Как и год назад, Воловцова на вокзале никто не встречал. Иван Федорович дошел до привокзальной площади, взял извозчика и на вопрос: «Куда изволите вас отвезти?» четко и ясно ответил:

– Кремль. Полицейская управа…

Город Дмитров является ни много ни мало родным братом Москвы. Правда, на семь лет младше, поскольку Москва-град основан в тысяча сто сорок седьмом году, а Дмитров – в тысяча сто пятьдесят четвертом. И отец-основатель у обоих городов один: князь Юрий Долгорукий. Да только ныне далеко городу Дмитрову до Москвы. Как юному корнету до убеленного сединами генерала от кавалерии.

С прошлого года город Дмитров абсолютно не изменился. Как, верно, с позапрошлого и еще ранее. В уездных городах десятками лет (хорошо это или плохо, другой вопрос) может ничего не меняться. Ежели, конечно, не случится какой-либо неприятственный казус вроде пожара. Примерно такого, каковой случился в Первопрестольной в тысяча восемьсот двенадцатом году, когда более половины города выгорело напрочь. Но покуда град Дмитров бог миловал. Куда ни брось взгляд – те же дома с мезонинами, по большей части деревянные, но немало и наполовину каменных, с кирпичным первым этажом, вроде дома графини Ольги Дмитриевны Милютиной, дочери бывшего военного министра и генерал-фельдмаршала Дмитрия Алексеевича Милютина. А еще в городе по-прежнему витал все тот же патриархальный дух, который был бы еще унылей и ощутимее, не откройся в тысяча девятисотом году новая железнодорожная ветка от Москвы до Савёлова и не пройди она в точности посередине своего пути через Дмитров. А иначе захирел бы город, затух и покрылся бы мхом времени, как это случилось не с одним десятком древних русских городов, обратившихся в лучшем случае в поселки, а в худшем – исчезнувших совершенно и оставшихся лишь в редких упоминаниях древними летописями и чужестранными хрониками.

В городе насчитывалось четыре с половиной тысячи жителей, породненных либо знакомых между собой; десяток церквей и один мужской монастырь Святых Бориса и Глеба, поставленный, по легенде, по указанию самого князя Юрия Долгорукого. Монастырь этот, о коем упоминают летописи четырнадцатого века, строился московскими зодчими и прикрывал город со стороны тракта. А сам град Дмитров заслонял от недругов путь в суздальские земли.

А еще в городе имелась дюжина шинков, ежели не более, да трактиров не один и не два. Плюс шесть винных лавок – не захочешь, да запьешь, ибо все пьют, а ты что, ущербный какой или больной?

В городе на окраине – чугунолитейный завод, да близ Яхромы завод колбас «к которым нужен навык», как писал местный поэт Лев Зилов. И конечно же, знаменитые дмитровские баранки, вкуснее которых как не было, так и нет по всей России-матушке, а вот почему так и как такие баранки выпекаются, то и по нынешний день «тайна сия велика есть»…

А вот и полицейская управа в Дмитровском кремле, где находятся все городские присутственные места, включая тюремный замок. А что? Острог или тюрьма в какой-то мере тоже присутственные места, поскольку являются учреждениями государственными, предназначенными для работы с населением, то бишь гражданами Российской империи. Ну, а в чем заключается эта работа – это дело шестнадцатое…

Иван Федорович расплатился с возницей и, сделав несколько шагов по каменным ступеням крыльца, открыл высокую дубовую дверь.

Управа находилась на втором этаже не столь давно отреставрированного здания. Воловцов прямиком направился к начальнику управы, объявил о себе секретарю и менее чем через минуту уже входил в кабинет своего старого знакомого, надворного советника Панкратия Самсоновича Разумовского, начальника Дмитровской уездной полиции. С прошлого года Панкратий Самсонович совсем не изменился: он был все так же крепок и бодр и явно не собирался отправляться в отставку в силу немалого возраста. Похоже, он не менялся внешне уже лет десять-двенадцать. Так бывает со старыми служаками, когда время для них как бы останавливается и они выглядят одинаково и в шестьдесят, и в семьдесят лет. Правда, потом всего за год или даже полгода они быстро сдают и словно наверстывают то, в чем на время застыли: горбятся, лысеют, сохнут, теряют память, покрываются глубокими морщинами и начинают ступать шаркающей походкой. Таковой период, похоже, для начальника уездной полиции еще не наступил, и он, зорко глянув на вошедшего, поднялся из-за стола и пошел ему навстречу со словами:

– Рад снова вас видеть, Иван Федорович.

– И я рад, Панкратий Самсонович, – вполне искренне ответил Воловцов, пожимая руку Разумовского.

– Какая нужда на сей раз привела вас в наши края? – поинтересовался надворный советник.

– Труп, – просто объявил Иван Федорович. – Тот, что был найден мальчишками в мешке близ деревни Игнатовка.

– И что такого особенного в этом трупе, что могло бы заинтересовать судебного следователя по важнейшим делам из Москвы? – с некоторым удивлением прищурился уездный начальник полиции.

– По особо важным делам, – со скромной улыбкой поправил Разумовского Иван Федорович.

– Уже? – спросил Панкратий Самсонович, ничуть не удивившись, и добавил: – Тем более. Хотя никогда не сомневался в ваших способностях.

– Ну, если коротко, то суть такова… – не очень уверенно начал Иван Воловцов. – В Москве безвестно пропал человек, судебный пристав по фамилии Щелкунов. Последний раз его видели вечером в воскресенье десятого января. Несмотря на активный розыск, ни он сам, ни его тело не были обнаружены… Восемнадцатого января в понедельник здесь, в окрестностях Дмитрова, в лесочке близ деревни Игнатовка был обнаружен труп неизвестного мужчины, скончавшегося от удушения примерно неделю назад. Тело было помещено в мешок, и если бы не вездесущие мальчишки, оно так бы и пролежало до самой весны. Примечательно, что ни в Дмитрове, ни в его окрестностях никто в течение воскресенья десятого января и до понедельника восемнадцатого января не пропадал, поэтому труп из мешка так и остался неопознанным…

– Все верно, – не без удовлетворения в голосе произнес Разумовский. – За это время у нас никто, слава богу, не пропал.

– Вот и получается, что у нас в Москве имеется преступление без трупа, а у вас в Дмитрове налицо труп без преступления. Так почему бы вашему трупу в мешке не принадлежать нашему пропавшему судебному приставу Щелкунову? – заключил Иван Федорович.

Панкратий Самсонович, согласившись внутренне, что предположение судебного следователя по особо важным делам вполне резонно, не менее резонно заметил, выказав полную осведомленность о том, что происходит во вверенном ему уезде:

– Но насколько мне известно, ведь от вас уже приезжал человек, и он не опознал в означенном трупе человека, что пропал у вас в Москве.

– Приезжал, – согласился Иван Федорович. – Но этот человек мог и ошибиться…

– Ну что ж. Надеюсь, ваша версия окажется верной, – не стал более задерживать гостя надворный советник Разумовский, прекрасно понимая, что судебный следователь по особо важным делам прибыл из Первопрестольной не по личной блажи или прихоти, а по делам служебным, отлагательств не терпящим. И долго точить лясы со стариком ему, коллежскому советнику, некогда, да и невместно. – Сейчас я распоряжусь, чтобы вам, Иван Федорович, подготовили для работы кабинет. Тот, что вы занимали в прошлом году, вас, надеюсь, устроит? – поднял взор на Воловцова начальник Дмитровской полиции.

– Более чем, – благодарно отозвался Иван Федорович и с улыбкой спросил: – Он весьма уютный. А пальма в кадке там так и стоит?

– А куда ж она денется, конечно, стоит, – довольно улыбнулся в ответ Разумовский и добавил: – Мой секретарь к вашим услугам. Так что, если что….

– Благодарю вас, Панкратий Самсонович, – вполне искренне произнес Воловцов и направился к выходу из кабинета Разумовского. Дел в городе и правда хватало.

Глава 8

План Рудольфа Вершинина

Мысль совершить что-либо решительное, радикальное, даже если это нечто расходится с законом пришла Вершинину с началом зимы. Имелась в виду не мелкая кража со счетов комиссионерской конторы «Гермес» (этот этап в его криминальной биографии был уже пройденным), а нечто более крупное и кардинальное, что могло бы разом поправить его финансовое положение, разрешить все денежные вопросы, включая многочисленные займы и залоги, и – чем черт не шутит – сделать богатым и уважаемым в обществе человеком.

Следует признать, что подобная мысль закралась в голову Рудольфу Залмановичу не впервые. Он не единожды думал, что в жизни пора многое поменять, отважившись на нечто такое, на что решаются немногие и что могло бы коренным образом улучшить его жизнь.

Какое-то время Вершинин носился с мыслью ограбить какого-нибудь богатея. И даже наметил достойную цель: Марк Аронович Шталь, ювелир, владевший несколькими ювелирными магазинами и мастерской, где лично изготавливал украшения стоимостью от нескольких сотен рублей и выше.

С полгода назад Марк Аронович делал предложение Эмилии в салоне Софии Морель, однако посулил слишком мало, и предложение было отвергнуто. Рудольф Вершинин и Эмилия Бланк в то время «обхаживали» престарелого маркиза де Гильи, и от денег, предложенных за «любовь без обязательств», отмахнулись, как от чего-то зазорного. Сейчас, наверное, таковое предложение было бы с благодарностью принято. Это если бы Рудольф Залманович оставался прежним Вершининым, собирающимся безбедно существовать за счет сутенерства. Однако после того, как он обнаружил у Эмилии несколько любовных писем и узнал, что у нее, помимо новых и старых знакомств в салоне Софии Морель, имеются еще романы на стороне для души, он крепко возревновал. И перестал торговать своей любовницей, что указывало на наличие к ней сердечной привязанности, вернее, одной из ее форм, правда, весьма непростой, путаной и весьма своеобразной.

И вот, вспомнив про ювелира Шталя, а главное про то, что Марк Аронович всегда носит с собой в бархатном мешочке особенные и наиболее дорогие драгоценные камушки, Рудольф Залманович решил именно с него начать менять свою жизнь коренным образом. Он составил план, по которому для начала надлежало съехать с шикарной квартиры на Ильинке (к тому же она стала не по карману) и затеряться в Москве, сведя все свои знакомства на нет. Затем Эмилия должна снять под чужим именем простенькую квартирку с отдельным входом где-нибудь на окраине города, где ни ее, ни Вершинина не знают и никогда не встречали. Завлечь в нее ювелира под предлогом интимного свидания таким образом, чтобы его никто не видел. Рудольф Вершинин спрячется в квартире в потайном месте, готовый в нужный момент проявить себя. В тот момент, когда у Эмилии Бланк и Марка Шталя свидание начнет перерастать в интимную близость, Вершинин неожиданно выйдет из укрытия и набросится на ювелира. Что с ним делать, обоим подельникам поначалу было непонятно: то ли забить ювелира до потери сознания, то ли перерезать ножом горло. После полуторачасового совещания было решено задушить Шталя бельевой веревкой, которую следовало заранее припасти. Тело ювелира, сложив надвое, следовало запаковать в большой мешок, затем засунуть в объемный дорожный баул и вывезти из Москвы поездом в какой-нибудь соседний город или даже станцию, где невозможно было бы обнаружить следов пропавшего Шталя. А потом – не сразу, а выждав некоторое время – реализовать камешки либо скупщикам, либо через ломбард и жить дальше, сыто, весело и беспечно. А можно было забрать из его конторы мешочек с камушками – благо, что ключи от своей лавки он тоже всегда держал при себе – и поехать на юг, где тепло и есть море. Например, в Геленджик или в Ялту…

Когда приготовления были закончены, Вершинин и Эмилия отправились в салон Софии Морель. Поскольку они давненько его не посещали, то внимание посетителей салона вновь было приковано к хорошенькой Эмилии, а несовершеннолетний сынок сахарозаводчика Яша Терещенко прямо из кожи лез вон, чтобы завладеть ее вниманием.

Эмилии наверняка было бы сделано не одно предложение, однако Рудольф Залманович, не спускавший с нее глаз, был рядом и не допускал никаких вольностей в ее сторону ни от посетителей салона, ни тем более от его завсегдатаев.

А вот ювелира Шталя в салоне не наблюдалось. Узнав у капитанши Морель, что Марк Аронович приходит только по вторникам, Вершинин и Эмилия почти тотчас покинули салон.

В следующий раз они пришли в салон во вторник. Ювелир Шталь был в числе посетителей и вел неторопливую беседу с держательницей салона Софией Морель. Заприметив Эмилию, он расплылся в довольной улыбке и не преминул подойти к ней и любезно поздороваться. Эмилия Бланк благосклонно отнеслась к любезностям Марка Ароновича, а Вершинин, увидев, что задуманное мероприятие успешно осуществляется, поспешил удалиться из салона, привычно сославшись на дела. Вернувшись в квартиру, Рудольф Залманович разделся, повесил себе на шею моток бельевой веревки и занял позицию за тяжелыми «зимними» портьерами, закрывающими единственное окно в спальне. Так он просидел часа два, покуда не вернулась Эмилия.

– Я одна, – громко произнесла она с порога, косясь на портьеру.

– Чего так? – облегченно выдохнув, что убивать придется не сегодня, Вершинин покинул засаду.

– Сегодня вечером он занят, так что мы уговорились на завтра, – ответила вполне обыденно Эмилия. – Я назвала ему этот адрес и назначила встречу на восемь вечера.

– Это хорошо, – чуть подумав, сказал Вершинин. – Никто не свяжет исчезновение ювелира с тобой.

Вечер вторника прошел как обычно. А вот среда тянулась так медленно, что, когда часы отбили шесть вечера, Эмилии и Рудольфу казалось, что прошел не день, а по крайней мере три.

Наконец подошло время свидания. Вершинин спрятался с куском бельевой веревки за оконными портьерами в спальне и принялся ждать. Так прошло четверть часа. Потом еще четверть.

– Его нет, – громко произнесла Эмилия.

– Что ты говоришь мне, что его нет, когда я и сам это знаю, – раздраженно произнес Рудольф Залманович из-за портьер.

– И что будем делать? – уже тише промолвила Эмилия.

– Ждем еще полчаса, – отрезал Вершинин.

Но ювелир не пришел и через полчаса.

По прошествии еще десяти минут Рудольф Залманович вышел из своего укрытия и устало плюхнулся на кровать. Его лицо выглядело постаревшим: серым и осунувшимся, как будто он неделю провел в одиночной камере, лишенный прогулок и нормальной пищи.

* * *

Среда началась для Марка Ароновича целым рядом событий, входящих в разряд раздражающих и неприятных.

Началось с того, что поутру в кране не оказалось воды, и Шталь вынужден был умываться из чайника, после чего воды едва хватило на полстакана чая. А что такое не умыться по-человечески и не выпить поутру обычный полный стакан чая? Это нарушение утреннего порядка, срыв ежедневной обрядовости (если хотите, некоторого таинства) и, как результат, изменение настроения в худшую сторону. А ведь несоблюдение утренней давно заведенной и никогда не нарушаемой церемонии может наложить негативный отпечаток на весь день.

При выходе из дома Марк Аронович долго искал свою правую калошу (невесть куда затерявшуюся), хотя отлично помнил, что вчера оставил обувку одна с другой рядышком в прихожей у самых дверей. Розыск калоши занял минуты три-четыре: пропажа отыскалась под шкафом с вешалкой, откуда ее пришлось доставать веником, изрядно перепачкавшись. Кто затолкал калошу под шкаф, если господин Шталь не держал у себя ни кошки, ни собаки, никакой иной живности, – оставалось неразрешимой загадкой.

День начался тоже так себе: управляющий ювелирным магазином на Кузнецком мосту, человек обычно спокойный, исполнительный и молчаливый, вдруг ни с того ни с сего в ультимативной и почти грубой форме потребовал у Шталя увеличения жалованья, да не на червонец или даже четвертную, а вполовину. Конечно, Марк Аронович решительно отказал наглецу, и тот демонстративно покинул магазин, громко хлопнув дверью, заставив самого Шталя исполнять какое-то время обязанности управляющего. После обеда Марк Аронович, конечно, нашел замену оставившему службу управляющему. Однако случившееся увольнение не прибавило хорошего настроения, которое и так с самого утра было паршивым. Если бы не предстоящее вечернее рандеву с очаровательной Эмилией Бланк, мысль о которой беспрестанно согревала душу пятидесятидвухлетнего ювелира, обремененного взрослыми дочерьми и прочими многочисленными семейными заботами, раздражение переросло бы в самую настоящую бурю.

Однако неприятности с изгнанием со службы наглого управляющего в этот день не закончились. В магазине, что на Тверской улице, пропали два золотых кольца с крохотными изумрудиками, общей стоимостью двадцать семь рублей. Надлежало либо разбираться со служащими магазина, либо прямиком топать в Тверскую полицейскую часть и писать заявление о розыске злоумышленников. Поразмыслив, обращаться в полицию Марк Аронович покуда повременил: следственные дела потребуют долгих разбирательств, которые могли затянуться на неопределенное время и попортить много нервов. Дознание о пропаже колец Шталь решил провести сам, наметив неприятнейшее мероприятие на завтрашний день.

Рабочий день Марк Аронович намеревался завершить в половине шестого пополудни и спокойно отужинать дома. В двадцать пять минут шестого он выбрал из собственных запасов золотое колечко с камушком в качестве подарка красотке Эмилии и не спеша направился к себе на квартиру.

Шталь долго подбирал гардероб, понимая, что все это не то… После долгих сомнений он решил надеть белую рубашку со стоячим воротничком с отворотами и накрахмаленными манжетами и узорчатый узкий галстух с плоским бантом, зашпиленным платиновой булавкой с крупным ярко-красным рубином. Затем его выбор пал на выходной сюртучный костюм-тройку, купленный в Торговом доме товарищества «Райкин и Манц» на Тверской, новое длинное пальто из тонкого сукна на куньем меху и фетровый котелок. Поскольку стояла оттепель, на кожаные новые ботинки Марк Аронович надел калоши…

Шталь вышел из дома в семь.

Настроение понемногу поднималось. Да и как может быть скверным настроение, когда предстояло провести время в телесных усладах? Одна только мысль о том, что ожидает его впереди буквально через какой-то час, заставляла Марка Ароновича убыстрять шаг и едва сдерживать на лице плотоядную улыбку. Однако, увы, испортить настроение человеку проще простого. И когда какой-то пацаненок, пробегая мимо Шталя, забрызгал полы его пальто жирной грязью, благостное расположение духа мгновенно улетучилось, будто бы его и не существовало.

Когда Марк Аронович попытался взять извозчика, проезжающего мимо, то за рукав его пальто вдруг ухватился нищий. Ювелир попытался оторвать от себя его руку, да не тут-то было, – нищий словно запрещал Шталю двигаться дальше и продолжал цепко держать его крючковатыми пальцами. При этом он что-то бормотал несвязанное и несуразное, но из-за его скороговорки можно было разобрать разве что единственное – «домой».

Наконец Марку Ароновичу удалось выдернуть рукав пальто из пальцев нищего. Невесть откуда появилось удрученное состояние, которое он обычно гасил рюмкой коньяка. Шталь отошел на несколько шагов, и тут рядом с ним остановилась крытая бричка с молодцеватым рыжебородым извозчиком.

– Куда изволите, барин? – с готовностью предложил ювелиру извозчик.

Марк Аронович уже было вознамерился назвать адрес, даже поставил ногу на ступеньку брички, но какая-то недодуманная, похожая на туман мысль, молнией пронесшаяся в мозгу, удержала его.

Марк Аронович убрал ногу со ступеньки брички, оглянулся в сторону убежавшего мальчишки, что обрызгал грязью его пальто, затем посмотрел в сторону нищего и вспомнил слова мудрого отца…

«…Свыше нам всем часто посылаются знаки и знамения. Но мы их не всегда видим, стараемся не замечать. Особенно когда мы молоды и беспечны. И когда в достижении каких-то целей перед нами встают неодолимые преграды, мы разбиваем их собственными лбами. Вместо того чтобы просто понять: преграда – это некое знамение, указующее на то, что это неправедное намерение. И его следует либо оставить и уйти прочь, либо обойти. Лишь с возрастом приходит понимание того, что следует примечать все, что происходит вокруг тебя. Ибо происходящее отнюдь не случайно… Случайного в жизни вообще не существует. И если что-то мешает нам сделать какое-то выбранное дело, то следует задуматься, а мое ли оно? Если бы я не под конец жизни, а много раньше умел распознавать такие знаки, посылаемые мне свыше, я бы не наделал столько глупостей и не совершил бы столько ошибок, сынок…»

Такие слова незадолго до смерти сказал отец вместо родительского благословления, прозвучавшие, как заповедь….

«Почему слова отца вспомнились именно сейчас? А ведь не случайно вспомнились! – подумалось вдруг Марку Ароновичу. – Разве все эти неприятности и досадные происшествия, происходившее с утра, не есть предупреждающие послания? Конечно, можно не знать точно, о чем они предупреждают, можно лишь предполагать. Но сам факт появления таких знаков непременно следует учитывать…»

Ну и конечно, пацаненок с нищим, что попались на его пути. Пожалуй, что это уже не знаки, а знамения…

Итак, куда он направлялся? Правильно, на квартиру девицы Эмилии Бланк. Мальчишка с нищим возникли на его пути не случайно, а ведь он хотел даже повернуть назад, когда пацаненок забрызгал его пальто. Но желание увидеть прекрасную Эмиль взяло на над ним вверх, и он пошел дальше, и тут неожиданно возник нищий, все время повторявший: «Домой, домой…»

Нужно так и поступить.

Марк Аронович вернулся в свою квартиру почти успокоенный. Даже какой-то благостный. Так бывает всегда, когда поступаешь разумно.

Как только он разделся, почти тотчас нашлась самопишущая ручка Ватермана, пропавшая недели две назад и которую Марк Аронович уже не чаял отыскать. Шталь посчитал находку добрым знаком, указующим на то, что, вернувшись домой, он поступил правильно.

И он успокоился окончательно…

Глава 9

Почему они плачут?

Впервые Воловцов посетил морг, когда служил судебным следователем в Рязани. Помнится, тогда его обуял почти животный ужас. Глядя на посиневшие тела мертвецов, он представлял, что вот сейчас один из них откроет глаза, другой пошевелится, а третий и вовсе пробудится и направится к выходу, вытянув перед собой руки, как слепой. Самое удивительное заключалось в том, что его опасения во многом подтвердились.

В тот раз молодой Иван Федорович вместе с пожилым служителем рязанского морга проходил мимо металлических секционных столов, на которых лежали тела покойников. Неожиданно самый свежий из них, слегка приподнявшись, стал с характерным звуком и запахом испражняться. Воловцов в испуге, его обуявшем, непроизвольно шарахнулся в сторону. В это время начал покряхтывать и постанывать, как стонут, изнывая в любовной неге, крайний труп справа, находящийся в морге почитай уже пятые сутки и начавший разлагаться.

Лицо молодого судебного следователя Рязанского окружного суда, искаженное животным ужасом, заприметил служитель морга и, скривив губы, откровенно над ним подсмеивался. Когда Иван Воловцов спросил, все ли, что он увидел, характерно для покойников, пожилой служитель морга, ничуть не раздумывая, серьезно ответил:

– Вполне обыкновенно. – После чего добавил: – Случается и не такое… Свежие трупы справляют малую нужду и испражняются… Явление частое, ежели не повсеместное, связанное с наступившим расслаблением всех телесных мышц. Покойники хрипят и стонут, а случается так, что и надрывно плачут.

– А плачут-то почему?

– Потому что тела, вступив в стадию разложения, наполняются газами. А им нужен выход, и таковым для газов становится трахея. Отсюда и звуки… Вот где-то в годе тыща восемьсот семьдесят девятом понадобилось мне руку одного покойника, согнутую в локте, выпрямить, покуда окоченение трупное еще не до конца сковало тело. Ну, взялся я за ладонь и потянул, – охотно продолжил рассказывать пожилой служитель морга. – А тут – раз! – воскликнул он так, что Воловцов вздрогнул. – Пальцы мертвеца сжались, и получилось, будто мы с ним за руку здоровкаемся. Конечно, страх меня так сковал, что я минуты три стоял, рукопожатствуясь с трупом. Со стороны, верно, любопытно было такое наблюдать… Ну, тогда и я еще молод был. Не сообразил, что это с покойником мышечный спазм такой случился. А чего с молодого взять-то, окромя глупости? – Служитель морга ухмыльнулся и немного помолчал… – Или вот еще случай, – продолжил он свои байки, решив, верно, окончательно запугать молодого судебного следователя. – Помогал я как-то полицейскому врачу вскрытие совершать. И как только доктор руку над трупом занес, чтобы его резать, тело вдруг возьми да и задрожи. Мелко так задрожало, будто от страха или стужи лютой. Признаюсь, сердце у меня так и сжалось…

Сейчас, раскрыв обитые жестью двери Дмитровского морга и вспомнив россказни пожилого служителя, Иван Федорович лишь мысленно посмеялся над собой прежним. Разве покойников следует бояться? Пусть даже они шумно испражняются, впадают в дрожь и испускают разные горловые звуки. Отнюдь, милостивые государи. Бояться следует живых, которые как раз и делают людей мертвыми…

Посетителей в морге опять не ждали. Служитель в «приемной» по своему обыкновению жевал бутерброд с колбасой и запивал его чаем из железной кружки, когда к нему подошел судебный следователь по особо важным делам Воловцов.

– Я бы хотел осмотреть тело, – заявил он начальническим тоном. – То самое, что нашли в мешке мальчишки в леске около деревни Игнатовки восемнадцатого января.

Служитель морга не стал спрашивать Ивана Федоровича, кто он таков и имеет ли он право на осмотр трупов, и ответил просто:

– Ничего не выйдет.

– Это отчего же? – недовольно покосился на него Воловцов, ибо никак не ожидал отказа.

– Так закопали его уже, – поднял бесстрастный взор на Ивана Федоровича служитель морга, продолжая жевать.

– Как закопали? – машинально спросил Воловцов.

– Дык, никто его не опознал… Никто не хватился… А сколь можно ему тут лежать, место казенное занимать? Вот его и закопали, – как мог пояснил служитель морга.

– И где же вы его закопали? – поинтересовался Иван Федорович.

– Так на Ильинском погосте, – последовал бесстрастный ответ служителя морга.

Воловцов повернулся было к выходу, сделал шаг, затем остановился и спросил:

– А кто проводил первичный осмотр трупа, когда его привезли?

– Дык, я и проводил, – последовал незамедлительный ответ.

– И что вы можете сказать по этому поводу? – заинтересованно спросил Иван Федорович.

– А что сказать, – ненадолго призадумался служитель морга. – Когда его нашли мальчишки, тело пролежало на морозе неделю, потому разложение шло медленно. Смерть наступила неделю, может, чуть поболее назад. Причина смерти – удушение. Ежели что хотите подробнее узнать, так это вам надо к уездному врачу обратиться…

– Ну, а какие-нибудь особые приметы у него на теле были? – задал новый вопрос Иван Воловцов. – Может, шрамы какие или родинки приметные? Вспомните, пожалуйста. Это очень важно при установлении тождественности тела.

– Не было ни шрамов, ни родинок, – уверенно ответил служитель морга. Затем, чуть помолчав, добавил: – Хотя, было родимое пятно…

– Так, очень интересно! – мгновенно отреагировал на сообщение служителя морга Иван Воловцов. – Где находилось это родимое пятно? Какой оно было формы, какого размера?

– Оно было вот тут, вершках[7] в двух пониже пупка, – ткнул себя пальцем в живот служитель морга. – Пятно было почти круглое, размером… с ноготь большого пальца руки.

Иван Федорович удовлетворенно кивнул, после чего спросил уже ради очистки совести:

– Больше ничего?

– Ничего, – ответил служитель морга и принялся за второй бутерброд.

* * *

Дело складывалось непростым.

О первых результатах расследования следовало телефонировать начальнику московского сыскного отделения Лебедеву с поручением дождаться его результатов; переговорить с городским патологоанатомом по поводу смерти человека из мешка и, возможно, даже эксгумировать тело.

На все действия требовалось немало времени, а потому Воловцов отправился в гостиницу «Княжеская», которая была названа так в честь состоявшегося в Дмитрове в 1301году съезда князей Северо-Восточной Руси (их пригласил внук Александра Невского, князь Переславль-Залесский и Дмитровский Иван Дмитриевич).

Гостиница оказалась неплохой. В ней Иван Федорович останавливался в прошлый свой приезд и остался доволен и нумером, и обслуживанием.

В «Княжеской» его признали и предложили тот самый нумер, в каковом он останавливался осенью прошлого года.

– Превосходно, – заявил управляющему гостиницей Воловцов и, оставив в нумере нехитрый скарб, отправился в полицейскую управу.

Его кабинет был уже подготовлен для работы. Секретарь услужливо раскрыл перед Иваном Федоровичем дверь и отошел, пропуская его вперед.

Одним из преимуществ кабинета являлось то, что он был просторен. Воловцов не любил небольшие помещения, а тем более каморки. Ему казалось, что в них недостает воздуха.

А вот и знакомая пальма в деревянной кадке. По разумению Панкратия Самсоновича Разумовского, столь экзотическое растение должно было скрашивать деловой стиль кабинета и придавать ему должный уют, располагающий к душевному комфорту. В этот раз пальма показалась Ивану Федоровичу весьма внушительной (неужели она могла так вырасти за это время; ежели так будет и дальше, так она и потолок пробьет). Напротив нее стоял диван, обшитый кожей. Тот самый, что был в прошлом году, или не тот, – поди разбери. Тумбовый же стол с чернильным прибором из черного мрамора – те же самые два кресла, стоящие по бокам от стола.

– Чаю? – угодливо предложил секретарь.

– Нет, благодарю, – отказался Воловцов. – Мне бы телефонировать в Москву. Как я могу это сделать?

– Пойдемте, – предложил секретарь.

Они прошли к кабинету Разумовского, и секретарь растворил дверь:

– Проходите.

Рычажный телефонный аппарат Эриксона, прозванный среди полицейских и прокурорских из-за открытого корпуса «скелетом», стоял на столе по правую руку от кресла начальника уездной полиции. Иван Федорович машинально крутанул ручку магнето, снял с рычажков трубку, после чего, спохватившись, посмотрел на услужливого секретаря:

– А это удобно?

– Панкратий Самсонович приказали исполнять все ваши поручения и пожелания незамедлительно, – отозвался секретарь.

– Ну если, конечно, так… – Воловцов позвонил в Москву, и на том конце провода услышал голос Владимира Ивановича Лебедева, начальника Московского сыскного отделения.

– Лебедев слушает…

Слышно было так ясно и громко, словно Владимир Иванович находился в соседней комнате.

– Это Воловцов, – ответил Иван Федорович и выразительно глянул на секретаря, после чего тот, все прекрасно поняв, вышел из кабинета Разумовского и плотно прикрыл за собой дверь. – У меня к тебе, вернее, к твоему ведомству созрело небольшое такое порученьице.

– Ах, вот как… И что это за порученьице? – после недолгого молчания спросил глава московских сыщиков. В его голосе послышалось некоторое удивление и едва уловимая нотка неудовольствия. Обычно после таких просьб приходится корректировать весь план работы сыскного отделения и его агентов-сыскарей, что уж очень не вовремя. С другой стороны, в перечне обязанностей служащих сыскных отделений и участков, включая их руководителей, выполнение поручений судебных следователей записано черным по белому…

Коллежский советник Владимир Иванович Лебедев был чрезвычайно занятым человеком, чему способствовала его должность: начальник Московского сыскного отделения.

Воловцов и Лебедев были знакомы всего-то чуть более четырех месяцев. Знакомство их состоялось тринадцатого сентября прошлого года, когда Иван Федорович, которому было поручено дело о двойном убийстве в Хамовническом переулке, решил наведаться к начальнику московского сыска, довольно давно проводившему розыскные действия по этому чрезвычайно запутанному делу. Воловцов надеялся на то, что Лебедев поделится с ним информацией, которая, возможно, не вошла в материалы следственного дела без малого годичной давности. К тому же у Ивана Федоровича был интерес и иного плана. А именно: узнать, что думает первый сыщик Москвы об этом деле и его фигурантах. Лебедев хоть и был по самую макушку погружен в дело о готовящемся покушении на великого князя Сергея Александровича[8], убить которого готовилась Боевая организация эсеров, однако Воловцова принял, выслушал и помог. Оказалось, что оба они склонялись к версии, что убийцей супруги и дочери главного пивовара Хамовнического пивоваренного завода Алоизия Осиповича Кара является его младший сын Александр.

Через две с небольшим недели Иван Федорович нанес Лебедеву второй визит. Воловцов придумал план, как взять виновника двойного убийства с поличным. И привлек к исполнению этого плана Лебедева. У них все получилось, как и было задумано Иваном Федоровичем, после чего уже имеющиеся приятельские отношения переросли в дружеские…

Они были во многом похожи. Общий язык они нашли быстро. Так бывает, когда коллеги мыслят одинаково. Еще и возраст их был почти одинаков, и чин они имели равный: оба ходили в коллежских советниках. А еще они ревностно служили Отчизне, были прямолинейны и честны. Общими были даже вкусы и привычки…

Чуть позже, когда судебного следователя Ивана Воловцова отправили на расследование дела об убийстве московского коммивояжера Стасько в Дмитрове, запутанное и даже таинственное (а иных у Воловцова по переезду в Москву и не имелось), Владимир Иванович также помогал Ивану Федоровичу по сыскной части.

Не обошел Лебедева поручениями Воловцов и тогда, когда сделался следователем по особо важным делам. Расследуя дело об убийстве генеральши Безобразовой и ее горничной в Рязани, Ивану Федоровичу понадобилось выяснить личность одного странного человека по фамилии Колобов. И Лебедев опять помог, поручив розыскные действия по Колобову своему лучшему сыскарю, чиновнику по особым поручениям Стефанову. Его-то Воловцов сейчас и имел в виду, когда завел речь с Лебедевым про «порученьице»…

– Есть такой судебный пристав Владислав Сергеевич Щелкунов. Вернее, был, – начал отвечать на вопрос Лебедева Иван Федорович. – Пропал он. Исчез таинственно и бесследно. Никто его не видел с вечера воскресенья десятого января. – Воловцов немного помолчал. – Человек он второй год вдовый, оттого время от времени обращает… обращал на женщин внимание. Так вот, порученьице мое будет заключаться в следующем. Надлежит произвести розыск на предмет связей Щелкунова с женщинами. Выяснить, кто они, есть ли среди них кокотки и дамы полусвета, но главное – разузнать, не видел ли кто из женщин у Щелкунова родимого пятна размером с ноготь большого пальца руки в паре вершков пониже пупка.

Иван Федорович замолчал, ожидая, какие слова скажет в ответ начальник московского сыска. Молчание продолжалось секунд десять-двенадцать.

– Ну у тебя и заданьице, – услышал наконец Воловцов голос Лебедева в трубке.

– Соглашусь, не очень обычное, – отозвался Иван Федорович. – Но очень важное.

– Значит, никак вам, следакам, без сыскарей не обойтись? – не без иронии заметил Лебедев.

– Никак, – снова (и вполне искренне) согласился судебный следователь по особо важным делам. – И еще у меня к тебе просьба…

– А! – саркастически воскликнули на том конце провода. – Уже просьба? Не поручение?

– Просьба, просьба, – повторился Воловцов.

– Ну, говори, что за просьба? – промолвил главный московский мастер сыскных дел.

– Желательно, чтобы моим порученьицем занялся именно Стефанов, – произнес в трубку Иван Федорович.

– Лучшего сыщика хочешь у меня забрать? Почему-то я так и подумал, – насмешливо отозвался Лебедев.

– Не забрать, а временно задействовать в интересах порученного мне дела, – на полном серьезе произнес Воловцов. И добавил: – Полагаю, ты не запамятовал о том, что исполнение поручений судебных следователей является обязательным для…

– Ладно, ладно, не продолжай, – не дал договорить Ивану Воловцову начальник московского сыскного отделения. – Я уразумел.

– Ну, коли уразумел, то телефонируй касательно результатов моего порученьица начальнику уездной полиции, надворному советнику Разумовскому в город Дмитров, – добавил Иван Федорович, глянув на телефонный аппарат. – Или отправь на его имя для меня телефонограмму с ответом на интересующий меня вопрос. На этом все, Владимир Иванович. Да, – спохватился Воловцов, – желательно, чтобы Стефанов прояснил все как можно быстрее. Не резон мне долго в Дмитрове засиживаться.

– Все понял, Иван Федорович, – услышал Иван Федорович в трубке голос.

– Благодарю. До встречи, – положил Воловцов трубку на рычажок телефонного аппарата.

Глава 10

Три женщины судебного пристава Щелкунова

Агенту Стефанову однажды доводилось работать по заданию судебного следователя Воловцова. Было это, когда Иван Федорович занимался рязанским делом по убийству генеральши Безобразовой и ее служанки. Тогда требовалось выяснить все, что можно, об одном фигуранте по фамилии Колобов: кто он такой, чем занимается, выведать круг его знакомых, а главное – не законченный ли он идиот. В смысле – не больной ли он душевно, которому самое место в доме скорби…

Следователь Воловцов тогда остался доволен работой Стефанова. Еще бы, отчет, предоставленный сыщиком, содержал одиннадцать рукописных страниц (с прикреплением писем и дневниковых записей самого Колобова) и начинался с момента рождения данного фигуранта и до последнего дня его чудной и неприкаянной жизни.

Задача для Василия Степановича была предельно ясна: найти женщин, с которыми пропавший судебный пристав Щелкунов имел тесные сношения, и допросить их на предмет наличия у означенного Щелкунова округлого родимого пятна размером с ноготь большого пальца руки. Расположено родимое пятно должно было быть на животе, в двух вершках пони-же пупка. Зачем это было нужно судебному следователю Воловцову, – не его, Стефанова, дело. Его дело сыщицкое: отыскать человека, произвести по нему необходимое дознание и разрешить поставленный начальством вопрос. Однако одно – дело иметь четкую и понятную задачу, а другое – выполнить ее, не ведая покуда, с чего надлежит начинать. Впрочем, начинать плясать следует завсегда от печки. Ежели по-другому – от друзей и приятелей пропавшего судебного пристава и тех людей, которые его близко знали. Ибо всегда найдется среди таковых кто-либо, который что-то видел или что-то знает. Когда же обнаружится ниточка (а не обнаружиться она попросту не может), надо лишь разглядеть ее и правильно потянуть за кончик. Глядишь, клубок и распутается…

* * *

Один из ближайших друзей судебного пристава Щелкунова был отставной унтер-офицер Дынник, который про интимную жизнь своего друга знал не так уж и много. После смерти жены, где-то с полгода, Владислав Сергеевич с женщинами не встречался совсем и вел себя так, как будто «Евиного племени» на свете как бы и не существовало. Вероятно, сильно тосковал о почившей супруге. Потом у него появилась какая-то Агриппина Самсоновна, женщина, кажется, замужняя, а потому неизвестно где живущая и за кем состоящая замужем, потому что настоящие мужчины таковые свои знакомства держат в строжайшей тайне и никому о них не распространяются, даже близким друзьям. Это чтобы, не ровен час, не подвести под монастырь свою даму сердца. Про вторую пассию Владислава Щелкунова Дынник знал лишь то, что зовут ее Анастасией Серовой и что, покуда ее не оставил стекольный фабрикант Кирей Мальцев, у которого она долгое время была содержанкой, она проживала на Тверской улице в доходном доме Толмачевой.

– Изредка он хаживал к еще одной мамзели из бланковых[9], снимающей квартиру в доходном доме Ренквиста, что на Петровском бульваре. Как ее зовут – унтер пожал плечами, – не ведаю. Да и не интересно мне! Вот, кажись, и все… – Так закончил свой рассказ о женщинах в жизни вдовствующего, а ныне покойного друга Владислава Щелкунова отставной унтер-офицер Дынник.

Близкий друг Владислава Сергеевича Гавриил Иванович Гавриков, когда его нашел сыщик Стефанов, сказал поначалу примерно то же самое. Он-то думал, что его наконец оставили в покое, и когда к нему домой вдруг заявился полицейский агент с новыми вопросами про Щелкунова и его женщин, Гавриков поначалу вспылил и воскликнул:

– Когда же это закончится!

На что Стефанов бесстрастно поинтересовался, внимательно посмотрев ему в глаза:

– Что закончится?

– Да ничего, – покосившись на сыщика, буркнул в ответ Гавриил Иванович и стал рассказывать все, что он знает о женщинах своего близкого друга Щелкунова. Не сказав ничего нового, о чем бы уже не знал один из лучших московских сыскарей, Гавриков, вдруг малость подумав, добавил:

– Эта Агриппина Самсоновна была женой барона. Нерусского. С какой-то заковыристой фамилией. То ли Барденстолп, то ли Гарденстолп, или Бундесстолп… Язык сломаешь…. Словом, фамилия оканчивалась на «столп». А более, – развел руками Гавриил Иванович, – ничего вам сказать не имею…

Три женщины… Василий Степанович думал, что будет больше. Но и это уже кое-что.

Начал агент Стефанов с бланковой проститутки, проживающей в квартире доходного дома Ренквиста на Петровском бульваре. Минутный разговор с дворником, и Василий Степанович выяснил, как зовут блудницу-индивидуалку и в какой квартире она проживает…

Четвертый этаж. Медный звонок с надписью:

«ПРОШУ ПОВЕРНУТЬ»

Стефанов повернул ушко звонка два раза и принялся ждать. Скоро за дверью послышались шаги, и через мгновение дверь открылась. Пред сыщиком предстала молоденькая особа в рубашечке длиною до пояса на бретельках и кружевных батистовых панталонах много выше колен. Девица улыбалась и держала поднос, на котором стояла наполненная до краев стопка водки и лежал пупырчатый соленый огурчик. И если бы некто любопытствующий наблюдал бы сейчас со стороны за происходящим, он непременно заметил бы, как на миг остолбенел лучший московский сыщик по фамилии Стефанов, хотя и быстро взял себя в руки.

– Добро пожаловать в рай! – театрально произнесла девица и подняла взор на гостя. После чего улыбка мигом исчезла с ее лица. Руки ее дрогнули, и немного водки выплеснулось из стопки на поднос.

– Благодарю вас, – немного насмешливо произнес Василий Степанович, должным образом оценив такую встречу, – но на службе не пью. Мадемуазель Зизи? В миру Зинаида Зиновьева?

– Ну да, – едва слышно ответила девица, верно, растерявшись и осипнув от неожиданности.

– Старший чиновник особых поручений Московского сыскного полицейского отделения, титулярный советник Стефанов Василий Степанович, – как можно более полно представился сыщик, чтобы произвести на прелестницу должное впечатление. Судя по тому взгляду, которым окинула его Зинаида Зиновьева, ему это удалось в полной мере. – Не возражаете, если я войду?

Не дожидаясь разрешения хозяйки, Василий Степанович уверенно обогнул замершую с подносом Зинаиду, прошел в гостиную и уселся на стул возле массивного круглого стола.

– Да вы проходите, присаживайтесь, – хлопнул он несколько раз ладонью по сиденью стула подле себя. – В ногах правды нет… Разговор у нас пойдет очень интересный.

– Благодарствуйте, – тихо пролепетала Зинаида и покорно присела на указанный гостем стул.

– Скажите, милейшая, вам известен некто господин Щелкунов? – задал первый вопрос Василий Степанович.

Зинаида в ответ лишь хлопнула глазами.

– Ну, Щелкунов. Владислав Сергеевич. Вспоминайте! Разве он не был вашим… клиентом? – уточнил сыщик.

– А-а, Владик? – наконец сообразила, о ком идет речь, блудница.

– Ну да, Владик. Как часто он к вам захаживал? – поинтересовался Стефанов и прищурился.

– Нечасто, – ответила Зинаида.

– Насколько нечасто? – продолжал расспрашивать блудницу московский сыщик.

– Не более двух-трех раз в месяц, – последовал ответ.

– А вы можете… описать Владика? – подошел к цели своего визита Василий Степанович.

– Ну, а что его описывать… – малость призадумалась Зинаида. – Высокий, обходительный такой. Добрый… Ни единого бранного слова от него не слышала…. Волосы еще у него светлые…

– А приметы у него какие-нибудь особые были? Ну, скажем, шрам, родинка? Или, может, родимое пятно? – не унимался Стефанов.

– Нет, ничего такого не видела, – неожиданно для Василия Степановича ответила Зинаида.

– Ну как же, гражданочка? Припомните! А родимое пятно на животе? – обеспокоенно спросил Стефанов.

– Не видела, врать не буду. Да и когда глядеть-то? Владик приходил на ночь, утром уходил. А чего такого можно увидеть ночью? – недоуменно посмотрела на сыщика индивидуалка.

– Ну да, ну да, – в некоторой задумчивости произнес Василий Степанович.

Более ничего не оставалось, как только извиниться за беспокойство и уйти…

Он уже встал со стула, как прозвенел звонок входной двери.

Зинаида встрепенулась и искоса посмотрела на сыщика.

– Это пришел тот, кого вы ждали? – догадался Стефанов.

– Ага, – без смущения ответила Зизи.

– Ну, открывайте…

Зинаида поднялась и пошла открывать. Послышался звук шагов, и в гостиную вошел нестарый еще мужчина с усами и бородкой, привнеся запах морозца и хорошего коньяка.

Василий Степанович кивнул ему и произнес:

– Добро пожаловать в рай!

Брови мужчины поползли вверх. Старший чиновник особых поручений Московского сыскного отделения Стефанов дожидаться ответа не стал и пошел к выходу.

– Зинаида, проводи меня, – оглянулся он.

Зизи послушно кивнула, порхнула к выходу из гостиной и в мгновение ока оказалась у входной двери. Открыв ее, она подождала, покуда Василий Степанович чинно выйдет, после чего закрыла дверь. Немного подумав, она заперла дверь еще на один оборот. Так, на всякий случай…

* * *

Анастасия Серова проживала там же, где и показал отставной унтер-офицер Дынник, – на Тверской улице, в доходном доме Толмачевой. Правда, обстановка в квартире и ее гардероб указывали на то, что со средствами у Серовой на данный момент было крайне скудно и что она знавала и лучшие времена. Очевидно, стекольный фабрикант Кирей Мальцев, у которого она долгое время была содержанкой, поменяв ее на более свеженькую, кое-что ей все-таки оставил при расставании, но все пожалованные средства почти истаяли.

Под стать материальному положению было и настроение Анастасии Серовой. Ее тусклые глаза безразлично смотрели на сыщика Стефанова, словно он был для нее пустым местом. Правда, на время ее взгляд прояснился, когда Василий Степанович заговорил о Владиславе Щелкунове. Похоже, воспоминания о нем были женщине приятны и даже чем-то дороги.

Бывшая содержанка фабриканта Мальцева тоже показала, что Владислав Сергеевич, как она уважительно называла судебного пристава Щелкунова, был обходителен, внимателен и добр, однако, увы, ничего не знала про его родимое пятно в двух вершках ниже пупка. Анастасия, словно неискушенная гимназистка, даже зарделась, услышав столь бестактный вопрос, – румянец смущения густо залил ее пухлые щечки и шею. Интересно, чем же таким занималось это невинное дитя со стекольным фабрикантом Киреем Мальцевым, когда он дважды в неделю наведывался к ней в квартиру на Тверской. Не иначе как вслух читали еженедельный журнал «Нива»; возможно, самозабвенно играли в лото. «Вятские топоры», «барабанные палочки», «полста»», – выкрикивал, доставая из холщового мешочка бочонки лото, Кирей Мальцев, и Анастасия Серова, весело хлопая в ладоши, закрывала металлическими шайбочками цифры семьдесят семь, одиннадцать и пятьдесят на своих игровых карточках. Прелестно!

Баронессу Агриппину Самсоновну с фамилией, оканчивающейся на «столп», разыскать также не представляло особого труда. Да что и говорить: эта Агриппина Самсоновна не была проживающим по липовым документам и почти не практикующим свое ремесло шнифером[10] по кличке Инженер, за коим сыщик Стефанов охотился без малого полгода. Не являлась законспирированным по всем правилам криминальной науки бирочником[11], которого Василий Степанович сыскал, имея на руках лишь антропологическую карточку изготовителя ксив. А еще Агриппина Самсоновна не имела никакого отношения к человеку, о котором всего-то было известно, что он имеет нос пуговкой и слегка картавит. Попробуйте-ка разыщите в Первопрестольной фигуранта по таким скупым приметам! Век будете искать, ни одну пару сапог истопчете, да не найдете. А Василий Стефанов сыскал! Так что прояснить фамилию баронессы особого труда не составило: Гильденстолп. Так же, как и адрес проживания: Кремль. Кавалерский корпус. Место проживания сенатских и судебных чиновников…

Когда Василий Степанович позвонил в дверь и ему открыла то ли горничная, то ли кухарка, он еще не знал, что через несколько минут он будет вынужден крутиться, как уж на сковородке.

Он снял пальто, и ему разрешили пройти в гостиную.

– Ожидайте, – произнесла то ли горничная, то ли кухарка и удалилась, неся спину настолько прямо, будто к ней была привязана палка. Вполне возможно, эта женщина являлась гувернанткой. Только у воспитательниц и учительниц такая прямая спина…

Первым в гостиную вошел барон Гильденстолп.

– Здра-авствуйте-е, – поздоровался он с ходу, опередив Стефанова. – Я-а е-есть Эдвард-Готтфрид барон Гильденстолп, помощник обер-секретаря канцелярии кассационного департа-амента Правительствующего Сена-ата и ста-арший сын сена-атора Великого кня-ажества Финля-андского, – растягивая слова на финский манер, представился барон.

– Здравствуйте, – встал с кресла Василий Степанович, с трудом сдержавшись, чтобы не поздороваться так же, как барон Гильденстолп, растягивая гласные: «Здра-авствуйте-е». Стефанову почему-то всегда хотелось копировать манеру разговора того, кто с ним на данный момент разговаривал. И если кто-то, беседующий с ним, заикался, то Василий Степанович непроизвольно заикался вместе с ним. Случалось, на него за это обижались и считали, что он умышленно передразнивает и попросту издевается. Стефанов извинялся и пытался объяснить обиженному, что у него, дескать, такая непроизвольная привычка – копировать речь собеседника. Но таковые уверения убеждали мало… – Старший чиновник особых поручений Московского сыскного полицейского отделения, титулярный советник Стефанов Василий Степанович, – в свою очередь представился сыщик.

– Цель ва-ашего визит-та-а? – вполне резонно поинтересовался помощник обер-секретаря канцелярии кассационного департамента Правительствующего Сената.

– Целью моего визита является разговор с вашей супругой, господин барон, – очень вежливо произнес Стефанов.

– Вы при-ишли-и учини-ить допро-ос? – вонзил свой взор в чело Василия Степановича барон Гильденстолп, суровея взглядом и хмуря брови. – По како-ому, позвольте вас спросить, по-оводу? И име-еются ли у вас на это разреши-ительные бума-аги?

– Ну что вы, какой допрос, – как можно мягче промолвил Стефанов и одарил помощника обер-секретаря столь доброжелательной улыбкой, что, будь на месте барона Гильденстолпа кто-либо другой, он бы точно улыбнулся в ответ и оставил свою подозрительность касательно визита сыщика. – Мне просто необходимо задать Агриппине Самсоновне парочку вопросов, не более. Что же касается того, какие это будут вопросы и по какому поводу, то этого я вам сказать не могу, поскольку не имею такового права, согласно уставам и должностным инструкциям. А вот насчет разрешительных бумаг проводить розыскные действия и предварительное дознание, то можете не сомневаться, – полез в карман Василий Степанович, – с ними у меня полный порядок…

– Хорошо-о, хорошо-о, – не стал смотреть на бумаги старшего чиновника особых поручений барон Гильденстолп. – Но я-а могу прису-утствовать при вашем разгово-оре с мое-ей супру-угой? Это по-озволи-ительно-о?

– Прошу прощения, но это невозможно, – придав голосу максимально извиняющийся тон, произнес Стефанов.

– Вот ка-а-ак, – донельзя растянул последнюю гласную помощник обер-секретаря, что явно указывало на его крайнее неудовольствие и даже некоторую обиду. После чего он молча вышел из гостиной, ни разу не обернувшись и не предприняв даже попытки попрощаться с Василием Степановичем.

Вошедшая баронесса Гильденстолп пыталась выглядеть спокойной, что, впрочем, ей мало удавалось.

– Баронесса… – привстал со своего места Стефанов и склонился в легком поклоне. – Позвольте представиться: старший чиновник особых поручений Московского сыскного полицейского отделения титулярный советник Стефанов Василий Степанович, – отрапортовал сыщик.

– Муж мне сказал про вас, – произнесла Агриппина Самсоновна и присела на кресло напротив Стефанова. – У вас ко мне какие-то вопросы?

– Да, – соглашаясь, кивнул Василий Степанович. – Вам ведь знаком Щелкунов? Владислав Сергеевич?

Надо было видеть, как мгновенно за какие-то доли секунды изменилось лицо баронессы. Маска спокойствия слетела с него, будто налетевший ветер сдул с булыжной мостовой пожухлые осенние листья. Теперь Агриппина Самсоновна выглядела обескураженной и крайне встревоженной.

– Тише, – промолвила она, не раскрывая рта и при этом пытаясь улыбнуться. – Ради бога, говорите тише.

Стефанов сразу понял, что Агриппина Самсоновна – баронесса отнюдь не по крови, но по мужу. Скорее всего, она была купеческих кровей, на что указывали ее природная дородность и покуда не изжитые манеры, отнюдь не свойственные аристократкам по крови.

– Так вам знаком мужчина по имени Владислав Сергеевич Щелкунов? – едва слышно повторил свой вопрос сыщик.

– А к чему этот вопрос? – с испугом посмотрела на Василия Степановича баронесса Гильденстолп.

– Для следствия, – просто ответил Стефанов, но потом решил, что следует все же объяснить этой женщине толком, почему он интересуется Щелкуновым именно у нее. – Владислав Сергеевич пропал. Исчез бесследно. Вот я хожу и опрашиваю его знакомых, надеясь узнать о нем побольше, чтобы поскорее его найти. Живого или мертвого… – добавил сыщик и бросил взгляд на баронессу. – Вы ведь были с ним знакомы, не так ли? – не счел более нужным ходить вокруг да около Василий Степанович. И добавил: – Более того, вы были с ним знакомы весьма приватно.

Выделив интонацией два последних слова, Стефанов в упор уставился на Агриппину Самсоновну и через несколько мгновений уже не осуждал ее, а жалел. Поскольку видел, что происходило с женщиной…

Сначала она задрожала всем телом; потом покраснела до мочек ушей и покаянно опустила голову. Вероятно, в ее душе происходило нечто такое, что по масштабу события можно было сравнить с катастрофическим извержением вулкана Везувий в семьдесят девятом году от Рождества Христова или выходом из берегов Желтой реки в северных провинциях Китая в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году. Если бы не крепкая купеческая закваска, женщина лишилась бы чувств и сползла с кресла на пол.

– Мужу только не говорите, – еле слышно пролепетала она и так умоляюще глянула на Стефанова, что тому стало неловко. Таким просящим взором на него еще никто и никогда не смотрел, хотя ситуации в жизни случались всякие…

– Не стоит беспокоиться, не скажу, – искренне заверил ее Василий Степанович. Немного помолчав, произнес: – Последний вопрос, баронесса: не было ли у Владислава Сергеевича родимых пятен… В местах, которые обычно всегда прикрыты одеждой, – деликатно добавил он.

– Ну я не зна-аю… – протянула было неуверенно Агриппина Самсоновна.

– Не юлите, говорите правду, – пресек Василий Степанович ее попытку уйти от ответа и свел брови к переносице. – Это в ваших же интересах. Иначе я буду вынужден побеспокоить вас, возможно, еще не один раз.

Агриппина Самсоновна заговорщицки оглянулась и едва слышно произнесла:

– Было. Родимое пятно…

– Где? – почти шепотом спросил Стефанов.

– На животе, – услышал он ответ.

– Скажите поточнее, – попросил Василий Степанович.

– Ну, пониже пупка вершках в двух, – уточнила Агриппина Самсоновна, и лицо ее сделалось цвета вареной свеклы.

– А какое это было пятно? Круглое, квадратное или иной формы? Каков был размер пятна? – продолжал допытываться Стефанов, почуяв удачу и уже не обращая внимания на то, что творилось с женщиной.

Баронесса Гильденстолп снова оглянулась и, глядя мимо Василия Степановича, почти беззвучно ответила:

– Круглое. То есть круглое, но немного приплюснутое…

– Овальное, – подсказал Василий Степанович.

– Ну да, овальное, – повторила Агриппина Самсоновна, продолжая пылать лицом.

– А каков размер?

– А размер… – баронесса на миг задумалась и посмотрела на свои ладони. – Ну, примерно с ноготь большого пальца руки.

Старший чиновник особых поручений Стефанов удовлетворенно кивнул и благожелательно посмотрел на баронессу, самым большим желанием которой было, чтобы эта пытка поскорее закончилась.

– Благодарю вас, – вполне искренне произнес Василий Степанович, стараясь не глядеть на лицо Агриппины Самсоновны, от которого вполне было возможно прикурить папиросу. – И можете быть уверены, – добавил сыщик, – о нашем разговоре ваш муж никогда не узнает.

Когда Стефанов прощался с баронессой, ему подумалось, что барон, конечно, будет расспрашивать супругу о том, какие вопросы задавал ей сыщик и что она на них отвечала. Однако как баронесса Агриппина Самсоновна станет выкручиваться и что будет отвечать мужу, было уже ее сугубо личным делом…

Глава 11

Неожиданная встреча

Хорошенькие порочные женщины просто так не пропадают… А если и пропадают, то, по крайней мере, не сразу. Какое-то время им даже везет, что неудивительно, если принять во внимание всемогущество порока…

Когда с ювелиром Шталем ничего не вышло, Вершинин с Эмилией снова стали думать, что бы такое предпринять, чтобы за короткое время сделаться богатыми и счастливыми. Ну если не богатыми, то хотя бы с достатком, на который можно жить не пару-тройку недель, а хотя бы с полгода-год. Конечно, у Рудольфа Залмановича было несколько идей спекулятивного и мошеннического свойства, но для их осуществления требовался хотя бы самый малый начальный капитал. А у парочки, собирающейся стать преступной, вообще не было денег.

– И что нам теперь делать? – после полуторачасового сидения друг против друга, ни к чему не приведшего, спросила Эмилия уже без всякой надежды что-нибудь придумать. – Может, настало время посетить салон капитанши Морель? В последний раз, когда мы у нее были, князь Асатиани только за одно свидание со мной обещался подарить мне шубку стоимостью восемьдесят пять рублей и старинную изумрудную диадему супруги князя Асада из рода Асатиани, погибшего в Ширванской войне с турками и иранцами в шестнадцатом веке. А скотопромышленник Ширяй-Бобровский готов был выложить за ночь со мной полтораста рублей серебром…

– Нет, – отрезал Вершинин, набычившись и поиграв желваками на скулах. – Надо придумать что-то другое.

– Что? – не без язвочки в голосе спросила Эмилия.

Рудольф Залманович посмотрел на нее и ничего не ответил.

В этот день так ничего и не было придумано…

На следующий день посланная к бакалейщику Эмилия нос к носу столкнулась с судебным приставом Щелкуновым.

– Весьма рад вас видеть, – поздоровался с Эмилией Бланк судебный пристав. – Что вы здесь делаете, в этом районе города?

– Я… заходила в гости к подруге, – не моргнув глазом, соврала Эмилия. – А вы?

– Я по делу… – ответил Владислав Сергеевич, не собираясь вдаваться в подробности. – Как поживает Рудольф Залманович?

– Не знаю, – личико Эмилии Бланк сделалось печальным. – Мы ведь с ним расстались…

– Гм… – только и нашелся что ответить Щелкунов.

Возникла неловкая пауза. Эмилия ждала, что мужчина начнет что-то предпринимать, захочет произвести впечатление, станет куда-то приглашать… Она ведь помнила, какими глазами судебный пристав смотрел на нее, когда приходил в их квартиру на Ильинке и не застал Вершинина дома. Почему он сейчас молчит и не проявляет инициативы, чтобы их знакомство получило приятное для обоих продолжение?

– Ну, я пойду? – неуверенно произнесла Эмилия тоном нищенки, просящей на паперти милостыню. Она рассчитывала, что теперь-то судебный пристав как-то среагирует на ее покорный тон, поскольку понял, что у нее можно не только просить, но и требовать. После чего предпримет некоторые решительные шаги и предложит пойти в кондитерскую откушать горячего шоколаду или позовет на ужин в ресторан. С прицелом на то, чтобы потом их встреча переросла в ночное рандеву и утреннее пробуждение, констатирующее факт, что между ними произошло то, что разом сближает мужчину и женщину, дает основания обращаться друг к другу «ты». На худой конец он мог бы назначить встречу на ближайший выходной. Однако Владислав Сергеевич молчал. Возможно, он не был готов к продолжению знакомства или ему недоставало решимости…