— Там родник. Он стекает вниз, к реке, — ответил Пётр. — Когда-то я был там. Там пещера, тянется далеко в гору. Камень здесь мягкий, песчаник. Его даже кирка берёт. Вода размывает потихоньку. В посёлке он кое-где выходит наружу. Сверху земля, а внизу камень. В этой пещере, говорят, когда-то отшельники жили, каторжники, даже разбойники. У неё нехорошая слава. Когда я был маленький, матери не пускали нас туда. Да и мы боялись, не ходили.
— Пойдём глянем, — потянул за руку Егорку Иван.
Съехав вниз на каблуках по каменистому, глинистому склону, добрались до расщелины в скале и скрылись в пещере. Пётр проводил их взглядом, сунул под голову скомканный пиджак, растянулся на траве у телеги, послушал какое-то время соловьиные трели и задремал. Открыв глаза, по солнцу прикинул: спал никак не меньше часа. Встав, посмотрел в сторону пещеры и ойкнул. Вместо привычной с детства арки пещеры какая-то огромная груда наваленных камней. Потерявший способность соображать Пётр метался вокруг, звал казаков, оттащил в сторону, ломая ногти, несколько камней, кинулся назад, что-то бормоча. В лихорадочной спешке распряг лошадь и, понукая надсадными криками и тычками ленивую лошадёнку, поскакал в посёлок.
Вернулись втроём, верхами, прихватили с собой две лопаты и ломы. Работали, не жалея сил, скинули по склону несколько больших камней снизу. Верхние поползли вниз, едва успели отскочить в сторону. Фрол Иванович, рыча, отбрасывал в сторону камни один за другим. Работник и Пётр не отставали от него, не жалея сил. Руки разодрали в кровь. Мокрые от пота рубахи прилипли к телу. Просунув между двух камней срубленный ствол небольшого деревца, Фрол Иванович и Пётр пытались оттащить их в стороны, когда вдруг буднично и спокойно за их спинами раздался знакомый голос:
— Дядь, а дядь? Ты што там ищешь? Не забудь с нами поделиться!
Фрол Иванович медленно повернулся. С протянутой к нему рукой, пряча улыбку в усах, стоял племяш. За ним со смущённой улыбкой — Егорка.
Истерично, взахлёб засмеялся Пётр. Ивану же не понравилось выражение лица и налившихся злобой дядиных глаз. Спрятав улыбку, он сделал шаг назад, а Фрол Иванович схватил огромной лапищей запястье любимого племянника. Иван, зная, чем это всё сейчас закончится, изо всей силы дёрнул руку. Оторванный с треском рукав рубахи остался в кулаке Фрола Ивановича. Отступив в сторону, он сел на камень, опустил голову и обхватил её руками.
— Ты чего, дядь, ведь всё хорошо! Чего ты? — перепугался Иван.
Фрол Иванович, вытерев с лица пот и грязь его рукавом, сказал укоризненно:
— Что же ты, Иван? Кто же так шуткует? Смотрел, как мы тут мордуемся? И прятался?
— Как это «шуткует»? Как это «прятался»?! — взвился Иван. — Нас завалило, как бог свят! Когда сверху посыпалось, мы не успели назад. Отбежали дальше. Когда всё стихло, подобрали палку с намотанной тряпкой, высекли огонь и подожгли. Попытались оттащить камни, едва отскочили в сторону — опять посыпались. Тогда подобрали ещё одну такую палку и пошли по ручью вперёд. Шли долго, кое-где приходилось нагибаться, а где — до верху рукой не достать. А потом… потом… — Иван переглянулся с Егоркой, — увидели свет. Ну, покопались и выбрались наружу. Поднялись наверх — и сюда, обратно.
— Ну ладно, коли так, — посветлел лицом старый казак. — Пойдём работать.
Но прежде уничтожили взятый с собой припас. И напилили деревьев, пока Пётр не сказал:
— Теперь не замёрзнем в зиму — этого хватит.
Обрубили сучья, напилили брёвен и дотемна успели сделать несколько ездок к дому.
Двумя днями позже, стараясь не попасться на глаза вышедшему из кабинета есаула Корфу, Иван стукнулся следом.
— А, Иван, заходи! — протянул руку Евгений Иванович. — Ты ко мне? По делу?
— Да, Евгений Иванович, по делу, и очень сурьёзному!
— Ну, дело не медведь, в лес не убежит. Давай-ка сначала чайком побалуемся. С коржиками. Светлана Васильевна угощает.
И поставил чайник на керосинку.
* * *
Всю зиму не раз за неделю Александр посещал дом Зоричей. Приходил нагруженный коробками, торопливо скидывал пальто с плеч, снимал боты — и в гостиную. Привыкший к нему Дима тянулся к нему руками. Пили чай с вишнёвым, им любимым вареньем. Слушали песни цыган и народные песни. Дима вырывался из рук крёстного и пытался заглянуть в раструб граммофона. А тот счастливо смеялся. Они понимали друг друга, это было заметно. Обременённый какими-то делами, которыми он не любил делиться, Александр на глазах оттаивал. Он по натуре был человеком лёгким, душой компании. Анна сразу поняла это. С его появлением жизнь наполнилась каким-то новым, беззаботным содержанием. Сидели допоздна. Когда утомлённый Дима засыпал на руках, Анна и Александр уносили его в детскую, укладывали в постель и на цыпочках, закрыв дверь, возвращались в гостиную. Начинался, как правило, серьёзный разговор, он тянулся иногда так долго, что Александр укладывался спать в доме. Тема была одна — обстановка в империи. Есаул больше слушал, говорил Александр, горячась и размахивая руками:
— Ты задумайся, Евгений, куда всё идёт. Народ потерял веру в царя-батюшку. Всё затрещало по швам! Эти толпы с красными флагами. Они сплочены, организованы, ими управляют, у них вожаки. А песни?! «Мы наш, мы новый мир построим…» А что мы будем делать в их мире? Вряд ли нам там найдётся место! Народ озлобился против опоры самодержавия — казаков. Что будешь делать ты, Евгений? Разгонять палками отчаявшийся народ? Ещё несколько лет — и всё полетит к чертям. Надо устраиваться в благопристойной Европе. Отпусти, Евгений, Аннушку и Дмитрия со мной во Францию. Когда решишься сам, уходи в отставку — и к нам. Ну же, братишка, решай!
Евгения раздражали эти разговоры. Но ещё больше настораживало упорное молчание Анны. Не проронив ни слова, она так смотрела ему в глаза, что было ясно, что она готова хоть сейчас собираться в дорогу, вот только Дима проснётся… Такие беседы за полночь кончались обычно тем, что есаул, буркнув: «Покойной ночи!» — уходил в спальню. Читая сводки, он знал — ситуация тревожная. В Малороссии, спровоцированная черносотенцами, прокатилась волна еврейских погромов. В столице — стачки с экономическими требованиями. В деревнях то тут, то там крестьянские бунты. Докатились они и до их спокойного в прошлом края. Участились поджоги помещичьих имений. В двухстах верстах от Приморска сожгли мельницу местного латифундиста. Завязалась кровавая драка. Несколько человек серьёзно пострадали. Ездил разбираться Жлуктов. Привёз несколько зачинщиков. Их ждал суд и каторга. Участились случаи неповиновения властям. Они, со слов Корфа, были организованными и имели всё чаще политическую окраску. Казаков всё чаще стали привлекать к исполнению чисто полицейских функций.
Казаки Зорича, участники закавказских экспедиций, из уважения к нему не выражали неудовольствия вслух, но Евгений Иванович знал их настроения. Всё чаще в голове мелькала мысль, что со дня работы у Корфа он уже не казак, а жандарм третьего управления. Мысль эта постоянно присутствовала и давила. Ненадолго улучшилось настроение, подумалось даже, что не всё так уж и плохо, после того как Загоскин привёл к нему за интервью молоденькую журналистку из местной газеты «Весть». После трёх дней «пыток» она оставила его в покое. Так ему показалось. И напрасно. Через несколько дней, когда проходил по коридору в свой кабинет, ему показалось, что все встретившиеся смотрят на него и здороваются как-то не так. Всё стало ясно, когда на столе он обнаружил газету, один лист которой целиком был о нём, с фотографиями из столичных газет того времени. Вот он на Кара-Булате, здоровенном жеребце, который в стычках бил копытами и кусал коней соперников. Вот он совсем ещё молодой, но уже при усах и Георгии. Вот в госпитале после ранения: он в кровати, а кружком — девицы из Смольного. Целиком перепечатанная из столичной газеты статья, как он в схватке зарубил четырёх нукеров хана в Ленкорани. А вот и о конце боевого пути. Заматеревший, со вторым уже Георгием и молодым Кисметом. Прочитал есаул всё, и грустно стало. Подумалось философски, совсем не по возрасту даже, что жизнь в самом деле коротка и всё будет так, как оно уже было и ещё, дай бог, будет. Засунул было газету в стол, но передумал. Сложил несколько раз и положил в карман кителя — Анне, пусть почитает.
* * *
— Ну садись, садись, проказник! Знаю, чего ты хочешь.
Александр, положив ногу на ногу, держа Димку за руки, посадил его на ступню и стал подкидывать визжащего, захлёбывающегося от восторга малыша вверх.
— Да, сынок, скоро у меня не хватит здоровья играть в такие игры! — ссадив не с первой попытки с помощью брата, не желавшего уступать малыша, «с небес на землю», проговорил, отдуваясь, вытирая вспотевшее лицо надушенным платком из жилетного кармана.
Предоставленный себе Димка, сосредоточив внимание на стоявшем в углу туго набитом кожаном саквояже, быстро-быстро подполз к нему, встал, ухватившись за ручку, и сделал попытку утащить его в сторону. Братья, переглянувшись, дружно рассмеялись.
— Нет, Димка, мало каши ел! Да и к чему они тебе? Они чужие. Тебе и своих хватит на чёрный день.
— Послушай, Евгений, — помешав кофе, Александр аккуратно положил ложечку на край блюдца, — ты меня знаешь, я не люблю задавать лишних вопросов тогда, когда это касается денег. Большие деньги любят тишину. Но мы не чужие люди, мы повязаны родством, между нами не должно быть недоговорённостей. Управляющий банком — деловой человек, но и он выразил обеспокоенность, я их старый клиент ещё по их отцовскому банку в Лондоне, между нами полное доверие. Моя просьба полностью удовлетворена. Эти суммы обезналичены. Их просто нет и никогда не было. С этой стороны полный порядок. Меня беспокоишь ты. Не поставишь ли ты под удар всех нас: Димку, Анну, меня, да и себя тоже? Прости меня, Евгений, но я должен знать: это золото то самое? Его нашли твои казаки? Ты просчитал всё, брат? Астафьев сказал мне как-то, что это золото — забота хозяев рудника и конфедератов в Варшаве, а может и кое-кого в Петербурге. Зачем тебе эти деньги? Того, что я отписал тебе, Анне, Димке, — разве этого мало? Эти деньги — большая игра, брат. С нами могут покончить в одно мгновение. Ты осознаёшь это?
— Я знал, что рано или поздно, ты задашь мне этот вопрос, — положив ладонь на руку Александра, сказал есаул. — Теперь слушай.
И наклонившись к Александру, он проговорил:
— Это не мои деньги. Они нужны, чтобы предотвратить большую кровь с горцами Кавказа. Прошлой осенью с той стороны реки в предгорьях умыкнули молодую девушку, почти девочку, дочь атамана. Сработали неумело. Началась перестрелка, погоня. Погибли люди с той и нашей стороны. Не сразу стали известны подробности, имена. Кто-то подкинул слух, что девушку увезли далеко, едва ли не в Турцию, что это не просто кража невесты, как думали вначале, что это дань местным обычаям. А когда узнали, что молодые знали друг друга, а их родители — кунаки, друзья по-местному, а дело это политическое, и в нём, как всегда на Кавказе, замешана Англия, поднялись все станицы, кубанские и терские. С той стороны, подогретые англичанами, зашевелились все, кто был рад свести счёты с русскими, подтянулись даже гости издалека — турки с черкесами. Дело через наместника дошло до Петербурга, нашлись горячие головы и на нашей стороне. Начались горячие стычки по всей линии. Стали гибнуть и пропадать люди и с той, и с нашей стороны. Вмешались, к счастью, старейшины. Стали выяснять подробности. Оказалось, что на самом деле не человека украли, а невесту умыкнули. Разгорячённые южным солнцем детишки, оказывается, любили друг друга со страшной силой, а всё испортили неумелые исполнители всего этого представления — люди постарше. Старички с двух сторон собрались в круг. Прокашлявшись, подставив ладони к уху, кое-как выслушали друг друга и порешили пожар начавшийся затушить деньгами. Кое-кому это решение пришлось не по вкусу: а вдруг ему мало дадут, а то и ничего не достанется? Начались мелкие междоусобицы. Кровь как бы вновь не полилась, но всех успокоили: на всех хватит. Выставили счёт. На нашей стороне ахнули, а в столице показали фигу — сами решайте на Кавказе. На всякий случай штыки наладили на стволы. Англичане горцев торопят. Какие-то старые долги России предъявили — выплачивайте. Большая война на пороге, Александр. Корф частенько информирует меня по этой теме. Вот зачем нужны мне эти деньги, брат. Обезналиченные, да ещё и из английского банка, английскими купюрами. Каждый день дорог. Сегодня же деньги будут в дороге.
— Послушай, Женя, а Корф? Он с тобой?
— Боже упаси! Если бы он знал, я бы сидел сейчас не здесь, а в холодной.
— Понятно.
Александр молчал недолго.
— Послушай, Женя, а Домницкий, о котором ты мне говорил, он прибыл сюда за золотом? А где он теперь?
— Корф уверен, что за золотом. Где он теперь, после того случая, я не знаю. Корф молчит, а я не спрашиваю.
— А он знает, что ты нашёл золото?
Есаул медленно-медленно покачал головой и сказал тихо:
— Нет. Пока нет.
— Женя, а на стороне Домницкого большие силы?
— Не знаю ничего. Не знаю, на кого и думать. Казаки, брат, плохие сыщики.
— Это точно! — поддакнул Александр. — Будь осторожен. Им терять нечего, террористы. А ты правильно поступаешь, братишка. И я предлагаю в помощь благополучному завершению этого рискового предприятия опрокинуть по стопочке, да поскорее, не откладывая! А то вот этот ирокез, ты видишь, мой белолицый брат, не успокоится, пока не завладеет моим скальпом. Не так ли? — подкидывая Димку к потолку, развлекался крёстный.
* * *
Корф, сидя за столом, обложенный бумагами, в очках, держал у кончика носа листок. Увидев вошедшего есаула, свободной рукой поманил его и пальцем ткнул в сторону свободного стула.
— Присаживайся, милый друг! Пытаюсь понять смысл головоломки, от рождества которой всего-то несколько дней, но место появления на свет — в местах, милых с младых ногтей, насколько я посвящён, твоему сердцу. Так что без помощи твоей я не совладаю.
Зорич, теряясь в догадках, позёвывая, прикрыв рот рукой, внимательно слушал, боясь пропустить хоть слово. Исидор Игнатьевич снял с носа очки, положил на стол, выдержал паузу, прищурившись, уставился на Евгения Ивановича. Положил листок, расправил его рукой и продолжил по памяти:
— А география-то, Евгений Иванович, какова! Заслушаешься. Тут тебе и Ростов, и Лихая, Новочеркасск и Пластунская, Грозный и Екатеринодар! Вникаешь в вопрос? — Корф поднял палец к потолку.
— Ну и что? Интересно, но не более того! — перешёл в атаку, предупреждая, есаул.
— Ну да, согласен. Вроде бы ничего, но, — оскалился Корф, — одним поездом, в один день, в одну гостиницу, как её…
Исидор Игнатьевич затеребил листок.
— Да! «Савойя». Надо же такое придумать, хрен те что! И все опять дружно отбыли обратно.
— Ну и что, Исидор Игнатьевич? Может, встреча друзей какая-либо, тьфу, свадьба, пардон, или похороны. Ерунда какая-то. Пойду я, — встал есаул. — У меня там дел полно.
— Вот-вот, уважаемый друг! — заулыбался Корф, показав пальцем на стул. — Не спеши, присаживайся. Свадьба там, похороны — это ритуал с вековыми традициями, дело серьёзное, ответственное, я на него так и не решился — это я о свадьбе, а что касается собственных похорон — так я бы и там с удовольствием не присутствовал! Эти процедуры — та и другая — требуют временных затрат, отметаемых сразу. А вот встреча друзей — это нам подходит, в самый раз. А наша случилась уж больно кратковременной: вечером — встреча, а утром — всем счастливо оставаться, наперегонки к поезду. А гости, дорогой Евгений Иванович, были нам с тобой небезынтересные!
— Ну? — выдохнул Зорич.
— Вот-вот, есаул! — подчеркнул ударением Корф. — Двое очень колоритные. Один большой, как медведь, постарше, другой — такой же убогенький, помоложе. Как бы папенька с сыном.
Есаул, закашлявшись, сглотнул слюну.
— Ау старшего, чтоб ты знал, мил друг, серьга в ухе!
— Вот оно как? — не сдавался есаул. — Хочешь сказать, Фрол Иванович с племянником, так, что ли? И что дальше? Что там было интересного?
— Было! Весь вечер пили, плясали и песни пели! Вот тут написано: «цыганские, малоросские и русские, казачьи…»
— А что тебя интересует, Исидор Игнатьевич? Ну зашли мои казачки кваску выпить, встретили кого-нибудь и отметили по-своему, по-казачьи. И что?
— Да нет. Я думал…
— Что, Исидор Игнатьевич?
Корф, не отвечая, сник в кресле. Безнадёжно махнул рукой — иди, мол. Зорич, идя по коридору к себе, прятал улыбку. Значит, всё удалось! Увезли! Конфликта на Кавказе не будет! Накося выкуси, английская кляча!
Глава двадцать вторая
— Что же ты так, Егор Евлампиевич! — позёвывая, с ленцой укорял Фрол Иванович. — Спал бы ты сейчас, обняв подушку, в тёплой постели. А вместо этого трясёшься на своём коньке в какой-то глухомани. Племяш, ты точно дорогу знаешь? А то, не дай бог, будем тут, как вурдалаки, прости господи, блуждать, как неприкаянные.
— Не волнуйся, дядь! Мы и с этой дороги туда добирались.
— Ну и ладно. Вот и хорошо. Вот ты, Егор Евлампиевич, как ты мог забыть? И что?! Нагайку! Не могу даже понять, как такое могло случиться! Ведь что такое казак?!
Ехали полверсты молча, лениво всматриваясь в посеребрённую луной ночь. Иван, ехавший рядом с Фролом, вытянув из-за отворота бешмета что-то, кашлянул и показал на Егорку, с непривычно отрешённым видом ехавшего поодаль. Фрол Иванович в силу природного тугодумия отвечал на утреннюю шутку разве что к обеду. Обижало его это, но зла не держал. И своему вечному оппоненту — осторожному Егорке — с радостью платил розыгрышами племяша, любителя их.
— Это же тебе не только конь и шашка, это ж тебе папаха и нагайка. А без неё как? Казак без неё что без шаровар. Кто ж ему поверит?!
Среди казаков послышался смешок. Польщённый Фрол Иванович вновь навалился на Егорку. Тот по привычке всегда держался бывалого казака и ехал рядом, не оправдываясь.
— А нагайка-то знатная у тебя была!
— Это же почему была? — не выдержал Егорка.
— А потому што, где ж она? Покажь! Вот я и говорю: редкая нагайка. Она ж из ноги этой, как её…
— Косули, — вставил Иван.
— Вот я и говорю, казюли. Да ещё ж и монета золотая на ручке. Как её?
— Цыхин вроде, дедуля говорил.
— Редкий трофей твоя, Егорка, нагайка была. Какой-нибудь турецкий паша ею владел. Да с нашими схлестнулся, тут ему и каюк приспел. Не ходи в гости не зван!
— Не, Фрол Иванович, это ж наш прадед к нему в гости ходил.
— Вот-вот, я и говорю! — поправился Фрол Иванович. — Не буди лихо, пока тихо! Так я, робя, гутарю?
— Точно так, Фрол Иванович! — загудели казаки. — Каждый раз так и було!
Ехали, переговариваясь, отгоняя сон. Ночь была светлая, как день. На тёмном синем небе высоко-высоко, как дыра в неведомое, сияла серебристым блеском полная луна. Кони, пофыркивая, топтали бегущие рядом чёрные тени. Дремоту отгонял голос Ивана:
— Дядя, вот за этим леском она, пещера. Приехали.
— Вот и ладно! — потянулся в седле, позёвывая, Фрол Иванович. — Подъедем тихо, мало ли что.
И накаркал. Не успели обогнуть лесок — из кустарников хлестнул яркими вспышками дружный залп, перешедший в ленивые одиночные выстрелы.
— Назад! — заглушая треск, рявкнул Фрол Иванович.
Поворотив коней, укрылись среди деревьев.
— Все целы?
— Да вроде все, — послышались голоса.
— Раненые есть?
— Да вроде нет.
— Вот те на! Что же за стрелки такие, Фрол Иванович? — подал голос осмелевший Егорка. — Да ведь они мимо палили, пугали как бы. Уж попали бы, факт, если бы хотели.
— Да-а-а, — подумав, протянул Фрол Иванович, — так, наверное, и есть. Показали, кто здесь хозяин. Ваня, возьми Петра и тихо-тихо посмотри, что и как.
В полной тишине молча ждали. Вернулись быстро.
— Есть кто? — встретил вопросом Фрол Иванович.
— Никого. Тихо.
— Значит, так! — проговорил Фрол Иванович. — Было сказано посмотреть, что и как, не оставили ли мы чего, убрать все наши следы, если остались. Ящики не трогать. Евгений Иванович сказал, мы своё дело сделали. Сдаём всё Корфу, как оно есть. Так и сделаем. Не будем же мы впятером штурмом брать чужое? Евгений Иванович сказал, чтобы казаками тут и не пахло! Да. А вот про нагайку-то он и не знает! Придётся, Егорка, повиниться, рассказать, а то, не дай бог, потом возьмёт да вскроется. А то вдруг внизу, на чужой земле, в прошлый раз оставил, а? Не дрейфь, Егорка, повинную голову меч не сечёт!
Подъехавший Иван, дёрнув за рукав, протянул нагайку:
— Держи, казак, нашли мы её, твою нагайку. Не теряй больше!
Под общий смех Егорка, скрутив, сунул её за ремень и кинулся на шею Заглобина. Постояли, отсмеявшись, недолго и повернули обратно.
* * *
Заглянув в дверь, Фрол Иванович решительно перешагнул через порог. Вытянулся — грудь колесом — и оглушительно рявкнул:
— Разрешите обратиться, ваше благородие?
Сидевший за столом рядом с Загоскиным есаул поднял голову:
— Я вас слушаю, вахмистр!
— Разрешите доложить?
— Да, да, я разрешаю! — усмехнулся Евгений Иванович.
А Загоскин повернулся с лицом человека, съевшего чего-то очень кислого. Фрол Иванович, не стесняясь присутствия высокого начальства либо игнорируя его, продолжил решительно:
— Нас обстреляли, ваше благородие!
— Когда? Где? — посерьёзнел есаул.
А Загоскин-то явно встревожился.
— При патрулировании обратной стороны хуторов. Обстрел вёлся вначале залпом, потом россыпью.
— Раненые есть?
— Никак нет, ваше превосходительство!
— Собирайте сотню, вахмистр!
— Есть! — отчеканил Фрол Иванович.
— Одну минутку, — остановил его Загоскин. — Евгений Иванович, мои люди поедут с ними. А вы, есаул?
— Да, я тоже!
Когда Загоскин поспешно выскочил за дверь, Евгений Иванович, улыбнувшись, поманил Заглобина к столу:
— Присаживайся, Фрол Иванович, рассказывай!
— Да што там рассказывать?! — расслабился Фрол Иванович. — Поджидали нас, Евгений Иванович. Палили с избытком! Да всё мимо, пугали, не иначе как.
— А сколько их было?
— Да, я думаю, не более десяти.
— Понятно.
Евгений Иванович встал.
— Собирай ребят, Фрол Иванович, поедем, посмотрим, что к чему.
Выехали цепочкой по двое, собравшись быстро. Корфу оседлали так полюбившуюся ему мосластую кобылу. Ехал он с есаулом во главе отряда, рядом. В пролётке — не умевшие ездить верхами два сотрудника Исидора Игнатьевича: толстый, с полусонным выражением на лице и тощий, рыжеватый. Добравшись до леска, окружавшего пещеру, Фрол Иванович, коротко переговорив с есаулом, в сопровождении нескольких казаков скрылся в кустарниках. Отряд, спешившись, застыл в ожидании, и тут в нарушение тишины на толстого сыщика напала икота.
— Это он с переляку, — пояснил Корфу стоявший рядом бывалый казак. — Оно бывает с новичками. Пойдём в дело — он и забудет, што оно було.
А дела не получилось. Появившийся Фрол Иванович доложил, что всё тихо. Корф с сыщиками, предложив есаулу последовать с ними, на что тот пренебрежительно отмахнулся рукой, скрылись, сопровождаемые Фролом Ивановичем, в пещере. Евгений Иванович, объявив: «Отдыхайте, ребята!» — сел на пригорок, покусывая травинку. Казаки в поисках ягод разбрелись в кустарнике. Задремавший есаул открыл глаза, когда Егорка тронул его за плечо.
— Евгений Иванович, пойдёмте, я кое-что нашёл, покажу.
Под сломанной веткой на влажной земле — отпечаток конского копыта размером чуть ли не с тарелку. Евгений Иванович тихо присвистнул — это вам першерон, а не монголка, тут не ошибёшься.
— Это видел кто-нибудь?
— Да что вы, Евгений Иванович?! Да разве ж я не понимаю, што к чему?!
— Молодец. Затри след.
Когда, загасив фонари, Корф с сыщиками и Фрол Иванович с казаками покинули пещеру, Исидор Игнатьевич протянул подошедшему есаулу винтовочную гильзу, типа, смотри, Евгений Иванович, это явно не от винтовки Мосина. Есаул повертел гильзу в руке, понюхал и сказал:
— Свеженькая. Ремингтон это, Исидор Игнатьевич, подарок друзей наших англицких. Всего одна? А что ещё интересного?
— Присядем, есаул, на травку, передохнём. Денёк-то какой чудный! После духоты пещерной здесь просто рай!.. Значит, так, Евгений Иванович… В пещере всё чисто прибрано. Тем не менее она очень и очень посещаемая. На потолке следы копоти от факелов и даже костров. Остались кое-где следы незатёртые волоков от тяжёлых ящиков. В углу за камнями мои ребята нашли окурки от западных, Евгений Иванович, сигарет. Нашли затоптанную пуговицу, чуть ли не с обратным, так сказать, адресом. Эксперты скажут, что там интересного. Что касается стрельбы, то Фрол Иванович уверяет, что в полумраке утреннем по ним стали палить, едва заметив, не распознав в них казаков. Я полагаю, дело здесь в междоусобицах бандитских. Ещё вот такой интересный факт: контрабанду вывезли отсюда не накануне стрельбы, а несколькими днями ранее. Здесь просто ждали кого-то в засаде. Необязательно казаков, я даже уверен, что ждали не их.
Внимательно слушавший есаул подумал: «Вот и слава богу, Исидор Игнатьевич! Нам это как нельзя кстати!»
— Теперь вряд ли по следам можно определить направление, в котором вывезли контрабанду. Были дожди, да и в этом бездорожье вряд ли удастся что-то накопать, — закончил Корф.
И всю обратную дорогу ехал молча.
Зорич, покусывая ус, думал, анализируя случившееся. Вспомнил главное: после налёта на рудник с погибшими курьерами и похищенным золотом в числе улик значились гильзы от английских карабинов. «Странно, что Корф этого не отметил, — покосившись на Исидора Игнатьевича, подумал Евгений Иванович. — С его памятью этого не заметить невозможно. Ну да ладно. Раз молчит, пусть молчит. Всему своё время. Вспомнит — отреагируем. У нас всё чисто. Раз он думает о простой контрабанде, поверим ему, наверняка вся эта история — дело рук конфедератов. Далековато забрались они от Привисленских земель. Впрочем, всё объяснимо. Англичане щедры на обещания, а мятежникам деньги нужны. Обычными экспроприациями в глубинах России дело не поправишь. Вот и у Савинкова с их тактикой дальше покушения дело не двигается. А здесь всё совпало. И свои на хуторах, мечтающие вернуться на свою родину, и золото. Значит, сюда прибыли две группы. О первой до ограбления третье управление ничего не знало. Значит, нападение на рудник — дело их рук. Вторая группа — для демаскировки. Ведь Корф здесь и в Петербурге думали на Астафьева, но это не его рук дело, так сказал Александр, да и та записка… Значит, конфедераты и Домницкий. Он прибыл, чтобы ускорить дело с отправкой золота. Но что значат его контакты с Дианой? Неужели она сообщница? Вполне возможно. Она очень деятельная и отчаянная. Уж я-то это знаю. Значит, так, поляки обнаружили потерю, перепрятали золото и устроили засаду. Это всё, — уверил себя Евгений Иванович, — факт. Они подозревали либо Жлуктова, либо, — поморщился есаул, — моих людей и меня. Дело решили закончить полюбовно — пальбой в небеса, не поднимая большого шума с кровопролитием. Они уверены, и у них есть основания так думать после того, как они, может быть, обнаружили пропажу, что или я, или Жлуктов преследуем не державные, а свои интересы. Это уж точно. Пока так оно, наверное, и есть, а дальше посмотрим».
Размышления есаула прервал заскучавший Кисмет, укусив за морду навалившуюся на него, задремавшую кобылу Корфа. Тот, сочно выразившись, потянул за повод и отъехал в сторону. Зорич, засмеявшись, потрепал Кисмета за холку.
Показались домишки городского предместья. Казаки подтянулись, выровняв строй. «Значит, так, — прикинул Евгений Иванович, — надо спешить. Пусть Фрол Иванович через Ядвигу узнает владельцев першеронов. Узнает — тогда начнём поиск. Подключать Корфа или всё взять на себя — надо подумать. Раз в деле замешана графиня, надо спешить».
Но планы пришлось менять: в городе начались беспорядки. Неделя сразу с понедельника началась скверно, обозначив задел неприятностям в будущем. Начало было положено бедой, случившейся на судоремонтном заводе Митрофанова, где поставленная на ремонт рыболовная шхуна завалилась на бок, придавив бортом двух человек. После минутного замешательства и суматохи несколько человек, схватив топоры, стали лихорадочно рубить доски борта и переборки, стремясь пробиться к пострадавшим.
Шкипер шхуны, он же хозяин, дюжий скандинав, кинулся оттаскивать их, крича на ломаном русском, что им уже не помочь. Среди рабочих оказался брат придавленного. Что-то кричал неразборчивое в рубаху осатаневшего шкипера, а тот в ответ наградил его оплеухой, что сразу уменьшило число активных участников трагического события на какое-то время. На помощь пострадавшему с криком «Наших бьют!» кинулись друзья-товарищи и даже с соседних, через дырки в заборах, предприятий — обувной фабрики и маслодельного завода — искренне сочувствующие. Засучили рукава и любители потасовок — друзья-рыбаки шкипера. И закипело.
С проходной, раздувая щёки, со свистулькой во рту, не понявший ещё, что к чему, на шум выскочил с заспанной физиономией дежурный полицейский. Но присутствие его в апофеозе события оказалось недолгим. Исторгнутый из толпы борцов за правду-матку, потеряв затоптанный сапогами свисток, он кинулся в заводоуправление за помощью. Тем временем потасовка во дворе приняла трагический характер. С улицы к толпе зевак за заводской проходной присоединились, на беду, спешащие куда-то по поручению двое казаков верхами. Подзадориваемые доброхотами, они въехали в толпу дерущихся, щедро одаривая плетьми. Увлечённые потасовкой, выстрел слышали не все. Казак, схватившись за плечо, лёг на шею лошади. Ещё не все поняли, что произошло, как вдруг, разогнав зевак, ворвалась группа верховых. Бородатый урядник, сразу оценивший ситуацию, перекрыл лазы в заборах и согнал участников драки в угол двора. Приехавший с Корфом Семён Иванович, опросив слышавших выстрел, отправился к единственному цеху фабрики Алиева. Представившись, он в сопровождении мастера, напуганного толстяка, обошёл несколько комнат с окнами, откуда могли стрелять в направлении верфи, и чердак. И ничего. Пострадавших извлекли, вырубив из борта судна, с переломами и доставили в больницу. Их защитила лежащая рядом стопка досок. Драку определили как бытовую. Без этнографического и политического подтекста. Ранение казака оказалось лёгким. Возбудили дело следственное. На том на сегодня всё и закончилось.
На следующий день, утром, начальник управления собрал руководителей отделов для анализа текущей ситуации. Так сказал он и прихлопнул ладонью стол для убедительности. В провонявшей дымом комнате хоть топор вешай, подумал есаул. И когда он успел, ночевал, что ли, здесь? То же, должно быть, подумал и Жлуктов. Едва усевшись, он вскочил, прихрамывая, и с треском распахнул створки окна за спиной Загоскина. Корф онемел от неожиданности. Семён Иванович, прикрыв рукою лицо, втянул голову в плечи.
«Что-то сейчас будет», — апатично подумал есаул о выходке Жлуктова, зная взрывной характер Загоскина. Но тот, к удивлению всех, лишь рассеянно пробормотал:
— Прошу извинить меня, господа! Благодарю вас, Владимир Андреевич!
Корф и Зорич переглянулись: «Что это с ним?» — подумали оба. Гадать не пришлось. Загоскин, схватив пару листов, потряс ими над столом:
— Вот, господа, полюбуйтесь! Депеша из Петербурга! Здесь — всё! И пропавшее золото, и грабежи на приисках, и банда Астафьева, и взрыв в гостинице! И даже прямой намёк на связь экспроприаций в городах России с событиями в нашем городе! Как вам это нравится, господа? Слава богу, сенатор не подтвердил присутствие конфедератов здесь, у нас, а это уже не простая уголовщина.
— Не спеши, дорогой, — пробормотал есаул, — всё ещё будет.
— Вы что-то сказали, Евгений Иванович? — насторожился Загоскин.
— Нет, — потряс головой есаул. — Я о другом.
— Уточните, о чём именно.
Есаул договорить не успел. В густом воздухе, напоённом ароматом цветущих лип, тихо прошелестев, в открытое окно впорхнули, хлопнув один за другим, отголоски двух взрывов и трескучей вязью частые, один за другим, винтовочные выстрелы. Все онемели, переглядываясь. Загоскин истерично захихикал, а потом, вскочив, ткнул рукой в сторону окна:
— Все — туда, разобраться, что это!
На квадратной, обсаженной по периметру вековыми тополями булыжной площади на пересечении Воронцовской и Екатерининской улиц собралась толпа. Перед подъехавшими казаками она молча расступилась.
Привалившись спиной к театральной тумбе, на мостовой полулежал человек во флотском бушлате и бескозырке, в горчичного цвета галифе и сапогах со шпорами. Взъерошив рыжие усишки, он злобно шипел на стоявшую перед ним на коленях молоденькую медработницу с ножницами в руке.
— Не тронь, тебе говорю! Не видишь, вещь совсем новая!
— Но а как же я, дяденька?!
— Бинтуй поверх, опосля разберёмся!
В самом деле, усмехнулся Зорич, штанишки-то знатные! Второй лежал лицом вниз чуть поодаль, чередуя отборную матерщину со стенаниями. К Исидору Игнатьевичу подошёл, поддерживая рукой в белой перчатке шашку на боку, знакомый Корфу полицейский чин.
— Это, — предупреждая вопрос Корфа, пояснил, — наверное, анархист Антона Белого. А с ними, — он ткнул рукой в сторону запряжённой тощей лошадёнкой брички, на которой один сидел согнувшись, положив лохматую голову на колени, а второй, совсем мальчишка, смотрел не отрываясь на приставленного рядом полицейского, — будем разбираться.
— Ловко вы успели. Быстро сработали! — похвалил Корф.
— Научились, времена-то какие. Нужда заставила. Каждый день да што-нибудь.
— Это так! — пожимая руку, согласился Корф. — Запротоколируй — и к нам, а то Загоскин на взводе, надо успокоить.
— Так вот… — начал было следующим утром Исидор Игнатьевич в кабинете есаула.
Остановился, достал из кармана коробочку монпансье, положил конфетку в рот, а коробку по столу подвинул к Евгению Ивановичу, жестом показывая — угощайся. Есаул достал из ящика стола такую же и положил рядом.
— Ну и сладкоежки же мы с тобой, есаул!
И засмеялись оба.
— Так вот, — продолжил Корф, — тот молодчик в «маршальских» галифе — соратник, так сказать, анархиста Белого. Скрывать ему нечего, рассказал всё, что знал. Их троих нанял некто Христопулос для сопровождения крупной суммы денег. Ну и сопроводили — до перекрёстка. Едва выехали, как не установленные следствием злодеи метнули в бравых анархистов пару взрывных устройств без поражающих элементов, чем привели их в состояние тоски и уныния. Двое едва в штаны не наложили, впрочем, один совсем мальчишка. И открыли беспорядочную стрельбу. Дырок от пуль не нашли, разве что на соседней улице. А вот счастливый обладатель галифе успел настреляться досыта, правда, вдогонку уже. Злоумышленники дело сделали: молниеносно перетащили тючок с деньгами в свой экипаж — и ищи ветра в поле! Управ делами Христопулоса получил пулю в бок и сейчас в больнице. А наши визави испортили ему настроение надолго — будет теперь щеголять в штанах заштопанных. Это пока всё, что известно, а более мелкие подробности узнаем от главного потерпевшего — Христопулоса. Должен явиться до обеда.
Он появился в сопровождении дежурного по управлению. Одетый в неладно сидящий, но, чувствовалось, дорогой, синий в белую полоску костюм, аккуратно ступая, как по скользкому льду, лакированными, белыми с чёрным, с широкими каблуками туфлями — «Подагрик», — подумал есаул, — подошёл к столу.
— Здравствуйте, господа! — хрипловатым, прокуренным голосом проговорил он и представился: — Христопулос Николай Никифорович.
Корф поприветствовал его наклоном головы и жестом пригласил — присаживайтесь.
— Николай Никифорович, — помедлив, начал Корф, — я пригласил вас для выяснения некоторых обстоятельств, которые могут разъяснить некоторые детали случившегося. Я имею в виду дерзкое нападение с применением насильственных средств на экипаж, в котором — у следствия имеются такие сведения, уверяю вас — ваши интересы были под защитой нанятых вами вооружённых людей…
Исидор Игнатьевич замолк и испепеляющим взглядом упёрся в переносицу Христопулосу. «Каков, однако! — с восхищением подумал Зорич. — Вот это наплёл! Ну-ка, уважаемый Николай Никифорович, попробуйте-ка выбраться из такой умело сотканной паутины». И с искренним уважением посмотрел на коллегу. «Да-да, колись, уважаемый Николай Никифорович! Другого пути у тебя просто нет! — с сожалением глядя на Христопулоса, подумал Евгений Иванович. — Иначе милейший Исидор Игнатьевич душу из тебя вывернет!»
Но похоже, Христопулос и не думал юлить. Собрав к переносице бегающие чёрные маслины лукавых глаз, приложив к груди пухлые ладошки, он голосом со слезой, идущим из глубин большого хрящеватого носа, заговорил, не откладывая:
— Господа, поверьте мне, вы моя единственная надежда!
Замолк, вытянув из жилетного кармашка платок. Промокнул лоб. Кабинет наполнился крепчайшим ароматом.
— Дело в том, что я потерпел колоссальный убыток!
— Вот оно как! — понимающе протянул Исидор Игнатьевич. — Продолжайте, продолжайте, мы внимательно вас слушаем.
— Да, господа, дело в том, что я доверил перевозку очень-очень больших денег этим бездарям. Я доверился в их подборе опытнейшему Владимиру Андреевичу и потерпел крах! — Взволнованный Христопулос скорбным взглядом скользнул по потолку и воздел руки к небу.
На животе колыхнулась массивная цепь от часов с подвешенным нескромного размера брелоком, тускло блеснувшим красной искоркой. «Рубин, надо думать. А размерчик-то каков!» Впечатление перебила мысль, что что-то не так. И осенило: «О! — наморщил лоб Евгений Иванович. — Владимир Андреевич, неужели Жлуктов?!» Посмотрел на Корфа и уверился — так оно и есть. Корф подумал о том же и качнул головой. Раскрасневшийся Христопулос зачастил:
— Прошу вашей помощи, господа! Я не постою за расходами, вы будете довольны, я умею быть признательным.
— Кто бы сомневался! — с непроницаемым лицом усмехнулся Евгений Иванович.
— Взятка должностному лицу?! — напустил строгости Корф.
— Что вы, что вы! — приложил сжатые в кулаки руки к левой стороне пиджака Христопулос. — Ни в коей мере! Единственно как помощь от частного лица полиции! В помощь следствию!
— Это совершенно другой салфет! — после паузы успокоил напуганного Николая Никифоровича безжалостный Корф.
Когда с поклонами, пожавший руки Христопулос, пятясь, задом открыл дверь и скрылся в коридоре, расшалившийся Исидор Игнатьевич сложился пополам в приступе неудержимого смеха. Насмеявшись, разом посерьёзнев, отошёл к дивану, молча сел на своё любимое место — в угол, положил ногу на ногу, на колено положил кулаки со сплетёнными пальцами и ушёл в себя.
Знакомый с привычками Корфа есаул молча ждал.
— Послушай-ка, Евгений Иванович, — прервал молчание Корф, — тебе не кажется странным тот факт, что Жлуктов частенько вторгается в наши ипостаси, проявляя явный интерес и, что совершенно очевидно, выходя за рамки своих служебных полномочий?
Зорич благоразумно промолчал — пусть выскажется. Но Исидору Игнатьевичу, как видно, и не требовалась его точка зрения. Подняв палец кверху, он продолжил:
— Вспомним несколько случаев, Евгений Иванович. Руководя действиями своих людей, он помешал твоим казакам задержать контрабандистов. Все эти отговорки — «своя своих не узнаша» — выглядят не очень убедительно. А его необъяснимая выходка с попыткой воспрепятствовать «Элизабет» выйти в море?! Я говорил с таможенниками, всё было оформлено, все формальности соблюдены, но его что-то не устраивало! Он ссылался на какие-то сведения, якобы полученные от какого-то высокопоставленного лица. Конечно, в силу его положения не желал его компрометировать и назвать не захотел. Может, оно и так, но как-то неубедительно. А его присутствие в ресторане, в коем появился Домницкий? Это-то как? Откуда о появлении конфедерата стало ему известно? В силу случайностей в нашем ремесле, мой друг, я категорически не верю! Верить в это что писать на воде. Кроме того, наш Семён Иванович сказал, что Жлуктов прятался тогда за портьерой окна. С чего бы это?
Евгений Иванович слушал молча. Вспомнил, что тот появился так же не к месту, когда он сопровождал брата при выезде того вместе с Гертрудой из польских хуторов. Вспомнил выражение его лица — человека растерянного, не знающего, на что решиться. Он не рискнул тогда остановить для досмотра машину Александра, а ведь тогда он обладал такими полномочиями. Если бы не эскорт его казаков, с братом могла случиться немалая неприятность.
— А его погоня за Домницким по скользким крышам? Не к лицу полковнику контрразведки… — проговорился Корф и заморгал растерянно.
«Вот даже как! — ахнул про себя есаул. — Ну дела! Вот тебе и Жлуктов! Кто бы знал!»
— Так вот, — неуверенно закончил Корф, — иногда мне думается, что наш любезный Владимир Андреевич — тот же двуликий Янус: два лица, две жизни. Я ошибаюсь?
Зорич пожал плечами. И вспомнил почему-то зверские физиономии двух ближайших сотрудников Жлуктова, а ведь с кем поведёшься, от того и наберёшься. Эти на всё пойдут. Сподвижники. Интересно, знает ли Жлуктов, что Александр — его брат? «Ай да Жлуктов! А я-то думал, что он простой армейский офицер. Уж не знаю, в чём это сомневается Корф, а мне теперь многое становится совершенно ясно».
Глава двадцать третья
С недовольной гримасой, сдвинув брови и скривив плотно сжатые губы, Александр, сложив недочитанную газету, приподнявшись, аккуратно положил её на край стола.
Посидев молча, горестно вздыхая, проговорил задумчиво:
— Да, брат, пора надевать очки. Возраст, как видно, лишает меня последнего элемента молодости. Сглазил, должно быть, а может, кто со стороны. А я так гордился этим качеством! — И, сожалеючи вздохнув: — Спишь, что ли?
— Да нет, в нирване.
— Ну-ну, — процедил Александр и замолк.
Ненадолго.
— Ты знаешь, брат, мой возраст — это такое время, когда начинаешь размышлять, думать. Раньше-то как бы некогда было. Начинаешь понимать сокровенный смысл мелочей и сожалеть. Иногда так остро, что самого себя жалко.
Зорич иронически как бы хохотнул уголком рта.
— Смейся, смейся, — задело Александра. — Молод ты ещё, вот что. Я вот только последние несколько лет понял, что чуть не проскочил мимо самого интересного в жизни.
— Чего это? — с удивлением, раскрыв глаза, поразился Евгений.
— Ты помнишь, матушке моей, царствие ей небесное, подарили на именины цветок редкий? Ты ещё малой приходил к нам с Петром Ивановичем. И ты ещё пытался лепестки оторвать. С матушкой чуть обморок не случился.
— Ты знаешь, брат, а ведь помню! — согласился есаул.
— Так вот! Спустя много лет, — оживился Александр, — во Франции уже, я попал как-то на выставку орхидей. И знаешь, я был поражён. Сколько в мире цвета и обилия форм! Фантазии природе не занимать, брат! И вот там я увидел матушкин цветок. Фаленопсис гибридный. Не белые, а белоснежные, с диковинным, неземным оттенком лепестки и какими-то нежнейшего розового оттенка завитушками. Боже мой, во мне будто открылось что-то, я будто бы постиг, будто тайное снизошло на меня, сокровенное. Полдня я мотался по выставке, пока голод не напомнил мне о себе. Будешь во Франции, Евген, в нашем доме — увидишь сам, какое это чудо. В моей оранжерее полно этих чудесных созданий. Кроме любимого матушкой, есть ещё неземной красавец — брассокаттлея — гибрид каттлеи и брассовалы: все оттенки нежнейшего розового, с тончайшей бахромой. Есть и софронитис багряный, более строгой красоты.
— Алекс! — взмолился есаул. — Латыни мне в кадетском корпусе хватило…
— Хорошо, хорошо! — засмеялся Александр, но азартно продолжил: — Это мои любимые, а в общем-то, их у меня много: и крапчатый зигопеталум, и потрясающая бронзовая энциклея, и аскоцентрум со множеством розовых лепестков по стеблю, и ещё, и ещё, у меня их множество.
Александр умолк. Есаул, поражённый, слушая откровения брата и не скрывая удивления, проговорил:
— Никогда я бы не поверил, Александр, что в тебе такое сочетается с твоими обычными занятиями!
— Теперь будешь знать, — смущённый минутной слабостью, отозвался Александр.
— Брат, а Иоганн фон Кассель? Как у тебя с ним?
— Полная свобода. Я бываю частенько у них, на днях встретил там своего давнего знакомца. У него в Гостином дворе, рядом с моим, магазин мехов. Нет, брат, в отношениях с Иоганном у меня нет проблем.
Александр наполнил рюмку токайским, глянул на брата:
— Налить?
Есаул, скривив губы, качнул головой, закрыв глаза, откинул голову. Замолчали надолго. Александр тянул мелкими глотками из рюмки, покачивал носком ноги, о чём-то думая. Из открытого в сад окна потянуло предвечерним холодком. Задремавшего есаула пробудил голос Александра:
— Знаешь, брат, во Франции, надеюсь, тебя приятно удивит и моя коллекция оружия. У меня есть кое-что раритетное — два клинка: Мухаммада Лари и Ахи Джана. Они стоили мне немалых денег и попорченных нервов. Клинок Ахи Джана я приобрёл, опередив Зыха, а это было, поверь мне, непросто!
Сна как не бывало, Зорич, широко открыв глаза, уставился на брата.
— Как ты сказал? Зых?
— Ну да, так я и сказал — Зых. А что тебя удивило?
— Да нет. Фамилия какая-то диковинная.
— Бронислав Зых, негоциант варшавский.
Вот оно как! Это тот самый Зых из Краковской ячейки «Белого орла». «Крёстный» Стаса. Александр знает его как коллегу по делам купеческим.
— Наши магазины в одном ряду в Гостином. Семья у него где-то в Польше. Я слышал, у него магазин и на Невском. Не знаю, что у него за интерес в Приморске.
Вот даже как, порадовался есаул, далеко даже ехать на поиски не надо — сам себя привёз!
Предоставленный сам себе, Александр продолжал негромко:
— Его как собирателя древностей знают все антиквары в Петербурге. Если зазеваешься, перехватит тут же.
«Что же он делает здесь?» — не мешая брату, думал Зорич.
— Денег у него на всё хватает. Рассказывают, чтобы перехватить вещь у соперника, он, не торгуясь, дал две цены сверху! — с увлечением, прихлёбывая вино, продолжал Александр. — А вот что за древности он ищет здесь?
— Вряд ли он приехал сюда за мехами — сейчас ведь не сезон?
— Да кто его знает. Я не стал расспрашивать. Да разве ж он скажет?! Надо будет спросить у Иоганна.
— Не понял! Он что, с Иоганном накоротке?!
— Да бог его знает! Но, как я понял, знакомство давнее. Остановился он, однако, не у фон Касселя, а в «Шафране». Я расспрошу Гертруду. В самом деле, чего это его сюда занесло?
Есаул, слушая брата, думал: «После откровения Стаса я даже намёком не помянул фамилию Зыха в разговоре с Корфом, ждал и не дождался. Должно быть, ему эта фамилия не интересна, не то что мне. Почему он здесь? Может, в паре с Домницким? Но ждать я не могу — надо помешать его встрече с братом. За чем бы он сюда ни прибыл, он наверняка выйдет на Стаса. Надо его предупредить. Да и Стаса тоже. Однако каламбур!» — усмехнувшись, успел подумать есаул, прежде чем вдогонку за Александром упасть в сон.
* * *
Зорич, поглядывая по сторонам, вышагивал по потёртому ворсу красной с жёлтыми полосами дорожки длинного коридора следом за бойким, лет десяти парнишкой в красной шёлковой косоворотке, подпоясанной жёлтым поясом со свисающими кистями, и бархатных синих шароварах, заправленных внапуск в лакированные сапожки. Ладный, с напомаженными тёмно-русыми волосами в косой пробор. Подошёл к двери с висящей сбоку картиной на тему «Взятие Шипки» в раме из папье-маше, для пущего эффекта украшенной по углам виноградными листьями, и проговорил баском:
— Здесь, ваша милость.
Повернулся, зажав в кулаке монету, довольный, застучал подковками вниз по лестнице. Зорич, толкнув дверь, вошёл в комнату. Кисейную портьеру надул пузырём сквозняк от настежь распахнутой балконной двери за спиной сидящего за столом человека. Да, нет сомнений, точно — «белый таракан, альбинос с красными глазами».
— Пан, кто вы такой? Что вам угодно?
Зорич шагнул к столу, коротко произнёс:
— Зых?
Почувствовав неладное, тот, резко отодвинув ногою стул, встал.
* * *
Корф, сидя за столом, разглядывал листок бумаги и, сдвинув брови, шевелил губами, вошедшему Евгению Ивановичу, показав пальцем на стул, сказал:
— Нет, ты послушай только: «На тот вопрос, быть иль не быть, любой ответ твой будет ложным, и как, бедняга, ни крутись, на корм червям пойдёшь, исполнив волю божью!» Какова, а?!
— Чей опус, Исидор Игнатьевич?
— Скажу — не поверишь!
— Ну да, — усмехнулся Зорич. — Давай! Пашка, что ли?
— Если бы он, да нет! Светлана Васильевна!
— Да ладно! — закатился есаул. — Что это на неё нашло? В пииты записалась?!
Отсмеявшись, Евгений Иванович сказал, сожалея:
— Будут у тебя теперь, друг мой, проблемы всякие. Поэты-то — они ведь, как совы, ночами не спят, сидят в постели, поджав ноги, подняв глаза к потолку, и, кусая ногти, думают и думают до утренних петухов, как упыри: быть или не быть? Будешь недосыпать теперь, Исидор Игнатьевич! Раз уж «это» на Светлану Васильевну нашло — это надолго.
— Типун тебе на язык! — огрызнулся Корф и закрыл тему словами: — Поехали в «Шафран» — убийство. Эксперты там уже. И Колокольцева тоже.
Откашлявшись, прикрыв лицо рукой, Зорич сказал глухо:
— Да ладно тебе, Исидор Игнатьевич, это уже не смешно.
Человек лежал у куста разросшегося жасмина, примяв часть ветвей своим телом. Полицейский показал пальцем наверх:
— Вот с того балкона, ваше благородие!
Хозяина нашли в комнате первого этажа, пропитанной запахами кухни. Высокий, худой, с озабоченным, жёлтым, нездоровым лицом. Усадив вошедших на видавший лучшие дни диван, протянул Корфу в зелёной обложке мещанский паспорт.
— Синюков Евграф Иваныч. Неделю прожил у меня. Проблем не было. Днями не бывал, как правило. Нашли утром. Пришла убирать номер прислуга и увидела его с балкона. Никто ничего не слышал — и на тебе.