– Операция «Рокфор» описывалась там достаточно полно, из книжечки я узнал и про запланированный завтрак в Булонском лесу Халка с исполнителем, – подмигнул Петр Зорину. – Кстати, среди записей я обнаружил много еще интересного, в том числе что ЦРУ известно про Арамиса…
– Откуда? – испуганно воскликнул Зорин.
– Как я понял, его имя фигурировало в списке, который передал перебежавший к американцам Голицын. А Тоффрой дал указание Халку выдать Арамиса французской контрразведке. У тебя есть прямой контакт с Арамисом?
Зорин отрицательно покачал головой.
– Сообщи Пал Михалычу – пусть немедленно свяжутся с Арамисом.
– Хорошо, – кивнул Зорин. – Ну а что делать с операцией «Рокфор»? Предупредить французов по дипломатическим каналам?
– Плохо. Во-первых, долго. Во-вторых, сколько там среди французских дипломатов американских агентов? Узнав, ЦРУ может просто отменить операцию. Да и доказательств у нас никаких. Что им предъявить-то? А они еще сразу начнут искать, откуда утекло.
– Что же делать?
– Пока не знаю… – вздохнул Олейников. – Задумка у ЦРУ, согласись, феерическая. Я бы даже сказал, гениальная! В одиночку нам с тобой их не переиграть…
– Но не идти ж банально в полицию?
– Если только самим сдаваться, – улыбнулся Петр. – Надо подумать. В любом случае мне понадобится шустрая машина и надежное оружие в бардачке.
– Организуем, – кивнул Зорин.
Олейников поднял воротник пальто и тихонько пошел по аллее.
– Петр, подожди! – окликнул его майор.
– Чего?
– Тут есть туалет где-нибудь?
– Да вон в кустики отбеги, – улыбнулся Олейников.
– Неудобно как-то.
– Да ладно. Королям было удобно, а тебе нет?
– Каким королям?
– А ты разве не знаешь, что в Версальском дворце, как, кстати, и в Лувре, в старые времена не было ни одного туалета? Нужду все, включая коронованных особ, справляли прямо где застанет: на лестницах, на балконах, за занавесками. Ну и в парке, само собой. Тогда ж в моде и были штаны до колен, что на картинах у принцев рисуют – воланчики такие из ленточек в несколько слоев. А что? Удобно очень. «Извините, мадам, я на секунду…», за занавеску шмыг, присел, ленточки раздвинул – и все.
– Тьфу-ты, какая гадость! – поморщился Зорин. – Вот оно истинное лицо дворянства: снаружи блеск, а внутри – дерьмо.
– Ну, майор, у пролетариев и крестьянства в кишках тоже не ландыши цветут…
– Я потерплю, – вздохнул Зорин.
Петр усмехнулся и пошел было дальше по аллее, как вдруг неожиданно остановился и повернулся к Зорину.
– Дворяне… – задумчиво произнес он. – Это хорошо, что ты про дворян сказал. Я вот тоже про одного дворянина вспомнил – некто Константин Мельник – знаешь такого?
– Нет… – пожал плечами Зорин.
– Ну, ты даешь, майор! – изумился Олейников. – Ты же вроде шпионить во Францию приехал, готовился, материалы читал… а куратора французских спецслужб не знаешь. Сын русского эмигранта, офицера царской армии, большой друг и доверенное лицо президента де Голля. От его имени координирует работу всех французских спецслужб.
Зорин покраснел:
– Я ж больше в Америку готовился, там я всех знаю поименно, а тут только досье Халка прочитать успел…
– Бог даст, до Америки еще доберемся! – похлопал его по плечу Петр. – А пока – ты паси исполнителя, не упусти его! А я… Мне ж про Мельника мой отец рассказывал, он знаком с его матерью, в Ницце живет – Татьяна Боткина, дочь лейб-медика Николая II, между прочим. Попробую как-нибудь через отца на Мельника выйти. Хорошо бы его телефон раздобыть, прямой, без секретаря или домашний…
– Угу, – нервно кивнул Зорин, в нетерпении переминаясь с ноги на ногу.
– Ладно, – улыбнулся Олейников. – Беги, беги в кустики – почувствуй себя королем!
И подмигнув на прощание, решительно зашагал к выходу из парка.
* * *
На подземном командном пункте объекта «Нижний Тагил – 39» отрывисто и четко звучали команды.
– Говорит 734-й, 12:02, готовность высшая, – звенел металлический голос из динамиков.
– Есть готовность высшая, – доложил сидевший за пультом управления офицер в шлемофоне и защелкал тумблерами.
– Расчет! Получен приказ «Пуск»! – выдал команду металлический голос.
– По приказу «Пуск» вскрываю пакет номер 1. Проверка шифра.
– Шифр «Анна-Григорий-Борис – 5–1–8».
– Шифр подтвердился.
– Внимание!
– Есть «внимание»!
– Пуск!
* * *
Бесшумно скользнула в сторону многотонная махина подвижной железобетонной крыши пусковой шахты, из подземных недр донеслись еле слышимый шум и глухие щелчки. Через несколько секунд шум начал нарастать, из шахты вырвались клубы дыма, по земле прокатилась дрожь, раздался нарастающий гул двигателей, переходящий в невыносимый рокот, облака дыма смешались со струями огня, и из стакана шахты, словно змея из своей норы, неторопливо и грациозно выползла серебристая ракета – огромная, высотой с двенадцатиэтажный дом, и, постепенно ускоряясь, устремилась в небесную синь, ослепляя факелом вырывающихся из сопел огненных струй.
* * *
На наблюдательном пункте в Подмосковье за тысячи километров от Нижнего Тагила все находились в напряженном ожидании. Наконец зазвонил телефон спецсвязи. Офицер взял трубку, выслушал доклад и, повернувшись к высокой комиссии, сообщил:
– Цель поражена!
– Ура! – бросились обниматься члены комиссии.
Истинов стал с жаром хлопать по плечам Юнгеля:
– Есть! Есть теперь у нас чем врагов порадовать! Молодец, Кузьмич, подкузьмил американцам!
– Так что, – потирая руки, с ехидной радостью спросил Хрущев, – точно до Америки долетит?
– До Камчатки долетела – значит, и до Американских Штатов дотянет! – решительно заявил Истинов.
Хрущев взял Юнгеля за локоток и отвел в сторону:
– Вот видишь, Михал Кузьмич, ведь, если захочешь, можешь же!
– Спасибо, Никита Сергеевич, – смутился Юнгель. – Постараемся оправдать ваше доверие.
– Оправдай, оправдай! А то все говорят, что я теперь Чаломея больше люблю…
Стоявший в сторонке Бережнев наклонился к Чаломею:
– Ну, а ты что скажешь-то?
– Хреновая эта ракета Р-16, – шепотом ответил Чаломей и поморщился: – Не успела взлететь, как уже устарела. В заправленном состоянии – только тридцать дней. Потом сливай все да перезаправляй. А на это несколько часов, если не дней, уйдет. Пока ее к пуску готовить будут – американцы уже всю страну нашу ракетами закидают. Да и живучесть у нее никакая, хоть и шахтный теперь старт. Это – не решение проблемы, этим американцев пугать, что ежа – голой задницей…
* * *
Вечером на Елисейских полях несмотря на прохладную погоду было шумно. Гудели автомобильные клаксоны, бродячие музыканты звенели струнами гитар, вторя аккордам аккордеонов, пьяные компании вываливались из ресторанчиков и кабачков, распевая веселые песни.
Олейников остановился у телефонной будки, оглядевшись, зашел внутрь, опустил монетку, набрал номер и прикрыл трубку носовым платком.
Через некоторое время ему ответил по-французски слегка раздраженный голос:
– Алло! Кто это?
– Месье Мельник? – спросил Олейников.
– Да. Кто это?
– Простите, я наверняка отрываю вас от домашних дел, – по-русски сказал Олейников. – У меня к вам только один вопрос: вы еще не собираетесь на кладбище?
* * *
Холодный ночной туман спустился на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. На надгробиях в тон мрамору грустил беловато-розовый свет полной луны, старые тополя отбрасывали причудливые тени на узкие дорожки между могилами.
По кладбищенской аллее шел человек в черной тирольской шляпе с небольшим рюкзачком за спиной и увесистым чемоданом в руке.
Прямо над его головой захлопала крыльями испуганная сова, «тиролец» вздрогнул, матюгнулся и, перехватив в другую руку тяжелый чемодан, торопливо пошел дальше. У пирамиды-памятника участникам Белого движения – копии Кутеповского кургана в Дарданеллах
[44] – «тиролец» остановился, поставил чемодан на землю и вытащил из заплечного рюкзачка складную лопатку.
Увлеченный копанием, он не заметил, как в нескольких метрах от него на мгновение раздвинулись кусты и в лунном свете мелькнуло напряженное лицо майора Зорина.
* * *
– Ален Делон! – восторженно взревела толпа поклонников, когда их кумир под ручку с Роми Шнайдер вышел из сияющего среди ночи разноцветными огнями парижского кинотеатра Le Grand Rex, где только что состоялась премьера нового фильма Рене Клемана «Радости жизни».
Олейников с трудом протиснулся сквозь ликующую толпу и, помахивая зажатой в левой руке газеткой, остановился под пузатыми часами, подвешенными на фонарном столбе.
Через секунду рядом с Петром притормозил черный «Ситроен», задняя дверца распахнулась, Олейников, оглянувшись, быстро запрыгнул в машину. Взревел мотор, и «Ситроен», набирая скорость, скрылся в ближайшем переулке.
* * *
На заднем сиденье «Ситроена» сидел элегантно одетый молодой человек лет тридцати с небольшим.
– Константин Константинович? – спросил у него по-русски Олейников.
– Чем могу служить? – так же по-русски, но с небольшим французским акцентом ответил Константин Мельник. – И, простите, как вам угодно вас называть?
– Можете называть меня Петром Алексеевичем, хотя, как вы понимаете, это вряд ли мое настоящее имя.
– Я слушаю вас.
– Вы обещали мне организовать важную встречу. Надеюсь, мы едем туда?
– Вам не стоит беспокоиться, Петр Алексеевич, я дал вам слово дворянина. Излагайте.
– Константин Константинович, как я уже сказал по телефону, вопрос, в частности, касается безопасности президента Франции и вашей личной, а в целом – всей системы политических взаимоотношений в мире. Дело чрезвычайной важности и секретности. Мне бы не хотелось начинать наш разговор без человека, с кем вы обещали мне организовать встречу, и уж тем более в присутствии постороннего, пусть и наверняка доверенного вам лица, – Олейников показал глазами на затылок водителя. – Хотя он вряд ли понимает по-русски, но…
– Parlez-vous français?
[45] – неожиданно спросил, не оборачиваясь, водитель.
Олейников с удивлением посмотрел на Мельника.
– Parlez-vous français? – повторил за водителем Мельник.
– Немного, – по-французски ответил Олейников. – Учил в школе.
– Прекрасно! Тогда перейдем на французский, – обернулся к Олейникову водитель.
– Господин президент! – с удивлением воскликнул Петр, узнав в водителе президента Франции генерала де Голля!
* * *
Черный «Ситроен» проехал бульвар Пуасоньер, миновал красиво подсвеченную триумфальную арку Сен-Дени, перекресток с Севастопольским бульваром, свернул направо возле театра «Порт-Сен-Мартен», все стены которого были обклеены афишами набирающего популярность комика Луи де Фюнеса, одно выражение лица которого уже вызывало в животе непреодолимые колики смеха, и устремился в сторону набережной Сены.
* * *
– В то, что вы рассказали, трудно поверить, я очень доверял генералу Буанатье, – управляя машиной, продолжил де Голль. – Но если это действительно правда, вы оказали неоценимую услугу Франции и мне лично.
– Только не забудьте сегодня ночью тайно арестовать кого-нибудь из «Старого штаба», – повернулся к Мельнику Петр. – И сообщите после завершения операции в прессу, что это именно он пришел к вам с повинной и сообщил о готовящемся покушении – чтобы ни у кого не было вопросов, откуда вы узнали обо всем.
– Это разумно, – согласился Мельник. – Не волнуйтесь, мы не собираемся раскрывать наш контакт с вами.
– А я и не волнуюсь, – сказал Олейников, откинувшись на мягкую кожаную спинку автомобильного дивана. – Это ведь и вам невыгодно.
– Что вы хотите? – неожиданно спросил де Голль.
– Что я хочу? – переспросил Олейников. – Месье президент зрит в корень и понимает, что мои действия вызваны не только неожиданной вспышкой любви к Франции и к нему лично. Прежде всего, я хочу понимания. И не только между нами здесь и сейчас, но и в целом между нашими странами – Советским Союзом и Францией. Я не настаиваю на том, чтобы вы сейчас написали заявление о вступлении в коммунистическую партию, но факты, которые я изложил, достаточно наглядно демонстрируют, что не все так однозначно в этом мире. Те, кто на словах называют себя друзьями Франции, на деле готовят покушение на ее президента. Америке не нужна сильная Европа и не нужна сильная Россия – они бы с удовольствием видели бы нас в качестве своих колоний и источников сырья.
– Я понимаю это, – коротко ответил де Голль.
– Я и не сомневался, – кивнул Олейников. – В этой связи не кажется ли вам, что членство Франции в НАТО выглядит странновато и вряд ли соответствует вашим интересам. Я, наверное, не выдам государственную тайну – уверен, что вы и так знаете, что скоро в СССР будут поставлены на дежурство новые мощные ракеты, способные доставить ядерные заряды в любую точку Европы и Америки. И, гуляя сегодня по Парижу, я подумал, что мне очень бы не хотелось, чтобы хотя бы одна советская ракета была нацелена на расположенную рядом с Елисейскими полями штаб-квартиру НАТО.
– Вопрос сложный и не одного дня, – вздохнул де Голль. – Но, поверьте, мы думаем и об этом. Если мне удастся победить на следующих выборах…
– В этом я не сомневаюсь! – уверенно воскликнул Мельник.
– …Франция выйдет из военных структур НАТО, – продолжил президент, – и запретит размещать американские базы на своей территории. Здесь наши интересы совпадают.
– Ну и прекрасно! – воскликнул Олейников. – Но у меня есть еще одно пожелание…
– Не много ли? – усмехнулся Константин Мельник.
– За жизнь президента Франции? – парировал Олейников. – За судьбу этой великой страны? За мир в Европе? Да я только начинаю желать. В любом случае даже у золотой рыбки можно было загадать три желания…
– Говорьите, пожьялюста! – неожиданно сказал на ломаном русском Шарль де Голль.
– О? Господин президент говорит по-русски? – удивился Олейников.
– Тчуть-тчуть… – улыбнулся де Голль. – Мой товарисч – авиатор – эскадриль «Норманди Нэман» – он воевать за Россия против Германия, он учить меня русский. Я понимай – ви просить исчо?
– Да, месье женераль, я просить исчо, – тоже улыбнулся в ответ Петр и, повернувшись к Мельнику, вновь перешел на французский: – Я знаю, Константин Константинович, что недавно ваша контрразведка получила от ЦРУ компрометирующую информацию об одном высокопоставленном французском сотруднике, который работает в штаб-квартире НАТО…
Мельник многозначительно пожал плечами.
– Сейчас принято меняться… – продолжил Олейников. – Буквально недавно СССР обменял с США Фрэнсиса Пауэрса – пилота U-2, сбитого над Свердловском в мае шестьдесят первого, на одного своего разведчика…
– Рудольфа Абеля? – уточнил Мельник.
– Можете так его называть, – кивнул Олейников.
– Так его обменяли на троих, между прочим. Еще американский студент и турист.
– Не набивайте цену! – рассмеялся Олейников. – У нас особый случай. И я уже отдал вам Филиппа Буанатье… Так вот, я тоже предлагаю обмен. Вы даете возможность скомпрометированному сотруднику…
– Вы про агента КГБ Арамиса? – улыбнулся Мельник.
– Браво! Быстро перерабатываете информацию… – покачал головой Олейников. – Вы даете возможность Арамису, который, кстати, никогда не работал против Франции, а лишь против НАТО, беспрепятственно покинуть страну – в обмен на это, в дополнение к уже переданной вам информации я сдам вам другого агента КГБ, действующего здесь в Париже.
– Я должен подумать, – сказал Мельник. – Это нестандартная ситуация, и мне…
– Я согласен! – голосом, не терпящим возражения, перебил его де Голль и повторил по-русски: – Я есть согляситься!
– Прекрасно! – Олейников протянул руку Мельнику, тот бросил взгляд на де Голля и пожал ее. Петр улыбнулся и продолжил: – Этот агент КГБ тоже будет на кладбище, и один мой приятель укажет вам на него…
– Приятель? – переспросил Мельник. – Почему не вы?
– О, не переживайте – он отличный парень. И главное – знает, какой склеп на кладбище самый интересный. А я издалека понаблюдаю – вдруг что пойдет не так.
– Только я прошу вас учесть, господа, – твердо сказал де Голль, – что Буанатье мне нужен живым. Мы были близки с ним, и я хочу лично его допросить и понять, почему он пошел на предательство.
– Без проблем, – ответил Олейников. – Но и у меня будет пожелание – не устраивать никакого международного скандала. Договорились?
Де Голль немного подумал и кивнул.
– А вы уверены, месье Мельник, что Андрей Оболенский согласится на ваше предложение? – спросил Олейников.
– Абсолютно! – подтвердил Мельник. – Он офицер Белой гвардии, соратник генерала Кутепова, ближайший друг моего отца, всей нашей семьи и, что немаловажно, друг господина президента.
– Тогда я бы не терял времени и позвонил вашему другу из ближайшего телефона-автомата. Завтра может быть уже поздно…
* * *
Выйдя из небольшого отеля, расположенного напротив Гранд-опера де Пари, человек в черной тирольской шляпе поежился от утреннего холода, поднял воротник плаща и, озираясь по сторонам, пошел к ближайшему газетному киоску.
Бросив несколько монет на прилавок, он взял газету, отошел в сторонку к ближайшей скамейке, сел и стал нервно перелистывать страницы. Наконец на последнем развороте он нашел то, что искал, – небольшую заметку с фотографией в траурной рамке полноватого мужчины лет семидесяти с огромными пышными усами:
«Сегодня ночью скоропостижно скончался от сердечного приступа граф Андрей Оболенский. Похороны состоятся послезавтра на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа»…
* * *
– Это просто катастрофа! – вскричал Тоффрой, вбежав в кабинет Энглтона.
– Русские казаки снова взяли Париж? – съязвил перебиравший бумаги на столе Энглтон.
– Русские могут взять всю Европу!
– Да? – удивленно поднял брови Энглтон. – И как же, мой дорогой друг? Присядьте и поведайте спокойно.
Тоффрой плюхнулся в кресло напротив Энглтона.
– Только что я получил сообщение от Генри Халка, – нервно дернул головой Тоффрой. – Дедал указал на резидента русских в Париже.
– Ну и чудесно.
– Если б не одно но. Он указал на… Филиппа Буанатье!
– На Графа?! – удивился Энглтон.
– Да! И наши люди все зафиксировали. Граф пришел в назначенное время в указанное место – и получил передачу от Дедала как от связного КГБ.
– Передачу? Какую?
– Как и в прошлый раз в Берлине Стоуну Дедал передал Буанатье банкноту с шифром.
– Вы же изъяли их у Дедала…
– Русские уверены: мы не знаем, что на этих банкнотах шифр, который, кстати, пока так и не удалось разгадать. Второй секретарь советского посольства в Париже оставил для Дедала в тайнике новые банкноты. Возможно, с измененным шифром. Дедал забрал их и одну передал Буанатье.
– Забавно, дружище! – многозначительно сказал Энглтон. – Получается, в КГБ знают про операцию «Рокфор»… Но почему они не пытаются ее остановить? Им не жаль де Голля? Ведь на его место может прийти не столь симпатизирующий русским президент, и они потеряют Францию…
– Зато приобретут всю Европу! – воскликнул Тоффрой. – Про это я и говорю!
Энглтон в недоумении уставился на генерала.
– Русские хотят, – продолжил Тоффрой, – чтобы мы довели операцию до конца, а потом представить всему миру доказательства нашей причастности к устранению де Голля. Буанатье знает все про операцию, знает, что исполнителем будет наш агент. Значит, об этом знает и КГБ, и, поверьте, там позаботятся, чтобы весь мир узнал: де Голль убит по приказу ЦРУ.
– Мы в ответ можем сказать, что организатором покушения был Буанатье – агент КГБ.
– Это лишь слова, – покачал головой Тоффрой. – А вот у Буанатье, как сообщил Дедал, есть фотографии и голосовая запись встречи Генри Халка с Куликом, на которой всем известный резидент ЦРУ в Париже дает указания исполнителю, как устранить де Голля. Даже найденный в костюме мертвого Кулика советский паспорт не опровергнет эти доказательства…
– Надо немедленно остановить операцию! – воскликнул Энглтон.
– Боюсь, поздно… – вздохнул Тоффрой. – Похороны уже начались.
Энглтон встал, обошел стол и остановился вплотную к Тоффрою.
– Это провал, мой дорогой Холгер… – глядя в глаза генералу, произнес Энглтон и с ухмылкой добавил: – Ваш полный провал.
– Мой? Почему мой? – отпрянул Тоффрой. – Наш…
– Да… – словно не расслышав генеральской реплики, с издевкой в голосе продолжил Энглтон. – Наш президент будет в ярости и как минимум отдаст вас, приятель, под трибунал.
– Нас, Джеймс, нас… – попытался возразить Тоффрой. – Вы же тоже были в курсе операции…
– Я? – наигранно с недоумением повел бровями Энглтон. – Да что вы? Не был. Но могу прямо сейчас позвонить президенту или его брату и рассказать, что мне только что стало известно о ваших коварных планах.
– Какая же вы скотина, Энглтон! Мы же договорились!
– Я тоже так думал, дружище. Но я получил дополнительную информацию…
– Информацию? Какую?
– Я ведь ошибался, когда думал, что вы возобновили операцию «Рокфор», чтобы просто держать Кеннеди на поводке. Ведь это не единственная причина… А, мудрейший Холгер? Вы же большой любитель убивать двух свиней одни камнем! И вот оказывается, не так давно генерал де Голль начал расследование в отношении легальности приобретения одной американской компанией крупных нефтегазовых месторождений в Алжире. Активы могут отобрать – и это большая угроза, не так ли, друг мой?
– Что вы имеете в виду? – сверкнул глазами Тоффрой.
Энглтон откинулся на спинку кресла.
– Я хочу пятьдесят процентов, – сказал он. – Хочу половину доли, которой владеете вы в этой компании. Вы и ваш партнер – Генри Халк. Как я понимаю, эти акции покупались на деньги, выделенные при Эйзенхауэре для финансирования «Старого штаба» и по отчету пошли на проведение агитационной работы среди французских офицеров Алжирского корпуса. Приобрести же акции помогал вам тот же небезызвестный Буанатье. Не так ли, дружище?
Тоффрой заскрежетал зубами.
– Если я получу половину вашей доли, – цинично продолжил Энглтон, – я готов отказаться от звонка Кеннеди и предложить идею по выходу из сложившегося положения.
Тоффрой нервно заходил по кабинету.
– Я должен переговорить с Халком, – наконец выдавил он из себя.
– Бросьте, дорогой Холгер! Уверен, у Халка не более десяти процентов, основной пакет у вас.
– Ладно, – после небольшого раздумья кивнул Тоффрой. – Я готов отдать вам двадцать пять процентов…
– Ой-ой-ой, какая щедрость! – расхохотался Энглтон.
Тоффроя передернуло.
– Милый мой друг Холгер, это щедро, но несправедливо. У настоящих друзей ведь и беды, и победы должны быть пополам! – продолжая смеяться, заявил Энглтон и демонстративно потянулся к телефону: – Договорились? Или мне звонить?
– Договорились… – тихо буркнул Тоффрой.
– Ну и прекрасно! – отодвигая телефон, улыбнулся Энглтон. – Тогда, дружище, есть только одно решение. Дать операции завершиться и ликвидировать Графа, уничтожив фотографии и звуковую запись, которые есть у него. Халк будет молчать, он же в доле. Французская контрразведка его не достанет в любом случае – у него ведь дипломатический иммунитет. Ну а Кулик – его тело останется на месте преступления с советским паспортом в кармане. Всё – концы в воду!
– У нас нет времени, чтобы подготовить ликвидацию Графа! – воскликнул Тоффрой. – Сейчас во Франции нет ни одного нашего агента, способного на жесткие действия…
– Ну почему же? – хитро улыбнулся Энглтон. – Вы забыли, мой дорогой друг: у нас есть… Дедал!
* * *
Траурная процессия приблизилась к центральному входу кладбища Сент-Женевьев-де-Буа. Сквозь белокаменные ворота катафалк и следующие за ним несколько черных «Ситроенов» въехали на территорию некрополя и остановились у церквушки, возле которой их уже ожидала небольшая группа людей в траурных одеждах.
Из машин сопровождения быстро и бесшумно, словно призраки, выскочили телохранители. Оглядевшись, они распахнули дверцы президентского «Ситроена», из которого появились Шарль де Голль, Константин Мельник и вдова покойного – стройная женщина в черном одеянии и в траурной шляпке с вуалью.
Собравшиеся сочувственно здоровались друг с другом, пожимали руки, бормоча слова утешения, обнимались, похлопывая по плечам, ненароком смахивали слезы, не замечая, что издали, прячась за стволами деревьев, за ними внимательно наблюдает человек в черной тирольской шляпе.
Из церквушки вышел православный священник.
Руководитель ритуала взмахнул рукой, шестеро сотрудников похоронной службы, одетых в строгие черные костюмы, извлекли закрытый гроб из катафалка и торжественно понесли его в храм. Прощающиеся шли следом, двое несли большой портрет графа Андрея Оболенского.
– Благодарю вас, месье президент, что позвали меня разделить ваше горе… – зашептал идущий рядом с де Голлем статный мужчина в темно-синем костюме и лакированных туфлях, нервно поглядывая по сторонам.
– Конечно, месье Буанатье, вы не были столь близко знакомы с покойным, как я и в особенности наш общий друг месье Мельник, – ответил де Голль, – но мне показалось, что в последнее время…
– Вы абсолютно правы, месье президент, в последнее время мы с покойным достаточно часто общались…
– Кажется, вы были одним из последних, кто его видел? – спросил де Голль.
– Да, – склонил голову Буанатье, – воля случая. Его мучили головные боли, я достал прекрасное американское лекарство и той ночью завез ему домой. К сожалению, оно ему не понадобилось – наутро месье Оболенского не стало…
* * *
Прощающиеся с покойным вошли в церковь и окружили установленный у алтаря гроб. Все зажгли свечи. Началось отпевание.
Буанатье наклонился к Мельнику:
– Несчастный… Его хоронят в закрытом гробу?
– Это пожелание вдовы, – тихо ответил Мельник. – Когда у него случился сердечный приступ, он сидел за столом и упал лицом в пепельницу, в которой тлела сигара. Лицо сильно обгорело…
Буанатье передернуло.
– Паки и паки миром Господу помолимся, – запел священник по-русски.
– Господи, помилуй, – завторил ему небольшой хор.
– Еще молимся о упокоении души новопреставленного раба твоего Андрея, и о еже проститися ему всякому согрешению, вольному же и невольному… – продолжал басовито петь священник.
* * *
Человек в черной тирольской шляпе торопливо прошел по тропинке между надгробий и спрятался, присев на корточки, за большим мраморным склепом, из-за которого, оставаясь незамеченным, можно было легко наблюдать за еще пустой свежевыкопанной могилой, располагавшейся прямо у пирамиды-памятника участникам Белого движения.
* * *
Гроб вынесли из церкви. Впереди шел священник, несли крест и портрет покойного. Процессия медленно приближалась к месту захоронения.
– Месье президент, – догнав де Голля, с плохо скрываемым волнением в голосе обратился к нему Буанатье. – Дело в том, что через полчаса начнется заседание Генерального штаба, на котором я обязательно должен присутствовать. Думаю, что вдова извинит меня, если я не дождусь окончания церемонии…
– Филипп, – старательно-дружеским тоном ответил генерал, – бог с ним, с Генеральным штабом. У вас весьма уважительная причина, чтобы пропустить это бессмысленное заседание, и если вас потом будут журить – валите все на меня…
Буанатье сбавил шаг и, немного отстав от процессии, нервно закурил.
* * *
Когда траурная процессия показалась на дорожке, ведущей к пирамиде, человек в черной тирольской шляпе суетливо разгреб землю возле постамента склепа, за которым он прятался, вытащил из ямки завернутый в мешковину небольшой прямоугольный предмет и развернул его. Это оказалась металлическая коробочка с тумблером, красной кнопкой и лампочкой на боковой поверхности. От коробки в землю в сторону выкопанной могилы уходил прорезиненный провод.
Гроб уже поставили на треноги возле могилы, прощающиеся окружили его, священник замахал кадилом.
«Тиролец» щелкнул тумблером на коробочке – лампочка загорелась слабым зеленым огоньком – и потянулся к красной кнопке.
* * *
Гроб опустили в могилу.
Вдова взяла из чаши горсть земли и бросила ее на крышку гроба.
То же сделал и Константин Мельник.
– Пойдемте, – де Голль подтолкнул плечом Буанатье и сделал шаг к могиле: – Бросим и мы по горсточке землицы…
* * *
Увидев, как де Голль подходит к могиле, «тиролец» выдохнул и нажал красную кнопку.
– Сильнее жми, придурок! – послышался за его спиной голос.
«Тиролец» в испуге обернулся – перед ним стоял, поигрывая пистолетом, Зорин, а из-за его спины выглядывали два сотрудника охраны де Голля с короткоствольными автоматами в руках.
– Провод перерезан, так что бомба в могиле не сработает, – усмехнулся майор. – И вторая бомба, заложенная в пульт, что у тебя в руках, о которой ты не знал, тоже деактивирована. Твои цэрэушные дружки явно не хотели нести дополнительные расходы по твоим похоронам и решили оставить твое тело прямо на кладбище.
– Зорин? Ты?! – оторопев, в ужасе воскликнул Клюев (а это был он).
– Нет, Кулик, это не я, это – мой призрак… – улыбнувшись, ответил майор.
* * *
– Нет! – нервно вскричал Буанатье, когда Мельник подтолкнул его к могиле.
– Вы чем-то взволнованы, Филипп? – раздался за спиной Буанатье хрипловатый голос.
Буанатье обернулся – сняв черные очки и презрительно улыбаясь сквозь огромные пышные усы, к нему приближался Андрей Оболенский.
– Андрэ? – изумился Буанатье, глядя то на Оболенского, то на его портрет с траурной лентой в изголовье могилы. – Ты жив?
– К счастью, – сказал Мельник, крепко беря Буанатье за руку, – я вовремя дозвонился месье Оболенскому, и он не стал принимать ваше чудесное американское лекарство от головных болей, в котором, как я понимаю, находилось немного «Гриндэда» – сильнейшего яда, вызывающего паралич сердца…
– О, голова у меня тут же прошла без всяких лекарств, – довольный произведенным эффектом, рассмеялся Оболенский, – как только я узнал о ваших планах, месье Буанатье.
– Я… я не понимаю… – крутил головой по сторонам Буанатье. – А как же бомба?.. Бегите, бегите все! В могиле бомба! Сейчас рванет!
– Не рванет, – удерживая его за руку, спокойно сказал Мельник. – Бомба обезврежена – вашей жизни ничто не угрожает.
– Как и моей, – вставил де Голль. – Игра сыграна. Гениальная, конечно, задумка! Убить моего друга, зная, что я приду на похороны, и заранее заложить взрывчатку рядом с его фамильной могилой. Браво, браво!
Злобная гримаса передернула лицо Буанатье, он испуганно крутил головой, словно загнанный зверь: но пути к бегству были отрезаны – со всех сторон к нему приближались президентские охранники.
* * *
Сидя на корточках с поднятыми руками, Клюев злобно смотрел то на Зорина, то на сотрудников охраны президента. На секунду Зорин отвлекся, бросив взгляд на происходящее у могилы. Этого было достаточно, чтобы Клюев, резко подавшись вперед, выхватил пистолет из руки Зорина и подсечкой отправил ошарашенного майора на землю.
Выстрелить Клюев не успел – две короткие очереди из автоматов охранников прошили ему грудь, и он, как подкошенный, упал прямо на Зорина.
* * *
И хотя стрельба за мраморным склепом не угрожала участникам траурной процессии, она перепугала всех и на мгновение отвлекла окружавших Буанатье охранников. Буанатье оттолкнул от себя Мельника, в мгновение ока вытащил спрятанный на щиколотке под брючиной миниатюрный пистолет и, обхватив свободной рукой за шею стоявшую рядом с ним «вдову» воскресшего Оболенского, приставил ей ствол к виску.
– Никому не двигаться! – взревел он. – Я убью ее! Я убью ее!
Все замерли. Охранники выхватили было пистолеты, но де Голль дал знак опустить оружие.
Буанатье стал медленно отступать, волоча несчастную «вдову» за собой.
– Одно движение – и она труп! – кричал он, пятясь к выходу…
* * *
Сжимая мертвой хваткой за шею свою жертву, Буанатье выскочил на улицу, где возле кладбищенских ворот был припаркован его «Ситроен». Запихав несчастную на переднее пассажирское сиденье, Буанатье прыгнул за руль и выжал полный газ. С визгом провернулись колеса, машина рванула вперед и скрылась за поворотом.
И тут же вслед за ними сорвался с места стоявший неподалеку серебристый «Пежо», за рулем которого сидел Олейников.
– Так и знал, что что-то пойдет не так… – пробурчал Петр.
* * *
Пока расстрелявшие Клюева охранники приходили в себя и решали – помочь лежащему под тяжестью трупа Зорину или же броситься с коллегами в погоню за Буанатье, майор одной рукой забрал свой пистолет, а другой незаметно для охранников вытащил из-за пазухи бездыханного Клюева его дипломатический паспорт и спрятал себе в карман.
* * *
Петр воткнул пониженную передачу и вдавил педаль акселератора в пол. Стрелка спидометра рванулась ввысь.
Впереди на узенькой асфальтированной дорожке, петляющей сквозь холмы и перелески, мелькал «Ситроен» Буанатье.
Через пару километров дорожка уперлась в скоростное шоссе. «Ситроен» выскочил на автостраду и на бешеной скорости устремился на север – к Парижу.
Буанатье судорожно сжимал руль, поглядывая то в зеркало заднего вида на настигавшую его погоню, то на свою близкую к обмороку заложницу.
Еще несколько лихих виражей на поворотах, и на горизонте уже появились очертания столичных окраин.
Расстояние между машинами сокращалось, но вдруг «Ситроен», полыхнув прямо перед носом Олейникова стоп-сигналами, вошел в управляемый занос и, не сбавляя скорости, резко свернул на отходящую вбок проселочную дорогу. Дверца «Ситроена» распахнулась, Буанатье вытолкнул заложницу, и несчастная жертва, кувыркаясь в пыли, покатилась по обочине.
Крутанув руль, Петр с трудом избежал наезда на распростертое тело и лишь успел глянуть в зеркальце: «вдова» подняла голову – значит, жива! Выжав до отказа педаль газа, он помчался за «Ситроеном».
Клубы пыли заволокли прорезающий виноградники проселок. Машины прыгали по кочкам, грохотало железо, неистово выли на поворотах покрышки.
Впереди показались развалины старинного замка.
Одной рукой удерживая руль, Буанатье высунулся в окно и стал целиться из пистолета в догоняющий его «Пежо».
Клубящееся за «Ситроеном» облако пыли озарилось вспышками, и, прежде чем до Олейникова донесся грохот выстрелов, он успел нырнуть под приборную панель – пули, украсив паутинками лобовое стекло, вонзились в обивку его сиденья.
Олейников резко нажал на тормоз – машина остановилась как вкопанная. Выхватив из бардачка увесистый револьвер, Петр ударом рукоятки вынес лобовое стекло и, упершись двумя локтями в приборную доску, спокойно и уверенно прицелился и выстрелил.
Пуля смачным шлепком рванула корд переднего колеса «Ситроена». Машину занесло, Буанатье пытался удержать руль, но «Ситроен», подпрыгнув на небольшой кочке, накренился и, словно раненный конь, завалился на бок.