– А в дверь вы стучались?

– Нет, просто мимо проехал. Не увидел ни души – света в окнах не было, и в доме никого, – Хафтор криво усмехнулся. – В общем, я просто подумал: «Да ну её! Это ж надо – взять и уехать!» Чуть позже я опять подъехал к её дому, но увидел ту же картину: тёмные окна и никого.

– Но ведь стоял май, а в мае темнеет позднее, – заметила Эльма. – Как вы могли видеть, что свет в доме не горит?

– Может, не так уж и рано было. Скорее, уже сумерки спустились. Честно говоря, точного ответа у меня нет, – сказал он со смешком, но, не заметив поддержки со стороны полицейских, резко посерьёзнел. – Я не собирался позволять какой-то очередной бабёнке меня одурачить. Правду сказать, я был вне себя: и столик заказал, и за новую рубашку целое состояние накануне выложил. Довольно-таки не по-людски было с её стороны меня даже не предупредить, вам не кажется? – Он обратился с этим вопросом к Эльме, будто в её обязанности входило объяснять, отчего женщины ведут себя так беспардонно.

Она посмотрела в глаза Хафтору:

– Ну, на то была своя причина.



Когда Эльма села в машину, её прорвало:

– Вот ведь козёл! И что она такого в нём нашла? Кроме накачанных бицепсов, Хафтору, видимо, и похвастаться было нечем.

– Слегка нагловатый тип, – согласился Сайвар, на этот раз усаживаясь на водительское место и заводя мотор.

– Слегка? – фыркнула Эльма. – Она не отвечает на его сообщения, и он начинает ей названивать. Она не берёт трубку, и он заявляется к ней под окна. Не знаю как по тебе, а по мне так он не нагловатый, а просто наглый.

Сайвар пожал плечами:

– А может, он просто страстный? Из тех, что сразу не сдаются, а следуют за своей любовью по пятам?

– Нет, Сайвар, это не страстность, а скорее уж домогательство. – Эльма понимала, что Сайвар лишь подтрунивает над ней, но всё же почувствовала лёгкую обиду.

– Ну да, возможно, – признал Сайвар. – Однако всё указывает на то, что Марианна находилась в Акранесе между двумя и тремя, а он звонил несколько раз уже после этого времени. Разве стал бы он так делать, будь она с ним?

– Вполне, – отозвалась Эльма. – Может, он сделал это специально, чтобы замести следы.

– Мы могли бы проверить, не уловила ли какая-нибудь вышка сотовой связи вблизи Акранеса сигнал с мобильника Хафтора в тот промежуток времени.

– Подобные мужики действуют мне на нервы. Они считают, что им все должны, и претендуют на безраздельное внимание женщин к своей персоне. А если женщины их вниманием обделяют, то переходят в разряд стерв или ещё чего похуже. – Эльма с удовольствием бы заковала Хафтора в кандалы только лишь за его бесцеремонность.

– Однако не порядочнее ли просто сказать человеку, что не хочешь иметь с ним дела? Я вполне себе понимаю, почему он так психанул. Но ты, конечно, права: ему стоило на всё плюнуть, а не торчать у неё под окнами и не названивать подобно полоумному.

– Хмм, – промычала Эльма, которой не давало покоя ещё кое-что прозвучавшее в недавней беседе. – Сайвар, Хекла ведь была дома весь вечер того дня, когда пропала Марианна, так?

– Ну да.

– Почему же тогда в доме был выключен весь свет?

– Действительно, почему?.. – отозвался Сайвар. – Но ведь ты говорила, что в мае не темнеет допоздна, так что он вполне мог и не разглядеть, горит свет или нет. А если времени было много, когда он во второй раз прокатился возле дома, девочка уже могла лечь спать.

– Вероятно, – кивнула Эльма и, немного помолчав, добавила: – Однако это не совпадает с теми описаниями Хеклы, что у нас имеются: разве она не бунтарка, которая сбегáла в Акранес при первой возможности? Неужели она осталась сидеть взаперти в пятницу вечером, когда за ней никто не присматривал? Что ей мешало выскользнуть из дома? Тем более, если у неё был бойфренд в Акранесе.

Сайвар резко подъехал к краю дороги и остановил машину под удивлённым взглядом Эльмы.

– С Хеклой побеседуем вновь, когда вернёмся, – сказал он. – Но не пообщаться ли нам ещё раз с соседями, пока мы отсюда не уехали? Вдруг они заметили, была ли Хекла в тот вечер дома или нет.

Двадцать месяцев

– Теперь она должна бы уже говорить хоть какие-то слова, – произносит медсестра, многозначительно глядя на неё. – Вы уверены, что она ни разу не сказала ни одного слова? Ну там, «мама», «папа» или «ляля»?

Я медленно качаю головой, раздумывая, не солгать ли, чтобы мне больше не задавали эти вопросы и не смотрели испытующим взглядом?

– Вероятно, я просто не поняла, – улыбаюсь я. – Ну да, она что-то там лепетала. По крайней мере, так няня говорит.

– Но не дома?

Я качаю головой, прикусив нижнюю губу. Я уже и забыла, когда в последний раз листала с ней книжку. Не успевала я присесть на пол и взять её на руки, как она начинала извиваться, хватая меня за волосы и пытаясь укусить. Мне стоило больших трудов не давать ей биться головой об пол, так что в конце концов я сдавалась и включала телевизор, что вроде бы её успокаивало.

Медсестра делает себе какие-то пометки, и я пытаюсь их разглядеть, но читать перевёрнутые слова довольно проблематично.

– А ходить она начала?

– Нет, но она ползает по всему дому, – вообще-то, это не правда. В основном она сидит на попе, уткнувшись взглядом в телевизор или в единственную игрушку, которая, кажется, возбуждает её интерес, – пластмассовых солдатиков зелёного цвета. Нам подарила их соседка, сказав, что её внуки уже слишком большие, чтобы с ними играть. Они наверняка не предназначены для таких малышей, но она, по крайней мере, молчит, пока жуёт их, так что до выхода из дома я их у неё не отбираю.

– А стоять с опорой она может?

– Насколько я знаю, нет… – У меня начинает складываться впечатление, что я на допросе.

Медсестра переводит взгляд на девочку:

– Ну, давай-ка посмотрим, как ты выросла и сколько весишь, – говорит она, улыбаясь ребёнку. Конечно, в ответ она никакой улыбки не получает. Моя дочь лишь пристально глядит на неё своими серыми глазами, и я очень надеюсь, что медсестре не придёт в голову подходить к ней слишком близко, рискуя схлопотать оплеуху. Ей не нравится, когда чужие люди находятся слишком близко к ней.

Медсестра велит мне раздеть девочку и положить на матрасик. Я с трудом подавляю вздох, предвидя, какое испытание меня ждёт. Она начинает надрываться, едва я расстёгиваю молнию на её курточке.

– Тихо, тихо, малышка, – пытаюсь успокоить её я, в ответ на что она хватает меня за волосы и дёргает что есть мочи.

– Мы в плохом настроении? – произносит медсестра, всем видом показывая, что сталкивалась и не с таким поведением. Хотя я сомневаюсь, что таких детей ей приходилось так уж часто видеть.

Когда взвешивание и измерение роста подходят к концу, мне больше всего хочется зареветь – не потому, что она сильно превосходит своих сверстников и по весу, и по росту, а в первую очередь потому, что всё это время она ведёт себя как дикий зверёк. Она больше не кричит, а только всхлипывает, сидя у меня на руках с красными, опухшими глазами. Прижать её к себе лучше даже и не пытаться, потому что она обязательно вопьётся своими острыми зубками мне в щёку или снова дёрнет за волосы. Поэтому я просто держу её у себя на коленях, сохраняя между нами необходимое расстояние. Медсестра помалкивает: даже если наши с дочерью отношения кажутся ей несколько неестественными, она ничем этого не выдаёт.

Мне удаётся снова одеть девочку, однако свитера под курточкой у неё нет, а штаны – я уверена – надеты задом наперёд. Мне не терпится как можно скорее покинуть это место, прежде чем медсестра скажет мне, какая я никудышная мамаша. Возможно, она даже предложит забрать у меня ребёнка и передать на воспитание чужим людям. Эта перспектива не так уж и плоха, и на короткое мгновение мне вспоминается жизнь, которой я жила до её появления на свет, – когда мне не надо было нести ответственность ни за кого, кроме себя самой.

– Значит так, – вступает медсестра, выдавливая улыбку. – Мне бы хотелось осмотреть девочку получше. Возможно, существуют какие-то препятствия для её развития соответственно возрасту, так что на определённые аспекты придётся обратить особое внимание. Ну и конечно, есть упражнения, которые вы можете выполнять дома, чтобы помочь ребёнку.

– Понятно, – говорю я. Пока медсестра распинается, я продолжаю улыбаться, кивать головой и строить из себя мамочку, которой не плевать с высокой колокольни на то, что она говорит.



Девочка по-прежнему дрожит, когда я усаживаю её в детское автокресло, но она настолько вымотана, что даже не шелохнётся, пока я затягиваю ремень безопасности. Я сажусь в машину, беру с пассажирского сиденья свитер и, прежде чем закричать во всё горло, прижимаю его ко рту. Мне так и хочется по чему-нибудь стукнуть или кого-нибудь ударить – желательно эту назойливую медсестру с её осуждающим взглядом. В голове проносятся мысли о моих родителях и о якобы друзьях, которых нет рядом, чтобы поддержать меня. А у меня ощущение, будто я падаю вниз – нахожусь в свободном полёте и вот-вот ударюсь о землю.

Обжигающие слёзы катятся по щекам, и я даже не предпринимаю попыток их остановить. Я бросаю невольный взгляд в зеркало заднего вида: она пристально и мрачно смотрит на меня уже высохшими, но всё ещё красными глазами. Потом вдруг что-то происходит с её лицом: уголки рта дёргаются и медленно приподнимаются. Улыбка? Я смахиваю слёзы и с любопытством наблюдаю за своей дочерью. Так и есть – улыбка. Слабая, неровная и странная, но улыбка. До сих пор я ни разу не видела её улыбающейся. Мне, по крайней мере, она никогда не улыбалась. Временами улыбка проскальзывает по её губам, когда она играет или рассматривает книжки, но никогда при виде меня. Может, ей смешно оттого, что я не смогла удержать себя в руках? Я вытираю лицо рукой, оборачиваюсь и смотрю на неё. Она не отводит глаз, а на её губах по-прежнему то, что кажется мне улыбкой, хотя она и продолжает судорожно всхлипывать с равномерными промежутками. Я отворачиваюсь и завожу мотор. За последнее время я проиграла в своей жизни немало битв, но уж эту битву я проигрывать не намерена.



Какая же скука. Совершенная бессмыслица. Она совсем не собиралась в будущем заниматься профессией, которая была бы хоть как-то связана с математикой. Никаких сомнений. Так на черта ей тут сидеть и пытаться запомнить формулы, которые учитель выписывает на доске? Честно говоря, ей было абсолютно плевать, что означают эти x и y. Тинна сидела рядом, сосредоточенно глядя на учителя, в то время как Диса, сидевшая сзади, то и дело подбрасывала им записки со всякими пошлостями.

Хекла искоса глянула на Тинну. Та, подставив руку под подбородок, посасывала нижнюю губу, как и всякий раз, когда смотрела на учителя. Хекла всегда завидовала состоянию её кожи: Тинна была одной из тех девочек, у которых лицо было идеально гладким, без намёка на прыщи. Ей даже ни к чему было пользоваться тональным кремом – он ей был просто-напросто не нужен. Хотя она и подводила глаза чёрным карандашом, вырисовывая безупречные стрелки.

– Перестань на меня пялиться, извращенка, – неожиданно прошептала Тинна, не отводя взгляда от учителя.

Хекла поспешно опустила глаза, испытав, однако, облегчение, когда заметила, что Тинна заулыбалась. Вот так и бывает с подругами: никогда не знаешь, как с ними себя вести, и боишься их потерять. Всё может так быстро поменяться: сегодня, например, подруги захотят слепить снеговика во дворе или, лёжа на кровати, посмотреть комедию «Дрянные девчонки», а завтра им вдруг взбредёт в голову покататься на машине с парнями, которые гораздо старше их. Иногда они бесились оттого, что Хекла хотела вернуться домой пораньше, и строили такие мины, будто всё, что она говорит, ужасно наивно и нелепо. Временами Хекла не сомневалась, что подружки больше не станут с ней разговаривать, и сильно расстраивалась. Но только до момента, когда она просыпалась на следующее утро и видела в телефоне эсэмэски с сердечками и смайликами, будто ничего и не произошло.

– В курсе, что Альфред с тебя весь урок глаз не сводит? – вдруг прошептала ей Тинна. Хекла уловила клубничный аромат гигиенической помады у себя на губах, а в животе у неё заурчало – позавтракать она не позавтракала, а за обедом съела кусочек ржаной лепёшки – только и всего.

– Да? – спросила она, невольно оглянувшись. Альфред смущённо опустил глаза и заправил свои волосы мышиного цвета за уши. Хекла побыстрее отвернулась и вспомнила об Агнаре.

Тинна ущипнула её за руку:

– Не оглядывайся, дурочка.

Морщась, Хекла потёрла руку.

Тинна улыбнулась:

– Слушай… Положись на меня. Сегодня вечером поедем с ним кататься. Я всё устрою.

– А как же Агнар? – мысль о том, чтобы бросить его, приводила Хеклу в лёгкое волнение.

– Я и об этом позабочусь, – прошептала в ответ Тинна.

– Девочки, – взглянул на них учитель. Его голос был строгим и немного усталым. – Вы меня слушаете?

– Да, конечно, – заулыбалась Тинна.

– И что же я говорил?

Тинна прищурилась и посмотрела на пример на доске. Вздохнув, учитель уже собирался отвернуться, когда Тинна выпалила:

– Наименьший общий знаменатель 1050 – это 43.

Учитель бросил взгляд на доску и снова перевёл его на Тинну.

– Я не ошиблась, – заверила та. – Можете проверить.

Кашлянув, учитель сказал:

– Совершенно верно, Тинна. Может, ты хочешь выйти к доске и показать своим товарищам, как ты пришла к такому выводу?

Едва заметно подмигнув Хекле, Тинна поднялась, отодвинула стул, ножки которого пронзительно скрипнули по линолеуму, и направилась к доске. Быстро и уверенно написав решение примера, она вернулась за парту. Хекла услышала, как позади едва сдерживает хихиканье Диса.

* * *

Едва они вылезли из машины, как лежавшая перед домом кошка, подскочила на лапы и под самозабвенное мяуканье принялась тереться об их ноги. Эльма согнулась, чтобы погладить её за ушами, но тут же отдёрнула руку, заметив, что творится у кошки с глазом. Он настолько заплыл, что кошка едва могла его открывать, а из глубокой раны в углу глаза вытекал ядовито-жёлтый гной.

– Кошка бродячая, – тихонько присвистнул Сайвар. Словно почувствовав их подозрительность, кошка внезапно метнулась в сторону обветшалого складского строения, что стояло неподалёку. Они проследили, как она скрывается в зарослях пожухлой крапивы.

Эльму передёрнуло. Она вскинула глаза на дом, который состоял из цокольного и основного этажей и чердака, имел выгнутую резную крышу, подоконники и балкон с перилами из кованого железа. Марианна с Хеклой жили на цокольном этаже, но теперь туда, похоже, уже заселились новые съёмщики. Эльма заметила какое-то шевеление за жалюзи и уловила звуки музыки из открытого окна. В глубине двора, там, где был крутой спуск к морю, доносился шум разбивающихся о скалы волн. Пока Эльма с Сайваром ехали к дому, дождь неожиданно прекратился, будто кто-то закрутил невидимые краны на тучах, и теперь сквозь них пробивались солнечные лучи – яркие и тёплые. Примостившиеся на ближайшем фонарном столбе две вороны перекликались между собой. Их резкое карканье эхом разносилось по улице и резонировало в наступившей после дождя тишине необычайно громко.

– Я бы своих детей никогда в этот двор играть не отпустила, – проговорила Эльма, глядя в сторону обрыва.

Сайвар ничего ответить не успел, поскольку открылась входная дверь и на пороге возникла женщина в полосатом свитере.

Пожимая им руки, она представилась как Элин.

– Уннару уже пора бы быть дома, не понимаю, куда он запропастился. Мы можем присесть на кухне. Моя мама присматривает за младшим, так что есть время выдохнуть.

Они прошли за ней в кухню. Обстановка выглядела старовато: деревянные половицы покрыты глубокими царапинами, а дверные проёмы ýже, чем в современных домах. Проходя мимо гостиной, Эльма бросила туда взгляд и увидела пожилую женщину, на коленях у которой сидел ребёнок. Они перелистывали книжку.

– Мама приходит понянчиться с детьми, пока мы на работе, – объяснила Элин, предложив им минералки. – Она уже на пенсии, так что выручает нас, пока дети не пойдут в садик.

– А в квартиру под вами уже въехали новые жильцы? – спросил Сайвар.

– К сожалению, да. Молодые девчонки, которые клялись и божились, что будут вести себя прилично, а теперь такое чувство, что нам придётся распрощаться с ними. По выходным вообще не уснуть, – вздохнула Элин, ставя перед ними стаканы. – Выяснилось что-то новое касательно Марианны? Неужели это её и нашли?

– Да, нашли именно её, – подтвердила Эльма. – Поэтому мы заново изучаем все обстоятельства, проверяем, не упустили ли чего.

– Вот оно как? Понятно. Невозможно поверить, что кто-то желал ей зла. Такая приятная женщина…

– Вы были хорошо знакомы?

– И да и нет. Марианна жила на цокольном этаже ещё до того, как мы купили этот дом, – снимала у предыдущего владельца, а потом у нас в течение двух лет. Заходила к нам, если ей нужно было молоко, например, или яйца. Летом мы по очереди стригли траву во дворе и всё такое, но на этом наше общение и заканчивалось. Даже не знаю почему – может, разница в возрасте. Она ведь была на десять лет моложе меня. Уннар, бывало, выручал её, если ей требовалось что-то отремонтировать в квартире: отверстие просверлить, гайки закрутить, ну или полки повесить. Они с Уннаром прекрасно общались, хотя со мной у неё особо доверительных отношений не было. Но Уннар у меня сам по себе общительный.

– А что насчёт Хеклы? С ней вы контактировали?

– С дочерью Марианны? Она не особенно коммуникабельная, по-моему. Даже здоровалась редко когда, – Элин криво улыбнулась. – Но арендаторами они были хорошими, никаких проблем у нас с ними не было – не то что с теми девицами, которые живут там сейчас.

– Вы помните, в котором часу вы вернулись домой в ту пятницу, когда пропала Марианна? – задал вопрос Сайвар.

– Да, я тогда как раз снова начала работать, так что вернулась я около пяти, – сказала Элин.

– Не заметили, чтобы после этого кто-то приходил-уходил?

– Уже и не вспомню, – задумалась Элин. – Столько времени прошло. Но да… весной я уже говорила вашим коллегам, что прямо перед ужином слышала, как хлопает дверь в нижней квартире. Она не совсем герметичная, поэтому, чтобы плотно закрыть, её приходится буквально захлопывать. Иногда чуть ли не весь дом содрогается. Вот и представьте себе, каково нам приходится теперь с этими девицами, которые снуют туда-сюда круглые сутки.

Сайвар взглянул на Эльму, которая наверняка подумала о том же, что и он. С тех пор как Марианна пропала, минуло столько времени, что разбираться в обстоятельствах стало сложнее: люди что-то забывали, а что-то додумывали, сами того не замечая. Их воспоминания были размытыми и недостоверными и со временем могли видоизменяться. Правда и домыслы зачастую сливались в одно целое.

– А автомобиля перед домом вы не видели?

Элин вздохнула и покачала головой:

– Нет, не думаю.

– А до этого? – не сдавалась Эльма. – Вы не заметили, часто ли у Марианны с Хеклой бывали гости?

– Бывали. К Марианне иногда заходили подруги, и время от времени я видела, как за Хеклой заезжали её попечители. Я как-то с ними немного поболтала – очень милая пара. Пару раз я замечала, как Хекла садится в какую-то машину поздно вечером. Даже не понимаю, как мать отпускала её с таким взрослым парнем. Хотя, может, на глаза Марианне он и не попадался, поскольку парковал машину чуть поодаль, а Хекла второпях выбегала из дома. Я, вообще-то, подумывала, не стоит ли мне рассказать об этом Марианне, но не захотела вмешиваться.

– А вы хорошо разглядели того парня?

– Нет, к сожалению. Но у него ведь есть права, значит, он, должно быть, гораздо старше девочки.

– Марку машины вы заметили?

– Тёмно-зелёный «Вольво С80», – не задумываясь ответила Элин. – Модель года девяносто девятого или двухтысячного. Полная развалюха.

Сайвар нахмурился:

– Может, вы и номер машины запомнили?

Элин усмехнулась:

– Нет, к сожалению.

Улыбнувшись, Эльма записала себе марку автомобиля.

– Элин, у нас бананов нет? – в кухне появилась мать женщины. – Простите, не хотела вам помешать. Мальчик проголодался, просит банан.

– Должны быть где-то, – ответила Элин, поднимаясь.

– Меня, кстати, зовут Бриндис, – представилась пожилая женщина, протягивая руку. – Мама Элин. Нянечка. Ну и бабушка. Вы из Рейкьявика? Или из Акранеса? По поводу Марианны зашли? Это просто ужас какой-то. Неужели её убили?

Эльма посчитала нужным ответить лишь на последний вопрос:

– Это мы и пытаемся выяснить, – сказала она. – Вы приходили к детям и до того, как пропала Марианна?

– Да, конечно, – кивнула Бриндис, принимая из рук Элин банан. – Спасибо, дорогая. Я ведь вроде как уже в марте стала за ними присматривать, верно?

Элин кивнула.

– А в ту пятницу вы были здесь? – спросила Эльма.

– Скорее всего, – кивнула Бриндис. – Правда, может, я с коляской выходила погулять. Сейчас и не вспомню.

Эльма в очередной раз выругалась про себя насчёт того, что прошло уже столько времени.

– А вы случайно не видели Марианну или Хеклу в тот день? Или ещё кого-нибудь?

Бриндис виновато улыбнулась:

– Ох, надо бы порыться в памяти. Значит так, была пятница, четвёртое мая… Нет, знаете ли, невозможно вспомнить столько времени спустя.

– Ну, если вдруг что-то припомните…

– Однако в среду утром Марианна отдыхала, так что я всегда приглашала её на кофе. Глупо было бы сидеть каждая в своей квартире и даже словом не обмолвиться. И я точно помню, когда она заходила в последний раз, – значит, это было какое число? Второе мая?

– Я даже не знала об этом, мама.

– Ну, что же мне теперь тебе обо всём подряд рассказывать, дорогая? – Бриндис слегка сжала плечо дочери.

– А когда вы встретились в тот раз, вы не заметили в её поведении ничего необычного? Может, она была чем-то обеспокоена?.. – спросила Эльма.

– Да нет, ничего необычного. – Казалось, Бриндис удивлена. – Я бы, безусловно, связалась с вами, если бы на то были основания. Мы с Марианной просто поболтали о том о сём. Думаю, ей было не особенно интересно делиться историями о своих романтических отношениях с такой старушкой, как я. Однако мы много говорили о прошлом. Я рассказывала ей о том периоде, что провела в Копенгагене, и о жизни в пансионе, а Марианна говорила о своей юности. Хотя похоже, что эта тема всегда… как вам сказать?.. будила в ней печальные воспоминания. Она ведь потеряла и брата, и мать.

Несколько разочарованная, Эльма кивнула:

– То есть странным вам ничего не показалось?

– Ну… вот тот телефонный звонок, – произнесла наконец Бриндис. – Ей кто-то позвонил, а она взглянула на экран и выключила телефон. Не захотела отвечать.

– Она не сказала вам почему?

– Нет, только посмотрела на телефон и выключила его. А почему, я не знаю.

В очередной раз изучив распечатки, выяснить, кто звонил, не составило бы труда. Эльма подозревала, что звонок поступил от Сайюнн, поскольку полиция уже успела проверить всех, кто связывался с Марианной в течение нескольких месяцев до её исчезновения.

– На случай, если вспомните что-то ещё, оставлю вам свой номер.

Взяв листок с номером Эльмы, Бриндис задумчиво его рассмотрела.

– Я как-то спрашивала Марианну, почему она сюда переехала. Мне казалось, что ей довольно одиноко. Ни родственников, ни семьи у неё здесь не было. От ответа она ушла, но я почувствовала, что случилось что-то плохое. Как бы там ни было, говорить на эту тему она явно не желала. – Бриндис подняла глаза. – Но я что-то заболталась. Пойду дам ребёнку банан.



Сайюнн действительно пыталась дозвониться до Марианны в среду утром до того, как та пропала. У них, очевидно, возникли некоторые разногласия, и на следующий день Эльма собиралась выяснить, какие конкретно. Вернувшись на работу, она вновь просмотрела соцсети Марианны, но никаких сообщений от Сайюнн не обнаружила. У неё даже не было аккаунта, и информации о ней в интернете было крайне мало. Похоже, она относилась к тем немногочисленным исландцам, что не пользуются соцсетями.

Однако в переписке Марианны внимание Эльмы привлекли два факта. Во-первых, там имелись сообщения от Хафтора. Он писал Марианне ежедневно, чаще всего начиная сообщения с вопроса о том, где она и чем занимается. Его послания выглядели вполне себе невинными, хотя в них и считывалась некоторая назойливость. Почему бы ему было просто не спросить, как у неё дела?

Во-вторых, сообщения, которыми Марианна обменивалась с Хеклой, целиком состояли из упрёков и выражений недовольства. Например, во многих из них Марианна требовала, чтобы дочь немедленно возвращалась домой, но ответа не удостаивалась. В других же сообщениях перечислялось то, что Хекле надлежало сделать по дому: пропылесосить, загрузить грязную посуду в посудомоечную машину, навести чистоту в ванной. Ещё Марианна критиковала дочь за то, что она разбрасывает свою одежду где ни попадя, уничтожает все запасы молока в доме, забывает выключить свет и тому подобное. Эльма откручивала ленту сообщений назад, но ни одного положительного замечания со стороны Марианны, каким бы незначительным оно ни было, не находила. Складывалось впечатление, будто сообщения Хафтору и Хекле были написаны двумя разными людьми.

Лёжа на диване в доме родителей, Эльма размышляла о том, почему Марианна вновь и вновь пыталась дозвониться до Хеклы в день своего исчезновения: девочка ведь была на плавании, и мать наверняка об этом знала. Чего же она хотела и по какой причине отправилась в Акранес?

Поток мыслей Эльмы прервала музыкальная заставка, предварявшая выпуск новостей, и на экране появилась блондинка, которая поставленным дикторским голосом поприветствовала телезрителей.

– А она живёт в Акранесе, – подал голос отец Эльмы, не отрываясь от судоку.

Эльма что-то промычала в ответ, и тут завибрировал лежащий возле неё мобильник: пришло очередное сообщение от Дагни. Будучи не в силах прочесть его прямо сейчас, Эльма выключила телефон, надеясь, что Дагни не станет на неё сердиться. В субботу они собирались вместе поехать в Рейкьявик за подарком для отца. Эльма с тревогой ожидала этого дня, опасаясь, что всё пойдёт наихудшим образом: ей хотелось столько всего высказать Дагни, но она сознавала, что ни к чему хорошему это не приведёт. Как раз сегодня, заметив игровую площадку возле дома Марианны, она вспомнила один эпизод из своего детства. Вернее, её внимание привлекла не площадка как таковая, а стоявшая на ней паутинка – сводчатая конструкция для лазания, с которой можно было свешиваться. Точно такая же когда-то имелась на площадке недалеко от родительского дома Эльмы, пока весь игровой комплекс не обновили.

– Папа, – обратилась она к отцу.

Тот издал утробный звук, означавший, что он её слушает. Устроившись в кресле, он переводил своё внимание с судоку на телеэкран и обратно. Из кухни доносилось бурление кипящей воды.

– Помнишь, когда Дагни с подружками оставили меня на игровой площадке и тебе пришлось меня оттуда забирать?

Не поднимая глаз от своей головоломки, отец снова что-то пробурчал в ответ.

– Почему?.. – Эльма осеклась. – Сколько мне, по-твоему, было лет?

– Вроде шесть. Ну или семь.

– Они сказали, что сбéгают за леденцами для меня, – вспоминала Эльма. – Хлопьями валил снег, а я всё ждала и ждала их несколько часов кряду, пока женщина, что заметила меня из окна, не забеспокоилась и не подошла ко мне.

Тут отец снял очки и взглянул на Эльму:

– Ну, не несколько часов…

Он вдруг показался Эльме моложе – без очков и в свечении, что исходило от телеэкрана. Эльма всегда была маминой дочкой, а с отцом проводила не так много времени: он работал плотником и возвращался домой поздно, весь перепачканный и пахнущий опилками и полировальным маслом. Со всеми проблемами маленькая Эльма бежала к матери, которая с большим удовольствием их решала и была тем счастливее, чем больше людей нуждалось в её помощи. С матерью Эльма могла поделиться любыми переживаниями, в то время как отец держался в стороне и мало интересовался тем, что происходило вокруг него в повседневности.

– Насколько я помню – а память у меня хорошая – Дагни позавидовала тебе из-за того, что случилось накануне. – У него на губах появилась полуулыбка.

Эльма нахмурилась:

– И что же случилось накануне?

– Ты, разумеется, уже и не вспомнишь. В общем-то, ничего особенного. Ты наверняка этого даже не заметила.

Приподнявшись на локте, Эльма убавила звук телевизора.

Отец продолжил:

– Накануне Дагни готовилась к контрольной. Ей надо было вызубрить всю таблицу умножения, но у неё ничего не выходило – с цифрами она никогда не дружила. Вот сидим мы с ней, повторяем, а тут появляешься ты, шестилетняя первоклассница, и без всякого труда выдаёшь эту самую таблицу умножения наизусть. Вряд ли это повысило самооценку Дагни, которая была старше тебя на три года, – отец усмехнулся.

– Совершенно этого не помню, – проговорила Эльма, которая, однако, не забыла, что учёба всегда давалась ей довольно легко, по крайней мере в начальной школе. Она быстро научилась и читать, и считать. Но это произошло в основном благодаря тому, что она постоянно соревновалась с Дагни и сидела возле неё, как собачка, когда та делала уроки.

– Да уж, но Дагни-то этого точно не забудет. Видела бы ты, какое у неё было тогда лицо.

Эльма усмехнулась и снова опустилась на диван.

– Но согласись: бросить меня на игровой площадке, только чтобы… отомстить мне за то, что я лучше разбираюсь в математике, было слишком уж радикально.

– Я бы поступил точно так же, – отозвался отец и снова сделал звук телевизора погромче.

* * *

Больше всего это было похоже на мох – правда, более насыщенного цвета и более плотной консистенции, будто его сваляли в комок. Хекла наблюдала за тем, как парень выкладывает траву в ровную линию на белой бумаге, которую сворачивает трубочкой, а потом закручивает с одного конца.

– Кому выпадет честь? – торжественно произнёс он, демонстрируя самокрутку.

– Ну, раз других добровольцев нет… – заговорила Диса, прежде чем кто-то успел сказать хоть слово, и потянулась за сигаретой. Парень щёлкнул зажигалкой, и, подавшись вперёд, Диса втянула в себя дым. Потом она со смешком выпустила его в сторону Хеклы. Затем самокрутка перешла к Тинне, которая в точности повторила всё то же самое.

Они вчетвером разместились на заднем сиденье: Хекла с правой стороны, Тинна посередине, а Диса – слева, на коленях у парня по имени Бинни. Он был на год старше них и, если верить Дисе, имел очень богатых родителей. Они вроде как владели целой яхтой в Средиземном море и домом в Испании. К тому же Бинни был красавчиком с ровными зубами и волевым подбородком. Одежда на нём всегда была фирменная, с ярлыками известных марок на самом видном месте.

Машина ехала на малой скорости по улицам Акранеса, мимо доков и по территории, где когда-то стоял цементный завод, ныне превратившийся в руины.

– Скоро этот «окурок» снесут, подумать только, – сказал Альфред, сидевший впереди на пассажирском сиденье. Подавшись вперёд, он разглядывал заводскую трубу, которая действительно походила на гигантскую сигарету. Правда, в последний раз дым из неё выходил уже давно.

– Вообще-то, это довольно грустно, – заметил Бинни, затягиваясь полученной от Тинны сигаретой и на пару секунд задерживая дым в лёгких. Когда он его выпустил, по салону машины поплыли сизые облачка.

– Чёрт, из-за вас, травокуров, ничего не видно, – пробурчал сидевший за рулём Гистли. Внешность у него была довольно-таки отвратная, но остальные с этим смирились, поскольку Гистли соглашался покатать их на машине, когда бы они ни попросили. Он пытался компенсировать недостаток привлекательности, строя из себя острослова, но не замечал, что его глупые шутки делали всё только хуже.

Улыбнувшись девочкам, Бинни опустил окно со своей стороны и сказал:

– Я имею в виду, это ведь… почти символ Акранеса, нет?

– Ты и правда думаешь, что символ Акранеса – это труба, смахивающая на сигарету? – подколола его Тинна. – Какой-то кринж, по-моему.

Парни захохотали.

– Может, кому-то выкрасить её в белый? Тогда символом Акранеса станет огромный косяк. Круто ведь? – рассмеялся собственной шутке Бинни, передавая самокрутку Альфреду.

– Спасибо, не надо, – отмахнулся тот.

Хекла украдкой ему улыбнулась. Альфред был заядлым спортсменом. Его никогда нельзя было увидеть ни в чём ином, кроме толстовки с капюшоном и тренировочных брюк, а в сумке у него всегда лежали бутсы. Хекла и сама играла в футбол, и тренер говорил, что у неё есть шансы попасть в национальную сборную девочек младше шестнадцати лет. Раньше Хекла ничем не увлекалась, а уж тем более спортом, да и Марианна никогда не поощряла подобных занятий. До того как Сайюнн сподвигла девочку начать тренировки при футбольной ассоциации Акранеса, она никогда даже не касалась мяча, исключая уроки физкультуры, где стеснительность мешала ей хоть как-то себя проявить. Одноклассники потешались над ней, говоря, что она бегает по полю как обезьяна, так что во время игры Хекла старалась выделяться как можно меньше. В результате, когда выяснилось, что на самом деле у неё есть перспективы в футболе, это явилось неожиданностью в первую очередь для неё самой. Природная предрасположенность, сказал тренер, подмигнув Хекле, от чего та покраснела как рак.

Бинни пожал плечами:

– А ты, Хекла?

Диса прижалась к Бенни, поглядывая на Хеклу:

– Тебе решать, – сказала она, а потом повторила по-английски: – Up to you.

Колебание Хеклы вызвало у Дисы усмешку:

– Ох, ну ты и чудо. Давай-ка сюда сигарету. Она ничего не хочет.

– Нет, я хочу, – выпалила Хекла. Пряча глаза от Альфреда, она взяла сигарету. Под взглядами остальных Хекла затянулась и почувствовала, как у неё запылали щёки. Каким-то чудом ей удалось не закашляться, и она передала сигарету следующему.

Снова рассмеявшись, Диса повернулась к Бинни.

Хекле хотелось заткнуть себе уши, чтобы не слышать их вздохов и поцелуев. Тинна слегка ткнула её локтем в бок и закатила глаза. Диса не испытывала ни малейшего смущения, когда перед всеми целовалась с парнями, а Хекла никак не могла к этому привыкнуть.

– Всё в порядке? – взглянул на неё Альфред. На его лице было выражение, которое Хекла не могла расшифровать.

– Ну да, – ей вдруг стало стыдно. О чём она вообще думает? Вроде всё как всегда. Ничего особо нелепого или странного не происходит. Внезапно она почувствовала усталость – такую мертвецкую, что могла бы уснуть прямо в машине, несмотря на дым, музыку и поцелуи Дисы и Бинни. Поэтому она даже обрадовалась, когда зазвонил мобильник и Сайюнн велела ей возвращаться домой.

Два года

Мы попрощались так, будто расставались до следующих выходных.

До свидания – и дверь захлопнулась. Никаких «было приятно познакомиться» или «спасибо, что доверяли мне своего ребёнка на восемь часов в день, пять дней в неделю». Ничего подобного – она буквально захлопнула дверь у меня перед носом, и я осталась стоять на лестничной клетке с дочерью на руках. Справедливости ради надо сказать, что няня наскоро обняла девочку, прежде чем передать её мне. Как водится, мне пришлось чуть ли не силой отрывать он неё ребёнка, который, визжа и заходясь плачем, тянул руки к няне. Для меня навсегда останется загадкой, почему дочь предпочитала мне её.

Как бы там ни было, садик гораздо лучше. Времени начало шестого, когда я стремительно врываюсь в помещение. Всех детей уже забрали, да и воспитатели почти все ушли домой. Я распахиваю жёлто-красную дверь, ручка которой закреплена в самой верхней её части, и мне в нос ударяет запах подгузников и влажной уличной одежды.

– Простите за опоздание, – выпаливаю я при виде единственной оставшейся работницы садика. Она сидит на полу, у неё на коленях моя дочь, а перед ними открытая книжка. Сама не зная почему, я чувствую лёгкое покалывание в груди. Может, это угрызения совести от того, что мы с дочерью никогда так не сидим. Дома она обычно утыкается в телевизор или играет со своими зелёными солдатиками. Детям не следует слишком зависеть от родителей, поэтому я и пытаюсь, насколько возможно, растить самостоятельную личность. Иногда, наблюдая как другие дети липнут к своим родителям, я задаюсь вопросом, верны ли мои методы воспитания. Отношения с моими собственными родителями никогда не подразумевали нежностей или чрезмерной доверительности, и долгое время это вызывало у меня досаду. Однако в определённый момент я стала замечать, что, в то время как другие дети были не способны ничего решить сами и в школьных поездках ныли, что скучают по родителям, я всегда была самодостаточной. Я была решительна, самостоятельна и уверенна и хотела, чтобы и моя дочь выросла такой же – ни от кого не зависящей…

– Ничего страшного, – мягко говорит седовласая женщина раза в три старше меня.

– Задержалась на работе, – лгу я, снимая с крючка куртку дочери. – Да и пробки жуткие – какая-то авария на Миклюбройт, – выдаю я очередную ложь.

Женщина лишь улыбается:

– Знаете, у девочки уже так хорошо получается называть то, что она видит на картинке. У вас дома есть такая книжка?

Речь о большой книге в твёрдом переплёте с иллюстрациями, на которых изображены различные предметы и животные. Такой книги у нас дома нет. Честно говоря, у нас вообще никаких книг нет. Сама я никогда особо много не читала за исключением того, что входило в школьную программу. Да и те книги я только пролистывала, а потом просила подружек пересказать мне их содержание. Зато я покупала дочери много симпатичных игрушек, которые, однако, большей частью лежат у неё в комнате нетронутые. Например, фарфоровые чашки с розочками и белый столик с двумя стульями. Или американская кукла фирмы «Мадам Александр», которая обошлась в целое состояние. Но единственное, с чем она играет, это зелёные солдатики: она неуклюже сжимает их в ладони, и попробуй их у неё забери. Она сжимает их так сильно, что у неё белеют костяшки пальцев. Даже когда она спит, кажется, будто она боится, что я попытаюсь потихоньку высвободить солдатиков из её хватки. Теперь она постарше, и ей нравится выстраивать их в шеренгу. Дело это непростое, и мне невдомёк, откуда у девочки берётся на это терпение. Её мелкая моторика ещё недостаточно развита, поэтому ей требуется целая вечность, чтобы расставить всех солдатиков не вкривь и вкось, а прямо и ровно. Когда в результате всех усилий шеренга образуется, она некоторое время глядит на неё, а потом переносит солдатиков в другое место и снова принимается их расставлять. А в это время никому не нужная кукла «Мадам Александр» сидит на комоде.

– Да… нет. Как раз этой книги у нас нет. – Я приседаю на корточки и, глядя на девочку, окликаю её. Она не удостаивает меня и взгляда и даже не шелохнётся, пока воспитательница не поднимается и не подводит её ко мне. Книга по-прежнему в руке у женщины, и она протягивает её мне.

– Возьмите, – говорит она.

Я усмехаюсь:

– Нет, разве можно…

– Мы здесь одни. Возьмите. Девочке она так нравится.

– Но…

– Ей необходимо учить слова. – В дружелюбном тоне воспитательницы слышатся серьёзные нотки.

– Хорошо. – Я беру книгу и перевожу внимание на дочь. Наклонившись, надеваю на неё куртку. Девочка никак не способствует тому, чтобы процесс шёл быстрее, – просто позволяет себя одевать. Разумеется, белая футболка, которую я надела на неё утром, вся измазана томатным соусом.

У меня из головы не выходит хорошенькая белокурая девочка, которую я видела, когда утром привела дочку в садик. Вот она-то и должна была бы стать моей дочерью – мне показалось, что я вижу в ней своё собственное отражение. Ничего подобного о темноволосой девочке, что стоит передо мной, я сказать не могу. На её лице пятна от еды, косички, что я заплела ей с утра, распущены, и вообще она какая-то слишком упитанная. Это часто называют «щенячий жирок», который со временем уходит, но у белокурой девочки, что я видела утром, не было даже намёка на щенячий жирок. Я стараюсь не перекармливать дочь, но она постоянно голодная: напихает в себя еды и громко чавкает с открытым ртом, так что глаза мои на неё не глядят.

– Вот, зайчик, – приговариваю я, надевая на неё шапку. Пытаюсь застегнуть ей молнию на куртке до самого верха, и тут она издаёт истошный крик.

– Что такое? Тебе больно?

Не мешкая воспитательница наклоняется к ребёнку и расстёгивает молнию. На шее у моей дочки порез – прямо под цепочкой с первой буквой её имени.

– Ой-ой! – восклицаю я, переполняясь чувством вины и пытаясь обнять дочь, но она отталкивает меня и тянет руки к воспитательнице.

– Мама нечаянно, – говорит та, слегка прижимая к себе девочку, а потом снова направляет её в мою сторону.

Нам обеим неловко – очевидно, что всё не так, как должно быть: обычно дети ищут утешения у мамы, а не у воспитательницы, которую едва знают. Чувствуя, что от стыда у меня полыхают щёки, я наскоро прощаюсь и устремляюсь с дочерью к выходу. Воспитательница окликает меня:

– Не забудьте это. – Она протягивает мне толстую книгу с яркой обложкой.

Я беру её и физически ощущаю у себя на спине взгляд пожилой женщины, пока за нами не закрывается дверь.

Среда

Оставленный в кабинете мобильник ожил в тот момент, когда Эльма наливала себе свежий кофе. С наполненной до краёв чашкой она поспешила в кабинет, поморщившись, когда пара горячих капель обожгла ей пальцы.

– Эльма, как ты? Не помешал? – Голос Сигюрдюра, отца Давида, звучал тепло и бодро.

– Нет-нет, нисколько. Всё в порядке. Работы, правда, много. – Опустившись на стул, она сделала глоток кофе.

Сигюрдюр в течение последнего года звонил ей регулярно. После похорон от родителей Давида несколько недель не было никаких вестей. Эльма восприняла это затишье как знак того, что они винят её в самоубийстве сына Состояние её души в тот момент не позволяло ей видеть ситуацию иначе.

– Надеюсь, что не отвлекаю тебя от дел, – повторил Сигюрдюр.

– Нет-нет.

– Ну хорошо, если так. Надеюсь, ты в порядке, – помолчав, он добавил: – В субботу день рождения Давида, и мы были бы рады, если бы ты зашла. Если пожелаешь, разумеется. Понимаю, что ты – человек занятой и…

– Нет, – перебила его Эльма. – Я имею в виду – да. Конечно, я зайду. Дел действительно много, но время выкроить всегда можно.

– Ну и отлично, будем рады увидеться. Соберёмся у нас часов в пять-шесть – когда тебе удобнее. Дорогу ты наверняка ещё не забыла.

– Конечно. Обязательно приду.

Держа в руке чашку, Эльма развернулась на стуле к окну. От мысли, что ей снова предстоит встретиться с родителями Давида, у неё засосало под ложечкой. Она поддерживала контакты с его сестрой Лаурой, а вот с матерью Давида Тюридюр весь прошедший год почти не общалась. Это было и странно, и печально, поскольку, пока был жив Давид, они отлично ладили. Тюридюр являлась прямой противоположностью её собственной матери, которая будто сошла со страниц учебника по домоводству, – хлопотливая пышка в неизменном фартуке, у которой всегда что-то булькало-шкворчало на плите или в духовке. Тюридюр же обладала стройным телосложением и никогда не появлялась на людях в разношенных кроссовках или в спортивных штанах. Какое там – она одевалась моднее Эльмы и ходила подкрашивать корни раз в шесть недель, чтобы никто не заметил ни единого седого волоска у неё на голове.

Эльма повернулась на звук открывающейся двери. По своему обыкновению её коллега не посчитала нужным предварительно постучаться, а решительным шагом прошла в кабинет и опустилась на стул напротив Эльмы. Бегга служила патрульным полицейским, она была на пару лет моложе Эльмы и обладала таким прямолинейным характером, что окружающим порой не оставалось ничего, кроме как озадаченно почёсывать затылок.

– Джакузи и красненькое сегодня вечером у меня. Придёшь?

Эльма посмотрела в окно, а потом снова перевела взгляд на Беггу:

– Серьёзно? Ты видела, какая погода?

На улице завывал ветер и хлестал дождь, а дорога, ведущая в Рейкьявик через Кьяларнес, была перекрыта до тех пор, пока ненастье не утихнет.

– Ну и что такого? – отмахнулась Бегга.

– Но у тебя же нет джа… ааа, – озарило Эльму. – Ты что, получила ключи?

Бегга улыбнулась, и ямочки на её щеках стали более заметны:

– Перед тобой счастливая обладательница нового жилья. Прошу любить и жаловать.

– Классно! Поздравляю.

Недели напролёт Бегга почти не говорила ни о чём ином, кроме маленького отдельно стоящего дома, на который она целых десять лет добросовестно откладывала деньги, проживая на цокольном этаже у родителей. Наконец денег накопилось ровно столько, чтобы внести задаток за домик, который Эльма не раз видела на фотографиях. В последние годы цены на недвижимость в Акранесе взлетели – видимо, как следствие подорожания жилья в Рейкьявике. Эльма знала, что некоторые даже предпочитали жить в Акранесе и каждый день ездить на работу в Рейкьявик, только бы позволить себе дом попросторнее.

– Спасибо. Так что теперь тебе не отказаться от приглашения в джакузи. Жду тебя ровно в девять, – вставая, объявила Бегга. На пороге она задержалась: – И принеси красного вина – только не скупись: захвати бутылку, а не картонную упаковку!

Выбора у Эльмы не оставалось, но так было почти всегда, когда дело касалось Бегги: если та что-то решала, отпереться было невозможно. Словно в напоминание о том, насколько это плохая идея, оконное стекло задребезжало от порыва ветра. Вздохнув, Эльма поплотнее закуталась в свитер. На часах было почти девять – у неё как раз оставалось время, чтобы выпить ещё кофейку перед утренней планёркой.



Никто не видел Марианну с полудня пятницы, четвёртого мая. Последним подтверждением того, что она жива, являлся её звонок дочери в 14:27. После этого сигнал её телефона был зафиксирован в 15:07, что служило подтверждением лишь того, что жив телефон. Самой Марианны в живых могло уже и не быть.

Хафтор звонил в последний раз сразу после пяти. Затем он купил спиртного и отправился в гости к приятелю, с которым до этого связался по телефону. Камера видеонаблюдения в винном магазине запечатлела Хафтора за несколько минут до закрытия с пол-литровой бутылкой водки и десятью банками пива. Его передвижения между двумя и пятью никто не смог подтвердить. По словам приятеля, Хафтор пришёл к нему во время ужина, что оставляло ещё промежуток между шестью и семью, насчёт которого никаких показаний он дать не мог. Однако этого времени Хафтору едва ли хватило бы, чтобы добраться до Грауброка и обратно, уже не говоря о том, чтобы избавиться от трупа, бросив его в лавовом поле.

Подув на обжигающий кофе, Эльма сделала глоток. Проведённые днём ранее беседы практически никак не продвинули расследование, если не считать крупиц информации, полученной от Бриндис – пожилой женщины, что пила кофе с Марианной утром в среду за пару дней до того, как следы последней терялись. Могло ли убийство Марианны быть связано с её прошлым? Почему она решила уехать от отца – своего единственного оставшегося в живых родственника? Зачем ей понадобилось селиться в Боргарнесе? Шансов устроиться там на работу было немного, да и студенткой университета в соседнем Бифрёсте Марианна не являлась.

По горячим следам Сайвар беседовал с отцом Марианны, но теперь им, очевидно, надлежало нанести ему очередной визит. Во время разговора с Сайваром весной мужчина рассказал, что мало общался с дочерью. Тогда он не сомневался, что Марианна просто ушла в очередной загул и объявится через несколько дней, ну или недель.

– А с Хеклой что за проблемы были? – спросил Хёрдюр, выслушав их отчёт о поездке в Боргарнес.

– Те же, что и со всеми тинейджерами, как я полагаю. Похоже, она постоянно стремилась улизнуть в Акранес и проводить больше времени со своей патронатной семьёй, – объяснила Эльма.

– Ну да, или со своим бойфрендом, – добавил Сайвар.

– С бойфрендом? Значит, имелся у неё таковой? – заинтересовался Хёрдюр.

– Так мы подозреваем, – пояснил Сайвар. – Их с Марианной соседка показала, что несколько раз видела в припаркованной возле дома машине какого-то парня.

– И вы думаете, что это бойфренд Хеклы?

– Скорее всего, – кивнул Сайвар. – Он вроде как постарше её, если учесть, что у него есть водительские права.

– Полагаете, что этот бойфренд заехал за Хеклой в ту пятницу, когда пропала Марианна? Вероятно, она пыталась дозвониться до Хеклы, поскольку знала, что та не в школе?

– Но Хекла была в школе, – сказал Сайвар. – И её классный руководитель это подтвердил.

– У классного руководителя уроки были лишь до полудня. А Хекла вроде как была в бассейне с часу до двух, – пожала плечами Эльма. – Неужели вы думаете, что эти учителя обращают особое внимание на отсутствие какого-то отдельно взятого ученика?

– Однако мы можем выяснить у инструктора по плаванию, помнит ли он, была ли Хекла на занятии, – продолжил Сайвар. – Хотя разве мы это ещё не проверяли весной?

– Нет, – покачала головой Эльма. Становилось всё очевиднее, насколько поверхностно проводилось начальное расследование. Полиция упустила из виду те детали, что обязательно попали бы в поле её зрения, если бы речь шла о расследовании убийства. Однако все почему-то были уверены, что Марианна наложила на себя руки.

– Это бы, безусловно, объяснило, почему Марианна поехала в Акранес, – проговорил Хёрдюр. – Напомните-ка мне, в связи с чем у Хеклы появилась патронатная семья.

Эльма со вздохом взглянула на разложенные перед ней бумаги – все эти многостраничные документы лишь мешали ходу её мыслей.

– Весной мы не вникали в подробности, – сказала Эльма. – Этот факт выяснился, когда мы связались с Комитетом защиты детей, чтобы узнать о психическом состоянии Марианны. Изначально Хеклу определили на попечение к Сайюнн и Фаннару, когда ей было три года. Тогда сосед слышал, как девочка три ночи подряд безостановочно плачет. В конце концов он зашёл в квартиру, где обнаружил Хеклу в полном одиночестве, голодную и выбившуюся из сил. Была поставлена в известность полиция, и ребёнка передали под присмотр той паре. Выяснилось, что Марианна ушла в загул и позабыла обо всём на свете, – она отсутствовала не день и не два, а целую неделю.

– А потом ей вернули дочь? – спросил Хёрдюр.

– Да, думаю, Хекла жила у чужих людей не очень долго – может, полгода или около того. Впоследствии Марианна согласилась принимать помощь патронатной семьи, в которой её дочери надлежало проводить выходные два раза в месяц. Хотя, как я поняла со слов Сайюнн, Хекла бывала у них гораздо чаще. В летние месяцы она оставалась с ними на более долгий период, и иногда они брали её с собой в поездки.

– Ну хорошо, – заключил Хёрдюр. – Надо будет вновь побеседовать с Хеклой и её попечителями.