еще и в том, что ты скажешь, что я не смог превзойти Ли Бая. И я… – Он отвел взгляд, посмотрел вдаль, на померкшее сияние заходящего солнца, и на лице его были растерянность и даже боль. – Я и сам так думаю.

Пение умолкло; танцы в степи кончились. Люди спешили к обильному ужину. Стайка девушек пробежала к реке, чтобы поплескаться на мелководье у берега. Их головы украшали венки, а тела, словно туманом, были окутаны тонкой газовой материей, которая, насквозь просвечивая в лучах заката, создавала умопомрачительное зрелище. И И показал на одну из них, оказавшуюся ближе всех к его шалашу:

– Разве она не прелестна?

– Конечно, прелестна, – ответил Ли Бай, не понимая, к чему клонит И И.

– А теперь представьте себе, что вы вскрываете ее тело острым ножом, извлекаете все органы до единого, выколупываете глаза из орбит, достаете мозг, отрезаете одну от другой каждую мышцу и частицу жировой ткани в соответствии с их положением и функцией, собираете в два пучка ее кровеносные сосуды и нервы. А в завершение представьте, что вы стелете большое белое полотнище и раскладываете на нем все эти части согласно принципам анатомии. Она и тогда будет казаться вам прелестной?

– Разве можно говорить о таких вещах, когда мы выпиваем? Это отвратительно! – сказал, нахмурившись, Ли Бай.

– Что же здесь отвратительного? Разве это не та самая технология, которой вы поклоняетесь?

– Что ты хочешь сказать?

– Ли Бай видел природу так же, как вы сейчас видите девушек на берегу. Зато с точки зрения технологии природа – это совокупность грамотно организованных элементов, пятнающих кровью белое полотнище. Вот и получается, что технология – это антитеза поэзии.

– И что же ты хочешь мне предложить? – осведомился Ли Бай, поглаживая бороду.

– Я до сих пор уверен, что вы не сможете превзойти Ли Бая, но могу указать вам точку правильного приложения энергии. Технология затуманила вам глаза, она закрывает от вас красоту природы. Следовательно, вам нужно прежде всего позабыть все свои сверхвысокие технологические знания. Уж если вы смогли пересадить в эти вот мозги всю свою память, то, несомненно, сможете изъять оттуда ее часть.

Ли Бай переглянулся с Большезубом, и оба расхохотались.

– Глубокоуважаемый бог, я с самого начала предупреждал вас, что эта козявка очень хитра, – сказал динозавр. – Малейшая неосторожность, и вы угодите в расставленную им ловушку.

– Ха-ха-ха! Он действительно хитер, но в то же время очень забавен, – ответил Ли Бай динозавру, а потом, вновь повернувшись к И И, сказал с холодной насмешкой: – Ты что, действительно решил, что я пришел сюда, чтобы признать поражение?

– Вы не смогли превзойти вершину человеческой поэзии. Это факт.

Ли Бай резким движением вскинул палец и указал на реку:

– Сколькими путями можно попасть на берег?

И И несколько секунд недоуменно смотрел на Ли Бая.