– Дэвид? – позвала она. – Вы тут?

– Ну и что? – сказала девушка. – Я действую строго по инструкции. Мы всегда закрываем двери сберегательной кассы немного раньше, чтобы до закрытия на обед обслужить всех посетителей и не выгонять их из сберкассы, когда наступит время обеденного перерыва. Вам я бы тоже посоветовала поторопиться и завершить все ваши дела до наступления обеденного перерыва.

И вновь ничего, кроме тишины. Дайсон, стоявший рядом с ней, пытался рассмотреть хоть что-то сквозь грязное стекло, прикрыв глаза сбоку руками.

Женщина сделала было шаг по направлении к двери, но молодой человек преградил ей путь.

– Ни черта не видно! – Он отодвинулся от замызганной оконной рамы. – И что теперь будем делать?

– Товарищ, не воспрепятствуйте контролеру, – забрюзжал охранник лет сорока пяти, в синей фуражке и со строгим выражением лица, появившийся откуда-то сбоку. Было заметно, что в нем бурлит классовый протест: он недолюбливает граждан в хорошей одежде (особенно молодых) и несколько предвзято к ним относится.

Аманда взялась за дверную ручку и с удивлением обнаружила, что та поворачивается. Дверь слегка приоткрылась. В ту же секунду из квартиры вырвался густой запах какой-то гнили.

– Довольно небезопасно оставлять дверь незапертой, в таком-то райончике, – заметил Дайсон.

– А то что? – с усмешкой и сверху вниз посмотрел на охранника Пижон.

Стоял он не настолько близко к двери, чтобы тоже учуять мерзкий запашок. «Да, совершенно небезопасно», – подумала Аманда, но только, пожалуй, не в том смысле, который вкладывал он. В комнате за дверью было хоть глаз выколи, и пощипывание в животе стало еще ощутимей, чем прежде. Оно подсказывало, что внутри их поджидает нечто опасное.

– А то сообщу, куда следовает, – сильнее нахмурил кустистые брови охранник.

– Не расслабляйся, – бросила она Дайсону.

– Нет, не сообщишь, – как-то равнодушно посмотрел на мужчину Пижон и, быстро достав из бокового кармана пальто пистолет, выстрелил охраннику прямо между нахмуренных бровей. Тот замертво рухнул на пол. Девушка, что рвалась закрыть входную дверь сберкассы, застыла, как в детской игре «Замри».

А потом вытащила фонарик и осторожно ступила внутрь, прикрывая рот и нос рукавом пальто, а другой рукой медленно обводя лучом комнату перед собой. В воздухе висело столько пыли, что, казалось, в свете фонарика вихрем закручивается песок. Обведя лучом вокруг, Аманда мельком углядела всякий хлам: древнюю ободранную мебель; кучки старой одежды, разбросанные по вытертому ковру; какие-то бумаги, раскиданные по поверхности шаткого деревянного стола. На стенах и потолке расплывались разводы сырости. Вдоль стены справа располагалась кухонная зона, и когда Аманда целенаправленно провела лучом фонарика по грязным тарелкам и кастрюлям, то увидела, как что-то там задвигалось, отбрасывая огромные тени перед тем, как быстро удрать и исчезнуть из виду.

В этот момент в помещение сберегательной кассы вошли еще двое молодых мужчин.

– Фрэнсис? – позвала она.

– Деньги! – потребовал Пижон и в упор посмотрел на замершую девушку. – Где деньги?

Но было ясно, что здесь больше никто не живет. Квартира брошена. Кто-то вышел отсюда, не озаботившись запереть за собой дверь, и с тех пор не возвращался. Она подергала вверх-вниз рычажок выключателя рядом с собой. Ничего. Может, арендная плата и была выплачена за год вперед, но явно не «коммуналка».

Вторая контролерша, оценив ситуацию и осознавая, что она может закончиться трагически, кинулась было к выходу и тотчас была сражена выстрелом в спину одного из вошедших в сберкассу бандитов.

Дайсон остановился рядом с ней.

– Деньги, спрашиваю, где? – спокойным, но твердым голосом повторил вопрос Пижон и уставился на девушку.

– Господи!

– Стой тут! – приказала она.

– Там, – подрагивающей рукой указала она на дверь, находившуюся за спиной второй контролерши, продолжавшей оцепенело наблюдать за происходящим.

– Открывай, – приказал Пижон.

А потом опасливо двинулась сквозь хлам, разбросанный по комнате. В глубине виднелись две двери. Открыв одну из них, Аманда обнаружила ванную комнату, и, подвигав лучом фонарика по сторонам, едва сдержала тошноту. Воняло здесь гораздо сильнее, чем в передней комнате. Раковина у дальней стены была наполовину заполнена застоявшейся водой, рядом на полу валялись перекрученные сырые полотенца, покрытые пятнышками плесени.

– Сейчас.

Прикрыв дверь, она двинулась к соседней. Эта должна была вести в спальню. Мысленно приготовившись к тому, что могла там увидеть, Аманда повернула ручку, толкнула дверь от себя и посветила фонариком внутрь.

Оператор-кассир достала из кармана связку ключей и открыла дверь. Внутри комнатки на письменном столе возвышался средних размеров жестяной ящик.

– Есть что-нибудь?

– Деньги здесь, – промолвила девушка и открыла крышку. В ящике аккуратными стопками лежали деньги.

Пропустив вопрос Дайсона мимо ушей, она осторожно переступила через порог.

– Забирай, – кивнул своему подельнику Пижон.

Здесь в воздухе тоже висела пыль, но стало ясно, что эта комната пребывала не в таком забросе, как вся остальная квартира. Ковер был мягким и на вид поновее, чем вся остальная обстановка. Хотя здесь не имелось никакой мебели, по оставшимся на ковре отпечаткам можно было догадаться, где что когда-то стояло: большой вдавленный прямоугольник был оставлен, судя по всему, чем-то вроде комода; одинокий квадрат – чем-то, о чем она могла только гадать; четыре маленьких квадратика, отстоящие достаточно далеко друг от друга, могли быть следами от ножек длинного стола, придвинутого к самой стене. Они были тоже достаточно глубоко вдавлены – на столе, очевидно, лежало что-то довольно тяжелое.

Тот прошел в комнату и переложил деньги из ящика во вместительную хозяйственную сумку.

А вот очевидных следов от кровати не имелось.

– Сударь, сколько там навскидку? – не поворачивая головы, спросил подельника Пижон.

Но тут она что-то заметила и быстро переместила луч фонарика обратно к дальней стене. Аманда могла сказать, что по сравнению со всей остальной квартирой та была покрашена относительно недавно, причем не просто покрашена, но еще и приукрашена. У самого плинтуса кто-то добавил старательно выполненную роспись. Прямо из самого пола словно росли острые стебельки травы, с разбросанными там и сям простенькими цветочками и парящими над ними пчелками и бабочками.

– Тысяч двадцать или около того, – услышал он в ответ. Похоже, названная цифра Пижона не очень устроила. Он вплотную подошел к девушке-оператору и, пытаясь заглянуть ей в глаза, – она все время отводила взгляд и старалась смотреть в сторону – оценивающе произнес:

Она сразу припомнила фотографии, сделанные в пристройке Фрэнка Картера.

– А ты ничего такая… Если бы мы встретились с тобой где-нибудь при других обстоятельствах, в парке или на улице, я бы, может, завел с тобой знакомство. В ресторан бы тебя сводил, на концерт какой или в киношку пригласил бы. А потом, – он медленно и едва касаясь провел указательным пальцем по ее щеке и подбородку, – потом мы бы с тобой легли в кровать, и я бы тебя малость потрогал, а затем бы… – Пижон произнес матерное слово. – А оно видишь как сложилось… Уж не обессудь, – добавил он и выстрелил девушке в живот.

«Мама дорогая!»

Аманда медленно подняла луч фонарика повыше.

Та, охнув, повалилась на бок на пол, зажимая рану руками и поджав ноги к животу.

Из-под самого потолка, выпучив свои черные глаза, на нее в ответ таращилось злобно ухмыляющееся солнце.

– Все. Уходим! – крикнул Пижон своим подельникам и стремительным шагом заторопился к выходу…



49

Сотруднице, получившей пулю в живот, удалось выжить. Над ее спасением трудились две бригады хирургов. Позже, когда она окончательно пришла в себя, в деталях рассказала о произошедшем следователю, который подробно записал ее показания.

«Твоему папе очень нравились эти книги, когда он был маленьким».

Капитану Рожнову удалось с ней встретиться. С прежнего места она уволилась и теперь работала кассиром в продуктовом магазине. Девушку он застал дома, в качестве извинения за свой визит он принес коробку шоколадных конфет. Она рассказала все то же самое, что он уже прочитал в протоколах.

Пит чуть не произнес это вслух, когда опустился на колени рядом с кроватью Джейка и подхватил книгу. Свет в спальне был такой приглушенный, а Джейк казался таким крошечным, лежа под одеялом, что на миг он словно перенесся в совершенно другое время. Вспомнил, как читал Тому, когда тот был мальчишкой. Книги Дианы Уинн Джонс были у его сына в числе самых любимых.

– Может, вы припомните еще что-нибудь, о чем не сказали ранее.

«Сила трех». Он не мог припомнить содержание, но сразу узнал обложку и ощутил в кончиках пальцев покалывание, когда прикоснулся к ней. Это было очень старое издание. Обложка загнулась по краям, а корешок настолько истрепался, что заглавие почти скрывалось в паутине трещин. Уж не тот ли это экземпляр, который он сам читал столько лет назад? Да, наверняка тот самый, подумал Пит. Том сохранил его и теперь читал своему собственному сыну. Не только сам сюжет прошел сквозь время, от отца к сыну, но и те самые бумажные страницы, что содержали его.

Вообще, чудом выжившей сотруднице сберкассы показания, похоже, давались совсем непросто. Ведь приходилось вспоминать события конца прошлого года, и события эти были отнюдь не радостные и даже не печальные, а просто страшные до ужаса. Эти события девушка-оператор все это время старалась забыть и просто вычеркнуть из памяти. Капитан Рожнов даже чувствовал некоторую неловкость, расспрашивая девушку и заставляя ее тем самым вспоминать страшные для нее минуты жизни, которая запросто могла в эти минуты оборваться.

Подумав, девушка дополнила сказанное:

Пит испытывал чувство настоящего чуда, глядя на них.

– От него еще одеколоном сильно пахло.

«Твоему папе очень нравились эти книги, когда он был маленьким».

– Каким? – быстро поинтересовался Рожнов.

Но он вовремя остановил себя, прежде чем успел произнести это вслух. Джейк понятия не имеет об их родственных узах, но не дело Пита раскрывать этот секрет. Ни сейчас, ни в обозримом будущем. Категорически. Это совершенно нормально. Если ему хочется претендовать на то, что с годами он изменился и что теперь он уже не тот ужасный отец из худших воспоминаний Тома, то вряд ли стоит вытаскивать на свет и любые воспоминания получше.

Пожав плечами, девушка отвечала:

Если того человека больше нет, то он должен уйти целиком. А на его месте пусть появится кто-то совсем новый.

– Я в них не разбираюсь. Но он был не резким. Думаю, что какой-то очень дорогой.

– Ну что ж… – Из-за полутьмы в комнате голос его звучал тихо и мягко. – На чем мы остановились? 

– Еще что-нибудь вы можете сказать о человеке, ранившем вас? – заставил себя задать еще один вопрос Валя Рожнов.

* * *

– Он молодой. Тридцати лет ему еще нет… Одет очень прилично. Со вкусом. Шапка на нем эта… как ее… ну, их еще из овечьей шерсти делают. – Она вопросительно посмотрела на Рожнова в надежде, что он подскажет. И не ошиблась.

Потом Пит молча сидел внизу – прихваченная из дома книга оставалась пока нетронутой. Теплоту, которую ощущал наверху, он принес с собой вниз и теперь хотел какое-то время просто ее впитывать.

– Каракулевая? – подсказал капитан.

Он так давно похоронил себя во всяких отвлекающих факторах… Использовал книги и телевизор – тоже в некотором роде ритуал, – как способ щелкнуть пальцами где-то в стороне от своего собственного разума, чтобы отвлечь его и не дать перевести взгляд в более опасном направлении. Но теперь Пит чувствовал себя совершенно по-другому. Голоса, которые изводили его, молчали. Тяга выпить сегодня не оживала. Хотя он по-прежнему мог ее чувствовать, примерно как дымок от потушенной свечи, фитилек которой продолжает тлеть, но огня и яркого света уже нет.

– Да, точно, каракулевая, – благодарно посмотрела на старшего оперуполномоченного девушка.

Было так чудесно читать Джейку! Мальчишка был тих и внимателен, а потом, через страницу-другую, захотел почитать ему сам. И пусть он кое-где спотыкался, стало ясно, что словарный запас у него впечатляющий. И было просто невозможно не ощутить тихое спокойствие комнаты. Как бы Пит ни испортил детство Тома, но своему сыну ничего такого явно не передал.

– А еще вспомните что-нибудь, – в голосе Вали Рожнова прозвучали просительные нотки.

– Ну, он крепкий такой. Высокий. И еще… – Тут она запнулась, верно, что-то припоминая. Потом не очень решительно произнесла: – Губы у него пухлые. Как у ребенка…

Через пятнадцать минут Пит еще раз заглянул к Джейку и убедился, что мальчик крепко спит. Немного постоял рядом, восхищаясь, насколько умиротворяюще тот выглядит во сне.

– А глаза, нос? Может, уши у него большие и оттопыренные. Или, наоборот, приплюснутые, – с большой надеждой заполучить новую примету спросил Валентин Рожнов, но лишь услышал в ответ:

– Я этого ничего не видела, ни ушей, ни носа. И глаз его не видела, потому что боялась смотреть ему в глаза.

«Вот что ты потерял из-за того, что пил!»

Сказав это, она закрыла лицо ладонями и заплакала.

Он столько раз повторял себе это, глядя на фотографию Салли и мысленно скользя по самому краю воспоминаний о той жизни, которой лишился… Чаще всего этого было достаточно, но иногда нет, и эти последние месяцы оказались тяжелейшим из всех испытаний. Каким-то чудом он удержался. Сейчас, опустив взгляд на Джейка, Пит был несказанно этому рад, словно ухитрился увернуться от шальной пули. И хоть будущее представлялось неопределенным, но оно все-таки было.

– Не плачьте, – погладил ее по плечу Валя Рожнов. – Все это закончилось, и вам ничего не угрожает. Считайте, что вам повезло.

«Посмотри, что ты обрел, потому что бросил!»

– Повезло… – повторила девушка, искоса посмотрев на капитана милиции. – У меня теперь никогда не будет детей.

Эта мысль была гораздо светлее. Есть большая разница между сожалением и облегчением, между холодным очагом, полным мертвого серого пепла, и огнем, который продолжает гореть. Он не терял этого. Может, он даже до конца это и не обрел. Но и не потерял.

Валентин Рожнов промолчал. Да и что тут скажешь?

Вернувшись вниз, он все-таки немного почитал, хотя постоянно отвлекался на мысли о расследовании и то и дело вытаскивал телефон проверить, нет ли каких-нибудь новостей. Ничего пока не было. Вроде бы Аманда должна была уже давно побывать там, а Фрэнсис Картер – либо сидеть в камере, либо на допросе, и он надеялся, что все так и есть. Если она слишком занята, чтобы держать его в курсе дела, то эта излишняя занятость – в правильном направлении.

* * *

Фрэнсис Картер.

Пит помнил парнишку совершенно четко. Хотя, конечно, Фрэнсис Картер теперь совершенно другая личность: взрослый мужчина, сформировавшийся из того малолетнего мальчика, но отличный от него. Двадцать лет назад Пит лишь считаное число раз вскользь пересекался с ребенком Картера – основная часть опросов требовала участия специально обученных сотрудников. Фрэнсис тогда был маленьким, бледным и забитым, сидел, уставившись в стол полуприкрытыми глазами, и давал в основном односложные ответы. Масштабы травмы, полученной в результате жизни с таким отцом, буквально бросались в глаза. Это был беззащитный ребенок, прошедший через ад.

Мокрая слобода находилась рядом с Кремлем, географически – почти что самый центр. В действительности – захудалая городская окраина, в которую без нужды не заглядывали. Здесь вот уже триста лет проживали самые обездоленные горожане. С тех времен мало что поменялось. По соседству с помпезными купеческими и дворянскими особняками, сохранившими остатки лоска даже по прошествии трех десятков лет, ютились жалкие покосившиеся деревянные хибары, между которыми пестрыми лоскутами торчали одно– и двухэтажные каменные здания. Деревянные туалеты с выгребными ямами, часто переполненными, стояли во дворах, откуда зловонные ручейки растекались по улицам. Чтобы уберечься от царящего в слободе смрада, жильцы наглухо заколачивали окна. Дырявые крыши были залатаны подручным материалом – то прогнившей фанерой, то проржавевшими листами жести. По соседству протекала Волга, которая нередко затапливала улицы. Отсюда и название слободы – Мокрая. На ее территории располагался колхозный рынок, вокруг которого размещались многочисленные вещевые и продовольственные склады.

Теперь к Питу вновь вернулись слова Картера.

Именно один из таких продовольственных складов был ограблен в сорок четвертом году по классической схеме. На территорию склада бандиты проникли через забор в месте, где их никто не мог бы заприметить. Связали обоих сторожей, избив их перед этим до полусмерти, вскрыли замки на воротах и вывезли на трех подводах сахар, муку и различные крупы. Один из сторожей, которому попало от бандитов поменьше, нежели его товарищу, после недельного лечения в госпитале вспомнил, что главный из бандитов был щегольски одет – на руках у него были надеты лайковые перчатки, кожаные ботинки до блеска вычищены – и он отдавал приказания так, словно играл на театральной сцене или обхаживал какую барышню: мол, будьте так добры, вскройте, пожалуйста, вашей фомкой вот эту дверь – и все в том же духе.

«Рубашка была натянута ему на моську, так что мне не было видно как следует, – именно так, как я больше всего люблю».

– Это он со своим подельником налетел на меня и стал избивать, да еще ногами испинал, – дал показания сторож на допросе у капитана Рожнова. – Потому я и заметил, какие на нем были ботинки и перчатки. А перед тем как я в беспамятство-то впал, слышал, как он сказал другому бандиту: – Сеня, – мол, – сделай милость, свяжи этого штыря так, чтобы он сам развязаться не смог, и варежку ему заткни чем-нибудь…

Все дети были для него одинаковыми – любой сойдет. И ему не хотелось видеть их лица. Но почему? Не объяснялось ли это тем, размышлял Пит, что Картер хотел представить на месте жертв своего собственного сына? Мальчика, которого он не мог тронуть без риска быть пойманным, и свою ненависть к которому перенес на совершенно других детей?

Потом похищенные товары через своих торговцев успешно реализовали по спекулятивным ценам на рынках города и получили солидную маржу, поскольку шла война, и с продовольствием было туго, если не сказать другое, более емкое слово, отражающее существующее положение вещей. Что касается налета на продовольственный склад на Протоке в мае сорок восьмого года, то продукты вывозили уже на трехтонных грузовиках. Один из них нашли через неделю после ограбления в одном из оврагов городского поселка Калугина Гора без колес, двигателя и прочих агрегатов, которые можно было бы продать, пусть даже и за самую малую денежку. При бандитском налете на склад в мае сорок восьмого один из сторожей был забит бандитами насмерть, а другой после страшного избиения сделался инвалидом. Старший оперуполномоченный капитан Рожнов нашел его место проживания, и тот опять-таки показал, что налетом руководил молодой человек, хорошо одетый и с подчеркнуто вежливой манерой разговора. Сторож был человеком пожилым, начинал свой сознательный жизненный путь в Пажеском корпусе Его Императорского Величества и был выпущен из корпуса – как неспособный к воинской службе – с гражданским чином десятого класса, то бишь коллежским секретарем. Так что касательно манер и вежливого обращения сторож ведал не понаслышке.

В этот момент Пит вдруг неподвижно застыл, будто боясь пошевелиться.

– И в чем же заключалась такая манера разговора? – поинтересовался Рожнов, пришедший к бывшему сторожу на дом, чтобы допросить его.

Если это так, то что ребенок может чувствовать в ответ на такое? Какова будет его реакция? Ощущение, что он совершенно никчемный и тоже заслуживает смерти, скорее всего. Чувство вины за жизни, потерянные у него в доме. Искреннее стремление загладить вину. Желание помочь детям вроде него, поскольку таким образом он сможет исцелить и себя.

– Его речь была очень правильной и содержала такие речевые обороты, как «будьте так любезны, сударь», «не соблаговолите ли вы», «будьте добры», «сделайте одолжение»…

«Это человек, для которого главным словом является слово “забота”».

– И к кому он так обращался? – невесело хмыкнув, глянул на выпускника Пажеского корпуса капитан Рожнов.

Это Картер сказал про человека на фотографии, которую Пит ему показывал.

Улыбаясь ему.

– К кому… К подельникам своим… – с нотками удивления в голосе промолвил бывший сторож, который после бандитского налета на склад ходил теперь с палочкой, да и то на малые расстояния, – ноги уже практически не держали. Несмотря на то что ограбление продовольственного склада случилось уже несколько месяцев назад, он до сих пор пребывал под впечатлением от подчеркнуто вежливой манеры общения главаря банды. Ибо давненько уже не слышал подобных слов при общении граждан как в быту, так и при исполнении каких-либо служебных обязанностей.

«Ты просто не слушаешь, Питер!»

* * *

Нила Спенсера где-то удерживали целых два месяца, но выглядел он достаточно хорошо для столь долгого срока. Кто-то заботился о нем – до тех пор, пока что-то пошло не так, вследствие чего Нила убили, а его тело подбросили в точности на то же место, в котором похитили. Пит припомнил, что пришло ему в голову в ту ночь, когда тело мальчика нашли на пустыре. Что кто-то вернул подарок, с которым уже наигрался. Теперь он представлял себе это по-другому.

Ограбление магазина промышленных товаров на улице Пионерской в апреле сорок восьмого года было уже сдано в архив. Если бы о нем не упомянул один из осведомителей майора Щелкунова, то дело так и осталось бы пылиться на одной из многочисленных архивных полок, потому как было закрыто в связи с окончанием следствия и нахождением преступника, давшего признательные показания. Преступником этим оказался некто Темников Анатолий Иванович. Этот гражданин имел несколько приводов в милицию сначала за дебоши в пьяном виде, а потом и за хулиганство в общественных местах. Как известно, неблаговидный проступок влечет за собой какое-нибудь на первый раз малое преступление, которое, в свою очередь, является предтечей преступления крупного и более тяжкого. Такова жизненная стезя злоумышленника, на что указывает и обширная судебная практика. Вот и Темников, совершив ряд мелких правонарушений, докатился до того, что обзавелся пистолетом и стал грабить промтоварные магазины. То есть из нарушителя общественного порядка переквалифицировался в матерого уголовного преступника…

Может, это больше походило на сорвавшийся эксперимент.

События произошли следующие…

В ту же секунду сверху вдруг донесся истошный крик Джейка.

Во вторник седьмого апреля тысяча девятьсот сорок восьмого года – как было написано в деле – Анатолий Темников, вырядившись в форму летчика гражданской авиации, вошел в магазин за десять-двенадцать минут до его закрытия, то бишь около семи вечера. Под угрозой применить оружие он положил всех находящихся в магазине на пол лицом вниз – а таковых оказалось пятеро человек: три припозднившихся покупателя, продавец и кассир. Темников потребовал отдать ему всю имеющуюся на тот момент выручку. Кассирша стала медлить. И тогда грабитель, для устрашения и чтобы подтвердить серьезность своих намерений, выстрелил из пистолета в потолок. Пуля срикошетила и попала одному из покупателей в заднюю часть тазовой области, а иными словами, в задницу. Посетитель дико вскрикнул, чем и подвиг замешкавшуюся кассиршу быстренько отдать все имеющиеся деньги летчику-налетчику. Сунув купюры за пазуху, Анатолий Темников выбежал из магазина, крикнув перед этим напоследок следующие слова:

50

– Все лежат и не двигаются еще десять минут. Увижу, что зашевелились, – пристрелю всех!

После чего скрылся в неизвестном направлении. Так явствовало из материалов дела.

Мы договорились встретиться с Карен в пабе в нескольких улицах от моего дома, неподалеку от школы. Заведение было сугубо местное, не принадлежащее к какой-то из больших сетей, называлось попросту «Фезербэнк», и, подходя туда, я чувствовал себя более чем неловко. Вечер был теплым, и за выставленными на открытую веранду столиками оказалось полно народу. Насколько удалось разглядеть через большие окна, внутри тоже было не протолкнуться. Прямо как тогда, когда я первый раз зашел с Джейком на игровую площадку перед школой, показалось, что я вхожу туда, где все друг друга знают, а я тут совершенно чужой и никогда своим не стану.

Путем оперативно-разыскных мероприятий оперативники Центрального городского отделения милиции вышли на этого самого Анатолия Темникова, который уже две недели как – аккурат после ограбления магазина промышленных товаров на улице Пионерской – совершенно не просыхал и пил горькую и вино с друзьями и случайными собутыльниками, причем показывая широту натуры, угощая всех направо и налево, как какой-нибудь загулявший после удачной сделки купчик лет сорок тому назад. На резонный вопрос приятелей, откуда у него образовались деньги, Темников вразумительного ответа дать не смог, а только прикладывал к губам указательный палец. Вскоре он был задержан до выяснения всех обстоятельств. Протрезвев, Анатолий Иванович принялся отнекиваться и вполне убедительно заверял, что не помнит, а потом объявил, что ему крупно подфартило, – нашел бумажник с деньгами возле общественного нужника на улице Баумана.

Заметив Карен возле бара, я принялся прокладывать путь сквозь скопление горячих тел и взрывы смеха. Сегодня ее тяжелого пальто нигде не было видно. На ней были джинсы и белый верх. Остановившись рядом с ней, я почувствовал, что еще сильнее нервничаю.

– Привет! – крикнул я сквозь шум и гам.

– Ну, я бумажник поднял, глянул в него, – показывал Анатолий Темников на допросе в отделении милиции, – а там – деньги! И немалые! Нет, я, конечно, поначалу хотел снести бумажник в отделение, как на исповеди говорю, – старался быть искренним Темников. – Но бес попутал: уж больно замечательная сумма в нем находилась. Не смог я вот так взять и отказаться от нее…

– А какая такая замечательная сумма находилась в бумажнике? – был задан допрашиваемому очередной вопрос.

– Привет-привет! – Она улыбнулась мне, после чего наклонилась поближе и произнесла: – А вы вовремя. Что вам взять?

На что мгновенно прозвучал точный и четкий ответ:

– Четыре тысячи сто тридцать шесть рублей.

Я обвел взглядом ближайшие краны и выбрал что-то наугад. Она расплатилась, передала мне кружку и двинулась от стойки, кивнув мне, чтобы следовал за ней сквозь толпу вглубь паба. Пробираясь вслед за ней, я думал, уж не переоценил ли этот вечер – может, она просто собиралась познакомить меня с какими-то своими друзьями… Но прямо за баром обнаружилась вторая дверь, и Карен протолкалась сквозь нее в еще один открытый закуток, на сей раз упрятанный на задах паба и окруженный деревьями. Здесь имелись круглые столики, расставленные прямо на траве, и небольшая игровая зона, где несколько детишек лазали по низеньким веревочным мостам, пока их родители выпивали поблизости. Здесь было не так многолюдно, и Карен провела меня к свободному столику на дальнем конце.

Сумма действительно была примечательная. Однако веры Темникову было мало. Да что там мало! В чудесное нахождение бумажника с такими деньгами в луже стоков подле общественного туалета не верилось вовсе. Чтобы найти такие деньги – это ж надо было придумать такое – следовало родиться в рубашке. А уж если нашел, так тотчас нужно бежать в ближайшую церковь и ставить свечу всем святым сразу за столь невероятную удачу. Почти семь средних месячных зарплат – и вдруг презабавнейшим образом валяются на улице. Такое бывает разве что в одном случае на миллион. Если вообще такое случается. Конечно же, люди иногда что-то теряют. Трешку засаленную, к примеру, червонец даже, ключи от дома могут потерять, поношенный шарф или поломанный зонтик. Но чтобы утерять столь значительную сумму, на которую можно жить полгода не дуя в ус, – это было из разряда басен Крылова и русских народных сказок. Причем тех, где главным действующим лицом был бы Иванушка-дурачок.

– Мы могли взять с собой детей, – заметил я.

– Если б сошли с ума, то да. – Она уселась. – Учитывая то, что полная безответственность вам несвойственна, полагаю, вы нашли кого-нибудь, чтобы посидеть с Джейком?

И с гражданином Темниковым начали работать опытные милиционеры отделения: старший оперуполномоченный капитан милиции Николай Сорокин и следователь из следственной группы отделения милиции старший лейтенант Константин Черемных. Буквально через четыре дня Анатолий Темников одумался, раскаялся и проявил социалистическую сознательность: собственноручно написал чистосердечное признание. Дескать, он, незаконно приобретя у неизвестного гражданина пистолет марки «ТТ», решил поправить свое материальное положение путем ограбления магазина промышленных товаров на улице Пионерской. Зашел в него за несколько минут до закрытия, положил всех присутствующих на пол лицом вниз, угрожая пистолетом, и потребовал у кассира деньги, что и получил без особого сопротивления. После чего из магазина благополучно ретировался вместе с деньгами. Что же касается злополучного выстрела, то на спусковой крючок он нажал в чрезвычайном волнении, потому как вооруженный налет на магазин он совершал впервые. Пистолет же он решил взять сугубо для устрашения и стрелять ни в кого не собирался. И уж, конечно же, не рассчитывал стрелять в живых людей. Так что ранение гражданина Нечубаренко в заднюю часть тазовой области произошло по чистой случайности, никакого злого умысла с его стороны не имеющее. Собственно, это признание обвиняемого и послужило основанием для дальнейшего закрытия дела и передачи его в суд…

Я сел рядом с ней.

– Да. С ним остался отец.

Валентин Рожнов прочитал дело Темникова вдумчиво и внимательно. Можно сказать, проштудировал от первой строчки до последней. Помимо нескольких явных нестыковок, бросающихся в глаза, и фактического отсутствия прямых улик (кроме чистосердечного признания), которые бы изобличали Анатолия Темникова в совершении ограбления промтоварного магазина на улице Пионерской, капитан обнаружил несколько неразрешенных вопросов, ответы на которые не смогли или – что было более вероятно – не захотели найти старший опер Сорокин и следователь Черемных.

– Ого! – Она удивленно заморгала. – После того, что вы мне говорили, это может показаться несколько странным…

Во-первых: где приобрел пистолет Анатолий Темников?

– Ну да, ситуация не совсем обычная. Я не мог нормально его попросить, но… Ладно. Мне очень хотелось наконец куда-нибудь выбраться, так что лопай, что дают.

В деле имелась лишь одна строчка: пистолет марки «ТТ» Темников купил у неизвестного гражданина. А как он нашел этого гражданина N? Он что, подошел на базаре к какому-то незнакомому мужику и поинтересовался, не имеется ли у него лишнего пистолетика?

Она подняла брови.

«Имеется», – с энтузиазмом ответил неизвестный.

Я покраснел.

«А не продадите ли оружие хорошему человеку»? – попросил Анатолий Иванович.

– Это я про него, а не про вас.

«Отчего же не продать, если человек действительно хороший? Продам!» – ответил мужик.

– Ха! Все это тоже не для печати, кстати. – Карен положила ладонь на мою руку и задержала ее там на пару секунд дольше, чем требовалось. – В любом случае я рада, что вы пришли, – добавила она.

«А сколько стоит такая красивая вещица»? – поинтересовался Темников.

– Я тоже.

«А столько-то… – назвал цену мужик. – А вам как хорошему человеку я сделаю значительную скидку, а еще в придачу дам обойму патронов».

– Ваше здоровье.

Мы чокнулись кружками.

«Спасибо, вы очень любезны!» – быстро соглашается Анатолий Иванович.

– Итак, выходит, у вас на его счет никаких опасений?

Так и совершилась сделка.

– Насчет отца? – Я помотал головой. – Нет, честно говоря. Не в такой степени. Сам не пойму, что я по этому поводу чувствую, сказать по правде. Это не какое-то там постоянное явление. Да и вообще никакое не явление, на самом-то деле.

Или же Темников шел себе по улице, ни о чем таком не помышляя, и тут вдруг к нему подходит незнакомый мужик:

«Дружище, пистолет “ТТ” не нужен? Вещица убойная, осечек не дает. Сам не однажды использовал. Ручаюсь!»

– Да. Вполне разумный подход. Люди слишком много беспокоятся о природе каких-то явлений. Иногда лучше просто плыть по течению. Ну, а как Джейк к этому отнесся?

«Конечно же, нужен! В хозяйстве пригодится!»

– О, ему-то он наверняка нравится больше, чем я.

«Давай деньги»…

– Уверена, что это не так.

Я вспомнил, каким Джейк был прямо перед моим уходом, и постарался перебороть чувство вины, вызванное этой картинкой.

Или все же кто-то присоветовал Темникову некоего неизвестного человека, торгующего стволами, который может продать ему пистолет в хорошем состоянии? Дескать, пригодится тебе, когда ты магазин промтоварный брать отправишься.

– Наверное, – произнес я.

Отпил из кружки. Какая-то часть меня по-прежнему оставалась на взводе, но теперь я сознавал, что это не имело никакого отношения к совместному времяпрепровождению с Карен. Вообще-то удивительно, каким расслабленным я теперь себя чувствовал, оказавшись здесь, и насколько естественно было сидеть совсем рядом с ней – немного ближе, чем обычно сидят просто добрые знакомые. Нет, нервничал я из-за того, что по-прежнему беспокоился за Джейка. Было очень трудно выбросить мысли о нем из головы. Трудно стряхнуть интуитивное чувство, что как бы сильно мне ни хотелось оказаться здесь, гораздо важнее для меня сейчас находиться совсем в другом месте.

Кто был этот советчик? Как его величать, имя-отчество? А также место проживания и работы? Почему подобного вопроса самому Темникову в процессе следствия не задавалось? Интереса такого не имелось? Тогда возникает невольный вопрос: почему не имелось?

Я еще раз отхлебнул пива и приказал себе не быть дураком.

– Вы сказали, что за Адамом мама присматривает?

Во-вторых… При обыске квартиры Анатолия Темникова никакой формы летчика гражданской авиации обнаружено не было. Конечно, он мог освободиться от нее. Сжечь, к примеру. Но почему никто не поинтересовался у Темникова, откуда она у него взялась? И куда потом подевалась? Он ее пошил в ателье, купил или спер у какого-нибудь пилота-бедолаги? И куда он дел эту форму после ограбления магазина?

– Угу.

Закатив глаза, Карен принялась излагать мне свою ситуацию. Она переехала в Фезербэнк в прошлом году, выбрав это пригородное местечко, практически деревню, поскольку здесь жила ее мать. Хотя между ними никогда не было большой любви, эта женщина хорошо относилась к Адаму, и Карен решила, что, пока она опять не встанет на ноги, дополнительная поддержка ей не помешает.

В-третьих… По показаниям человека, раненного в заднюю часть тазовой области – а все остальные лежали, уткнувшись в пол и не смея поднять взгляд, – когда он получил ранение и стал зажимать рану, то краем глаза увидел, что за грабителем с пистолетом или даже вместе с ним зашел еще кто-то, явно знакомый Темникову. Однако этому обстоятельству ни Сорокин, ни Черемных почему-то не придали никакого значения.

– А отец Адама не где-то в пределах видимости?

Валентин Рожнов вполне справедливо полагал, что, скорее всего, дело обстояло следующим образом… Задержав Темникова и закрыв его в изоляторе, капитан Сорокин провел с ним несколько предварительных бесед, объяснив ему, что они все равно раскрутят его за кражу бумажника с четырьмя тысячами рублей, и ему от этого никуда не деться, он получит свою пятерку по статье сто шестьдесят пятой Уголовного кодекса РСФСР. С другой стороны, если он сознается в том, что это он подломил магазин промышленных товаров на Пионерской улице, следователь, ведущий его дело, пойдет на то, чтобы оформить ему чистосердечное признание, что, несомненно, скажется в виде облегченного судебного вердикта. А выстрел из пистолета, мол, был произведен совершенно случайно, и намерения причинить какой-либо вред гражданину Нечубаренко у него, Анатолия Темникова, не имелось. И получишь, мол, ты на все про все всего-то три года, а может, и того меньше. Три года, как ни крути, меньше пяти. В результате этих предварительных бесед оперативника с подозреваемым гражданин Темников согласился дать признательные показания, которые следователем Черемных и были оформлены как чистосердечное признание в совершении кражи денег в промтоварном магазине на улице Пионерской. Так у следствия появился обвиняемый.

– А вы думаете, я бы сидела сейчас с вами, если б это было так?

Валентин Рожнов первым делом побеседовал с раненым Нечубаренко, который уже давно оправился от ранения и вел привычный для него образ жизни: ходил на работу, проводил у себя в кабинете производственные совещания и летучки – он являлся начальником производства швейной фабрики – и, закончив рабочий день в шесть часов вечера, отправлялся домой, к семье.

Карен улыбнулась. Я малость беспомощно пожал плечами, и она не стала меня мучить.

– Нет, не в пределах. И, может, это не слишком-то хорошо для Адама, но иногда детям так лучше, даже если они не всегда это на данный момент понимают. Брайан – это мой бывший… скажем так, в некотором смысле вроде вашего отца. Во многих смыслах.

Разговор состоялся в кабинете гражданина Нечубаренко, где у окна стоял высокий фикус.

Она отпила из своей кружки, и, хотя молчание не стало неловким, все равно казалось вполне естественным на этом данную конкретную тему оставить. Некоторые разговоры требуют ожидания, особенно если непонятно, стоит ли их вообще заводить. Я тем временем наблюдал, как детишки лазают по игровым сооружениям в дальнем конце садика. Вечер уже вступил в свои права. Заметно стемнело, в свете фонарей среди деревьев вокруг нас кружила мошкара.

– Расскажите, пожалуйста, про ваше посещение промтоварного магазина на улице Пионерской во вторник, седьмого апреля, – вежливо попросил капитан Рожнов.

Но было по-прежнему тепло. По-прежнему чудесно.

– Так я еще тогда, в апреле, все вашим сотрудникам рассказал, – не очень приветливо промолвил Нечубаренко. Его скрытое возмущение можно было понять: кто ж с превеликой радостью и большой охотой примется делиться своими воспоминаниями о случайном ранении в большую ягодичную мышцу? Пришлось настрадаться!

Вот разве…

– И что такого вы рассказали? – все тем же доброжелательным тоном поинтересовался Валентин и ободряюще улыбнулся.

Уяснив, что отвечать оперативному работнику милиции все же придется, Нечубаренко принялся неспешно рассказывать:

Теперь я смотрел в другом направлении. Мой внутренний компас уже определил, в какой стороне находится мой дом, и вообще я находился не настолько уж далеко от Джейка: наверняка всего лишь в нескольких сотнях метров, если по прямой. Но казалось, что жутко далеко. И, опять обернувшись на играющих детей, я вдруг подумал, что не просто заметно стемнело – что сам свет почему-то кажется каким-то не таким. Что все вокруг в каком-то странном беспорядке и тревожном смятении.

– Ну что, после работы решил зайти в промтоварный магазин. Мне надо было присмотреть себе новый портфель, потому как старый пришел в негодность и весь растрескался… Я подыскал портфель, который меня устроил, и уже намеревался было его купить, как совсем недалеко от меня кто-то громким голосом приказал всем лечь на пол. Грабежи у нас – вы уж извините меня за мою гражданскую прямоту – дело обычное, – искоса глянул на Рожнова гражданин Нечубаренко, – так что я беспрекословно подчинился приказанию, даже не посмотрев на того, кто это сказал. А потом раздался выстрел, и мне ожгло… заднюю часть тела, – машинально тронул себя за зад начальник производства швейной фабрики. – От неожиданной боли я непроизвольно дернулся и в это время заметил стоящего неподалеку грабителя с пистолетом в руке. Он был обряжен капитаном морского гражданского судна. А потом мне показалось, – при этих словах Нечубаренко снова глянул на Валентина Рожнова, – что в магазин вошли еще два человека…

– Показалось или точно вошли? – воспользовавшись паузой, спросил старший оперуполномоченный.

Начальник производства швейной фабрики сначала призадумался, а потом твердо ответил:

– Ах да, – нарушила молчание Карен, запуская руку в сумочку. – Только что вспомнила. У меня тут есть кое-что. Я немного стесняюсь, но, может, подпишете?

– Вошли. Я их заметил боковым зрением.

– И что?

– Они, как мне показалось, были заодно с этим морским капитаном…

Моя самая последняя книга. При виде ее мне вспомнилось, как сильно я отстаю от любых мыслимых сроков, и это вызвало у меня легкую панику. Но это явно надлежало рассматривать как попытку сделать мне приятное – равно как наверняка и слегка подколоть, – так что я выдавил улыбку.

– Опять показалось? – с небольшой долей сарказма произнес Рожнов.

– Конечно!

– А что тут поделаешь, – хмуро ответил Нечубаренко. – Я ведь их не разглядывал. Глянешь на них, так они еще и пристрелят.

Она вручила мне ручку. Я открыл книгу на титульной странице и начал писать.

«Для Карен».

После беседы с Нечубаренко капитан Рожнов направился в коммунальную квартиру, где проживал Анатолий Темников, дожидавшийся сейчас, сидя в камере, суда. Старший оперуполномоченный, отличавшейся дотошностью, зашел по адресу проживания Темникова не случайно, он преследовал две важные цели: первая – нелишним было посмотреть, как жил обвиняемый, а вторая – следовало составить о нем свое собственное впечатление, которое уже вполне реально вырисовывалось, только не хватало некоторых деталей.

Остановился в нерешительности. Никак не мог придумать, что бы еще написать.

«Очень рад, что нам довелось познакомиться. Надеюсь, вы не сочтете, что это полное говно».

Валентин зашел в барак, где вполнакала горела лампа, и прямо на пороге весьма недоброжелательно был встречен соседкой Анатолия Темникова, Марфой Недотрогиной. Женщина, чей возраст приближался к пятидесяти, обладала скверным характером. Что совсем не мудрено, – проживание в темном бараке, при этом имея не сильно высокий социальный статус, не всегда способствует духоподъемности. Марфа Васильевна всегда была на что-то сердита: она была недовольна погодой, утверждая, что во времена ее молодости климат был куда теплее и приятнее; частенько критиковала «теперешнюю» молодежь, которая «совсем не почитает старость»; случалось, выражала негодование в адрес городского начальства, сравнивая его с прежним, где-то двадцатилетней давности, по ее словам, много лучшим: «И о людях заботилось по совести, как положено, и доступнее были»; возмущалась новыми деньгами, не так давно заменившими старые.

Когда подписываешь людям книги, некоторые предпочитают прочесть, что вы там им написали, только у себя дома. Оттягивают, так сказать, приятный момент. Карен к таковым не относилась. Сразу рассмеялась, увидев, что я написал.

Вот и во время прихода в коммунальную квартиру капитана Рожнова Марфа Васильевна была, как обычно, не в духе и что-то колдовала на кухне. Завидев Валентина, безошибочно распознала в нем милиционера и произнесла с большой язвой в голосе:

– Вот уж точно не сочту! Хотя что заставляет вас думать, что я собираюсь ее прочесть? Это будет выставлено прямиком на «И-бэй»[13], старина.

– Чо опять здеся вынюхиваете? – Она зло зыркнула на Рожнова. – Посадили хорошего человека ни за что ни про что, так чего теперя ходить-то? Добились своего! – добавила Марфа Васильевна, хотя до ареста Темникова она и его не считала за «хорошего человека».

В углу крохотной кухоньки заохал, застонал, закряхтел самовар. Марфа Васильевна подошла к нему без спешки и закрыла кувшин колпачком, лишая костер воздуха. Дохнув напоследок, он миролюбиво затих.

– Что просто отлично, хотя я пока не стал бы планировать ваш выход на пенсию.

– А вы думаете, ни за что? – поинтересовался Валентин Рожнов, приостановившись, отнюдь не обидевшись за такое неласковое обращение.

– Спокуха!

– Я не думаю, я знаю, – отрезала Марфа Васильевна, продолжая метать из глаз молнии.

Вокруг стало еще темней. Я опять осмотрел игровую зону и увидел стоящую там маленькую девочку в сине-белом платьице, которая неотрывно смотрела на меня. Наши глаза на миг встретились, и все остальное в садике словно растворилось, ушло на задний план. А потом она сверкнула зубками и убежала к одному из веревочных мостов, преследуемая еще одной заливающейся смехом девчонкой.

– И откуда у вас такие глубокие познания? – осторожно спросил старший оперуполномоченный.

Я помотал головой.

– Оттудова! – безапелляционно заявила Марфа Васильевна и уперлась руками в бока. – Когда магазин на Пионерской грабили, он здеся был, в своей комнате сидел, газеты читал.

– С вами все в порядке? – спросила Карен.

– Откуда вы знаете, когда именно был ограблен магазин на Пионерской улице? – последовал новый вопрос Вали Рожнова, который покуда еще не совсем понял, с кем связался, что перед ним представитель той глубоко законспирированной категории людей, которые все про всех знают.

– Да.

– А вы думаете, что вот мы все здеся живем и ничего не ведаем, что в городе творится-то? Не-е-ет, – протянула Марфа Васильевна и прищурилась, словно собиралась пронзить кинжальным взглядом старшего оперуполномоченного. – Про то, что нам надобно, мы все-е-е знаем…

– Хм-м… Не уверена, что верю вам. Это все из-за Джейка?

– Понимаю вас, – примирительно произнес капитан милиции Рожнов, надеясь услышать нечто такое, чего нет в деле об ограблении магазина на Пионерской. – Так вы утверждаете, что когда магазин на Пионерской грабили, гражданин Темников находился дома?

– Думаю, что да.

– Волнуетесь за него?

– Утверждаю! – снова последовал безапелляционный ответ. – Еще как утверждаю! – добавила женщина, все более распаляясь. – Я его видела! Самолично! Когда он в майке и синих трусах где-то в половине восьмого приковылял из своей комнаты в наш нужник. Газету в руках держал… Магазин-то ведь перед самым закрытием грабанули, так ведь? А промтоварные у нас до семи вечера работают. Стало быть, не грабил наш Толик никакого магазина. Дома он был, дома… А еще его в это время пацаненок наш видел, Илейкой Швейцером кличут, – добавила Марфа Васильевна и победоносно глянула на капитана милиции.

– Ну да, самую малость.

– Ваш пацаненок? – подняв брови, старший оперуполномоченный в большом сомнении посмотрел на Марфу Васильевну.

– Могу вас понять. – Карен сочувственно улыбнулась. – Со мной было то же самое, когда я стала оставлять Адама с мамой. Словно что-то так и тянет вас вернуться домой, натягивается в такую струнку, что, кажется, вот-вот порвется. Эта нужда поскорей вернуться где-то внутри.

Баба-то она русская. Неужели за пленного немца замуж вышла? За связь с немцами строго наказывали, но браки такие все-таки случались. Он и сам мог привести подобный пример: в прошлом году в елабужском лагере НКВД № 97 расконвоированный сорокалетний горный инженер из Мюнхена Клаусс Рюлле женился на тридцатипятилетней вдове Марковой Надежде. Но то особый случай – его решили оставить как ценного специалиста. Да и сам немец не бездействовал, – написал три письма самому Сталину с просьбой дать ему советское гражданство и разрешить жениться на русской женщине!

Я кивнул, хотя это казалось чем-то куда бо́льшим. Ощущение внутри было таким, будто на этой туго натянутой струнке тяжко повисло нечто ужасное. Но, наверное, я просто излишне драматично воспринял то, что она только что описала.

– Наш в том смысле, что проживает в нашем бараке, – поправилась женщина. – А так он деда Натаныча родной внучок. С ним живет и воспитывается. Потому как родителев у него нетути.

– И это нормально, – добавила Карен. – Честно. По первости. Давайте просто допьем все это, вы сможете вернуться домой, а потом, может, еще как-нибудь разок повторим. Исходя из того, конечно, что вы не против.

На этом разговор с Марфой Недотрогиной завершился…

– Я определенно не против.

Пошли к деду Натанычу. Дед неопределенного возраста (ему можно было дать и шестьдесят пять, и семьдесят восемь) в очках с толстыми стеклами расположился на диване и читал книжку. Внук сидел за столом и что-то с вдохновением рисовал, высунув кончик языка. Было ему лет десять.

– Ну вот и отлично.

– Здравствуйте, – поздоровался Валентин Рожнов.

Дед взглянул поверх очков на гостя и промолчал. А вот внук его четко произнес:

Она смотрела на меня, мы оба не отводили взгляда, и пространство между нами казалось обремененным этой перспективой. Я осознал, что это как раз тот момент, когда можно наклониться вперед для поцелуя, и что, если я это сделаю, она наклонится ко мне тоже. Что мы оба прикроем глаза, когда наши губы встретятся, и что поцелуй будет эфемерным, как дыхание. Я также знал, что если не сделаю этого, одному из нас придется отвернуться. Но вот он, момент, и мы оба это знали, и на каком-то этапе это произойдет опять.

– Здравствуйте.

«А прямо сейчас чем плохо?»

– Можно задать один вопрос вашему внучку? – обратился старший оперуполномоченный к старику в очках. – Естественно, в вашем присутствии, – добавил Рожнов.

И я уже совсем собрался сделать это, когда вдруг зазвонил мой телефон.

Дед только молча кивнул. Его в этой жизни мало что интересовало.

– Скажи-ка, Илья, ты вашего соседа Толю Темникова седьмого апреля видел здесь, в бараке? – повернулся к пацаненку Валя Рожнов. – Припомни, пожалуйста. Это очень важно.

51

– Это когда магазин на Пионерской ограбили? – глянул прямо в глаза старшему оперуполномоченному Илейка.

Это было днем, и они с папой возвращались из школы. В тот день недели его обычно забирала мама, поскольку считалось, что у папы это рабочий день, но на сей раз сложилось по-другому.

– Ну да, – последовал ответ.

– Знамо дело – видел, – ответил пацаненок.

Папа писал всякие истории, чтобы зарабатывать на жизнь, и люди платили ему, чтобы прочитать их, и сам Джейк лично считал, что это просто исключительно круто. И папа иногда с этим соглашался – да, мол, есть такое дело. Для начала, ему не надо было надевать костюм, каждый день ходить в офис и выслушивать там от других, что ему надо делать, как многим другим родителям. Но это было еще и тяжело, поскольку вроде как такая работа – далеко не для всякого.

– А когда ты его видел? – задал новый вопрос капитан.

Джейк не знал всех тонкостей, но смутно сознавал, что в одном вопросе это вызывало между его родителями некоторые трения – задача возить его в школу и из школы в основном выпадала папе, из чего следовало, что он не поспевал написать достаточно много историй. Решение заключалось в том, что мама стала забирать его почаще. Но тут вдруг появился папа и сказал, что мама неважно себя чувствует, так что он был вынужден приехать вместо нее.

– В семь часов вечера. Я к нему в комнату постучал, мне надо было циркуль у него попросить. У меня циркуля нету, а у него есть, – ответил Илейка. – Ну, он мне и открыл…

Именно так он и выразился. Был вынужден приехать вместо нее.

– Дал он тебе циркуль? – спросил Рожнов.

– Дал.

– А у нее все хорошо? – спросил Джейк.

– А откуда знаешь, что это в семь часов было? – поинтересовался старший оперуполномоченный.

– Все нормально, – сказал папа. – У нее просто немножко голова кружилась, когда она вернулась с работы, так что она решила прилечь.

– А вот, – Илейка подтянул рукав на левой руке и повертел перед глазами Валентина наручными часами. – Это деда мне на день рождения подарил. Вам нравятся мои часы?

Джейк поверил ему, поскольку, конечно же, с мамой всегда все хорошо. Но вид у папы был какой-то более напряженный, чем обычно, и Джейк терялся в догадках, уж не нынешняя ли его история пошла даже хуже, чем обычно, и поэтому тот факт, что пришлось забирать Джейка, оказался… Ну, в общем… Как сказать «вишенка на торте», но только наоборот?

– Нравятся, – соглашаясь, промолвил капитан Рожнов. Подарок и в самом деле был хорош – немецкие трофейные часы.

Джейк часто чувствовал, что представляет собой проблему для папы. Что все было бы куда проще, если б его не было рядом.

– Мне тоже, – изрек пацаненок.

И в машине папа задавал обычные вопросы – как прошел день, как что было, чем он занимался… И, тоже как обычно, Джейк изо всех сил старался на них не отвечать. Ничего особо восхитительного сказать было нечего, и он по-любому не думал, что папу вообще все это как-то интересует.

– А вы, дедушка, – обратился к Натанычу старший оперуполномоченный, – соседа вашего Темникова случайно вечером во вторник седьмого апреля не видели?

Они припарковались у дома.

– Не видел, – ответил дед и опустил взор в книгу.