– Может быть, – тихо отзывается старик.




13*


195



ранящие слабых. Мафия, по крайней мере, была школой мужества.


– Но с тех пор наверняка были и другие женщины, которые не смогли выносить детей на почве злоупотребления лекарствами «ТриКФармы». Почему тогда столько треволнений именно из-за мамы? А еще странно, почему она не упомянула беременность, когда давала показания в Капитолии. Если она хотела, чтобы Каделлы выглядели как можно хуже, почему не сказала тогда о выкидыше?

– Может, его и не было, – предполагает мой собеседник.

-    Простите, Орландо, – холодно сказал Марчелло, – но вы должны объяснить мне, в чем состояла эта школа муже­ства.

– Что?

– Может, она все-таки родила.

Вопрос, казалось, смутил Орландо не столько почти бю­рократической холодностью тона, сколько своей сложностью, не позволявшей ответить немедленно и исчерпывающе.

Мне никак не удается понять, о чем это он.

– Вы считаете, что у мамы был ребенок, которого она от всех скрыла и о котором ни словечка не сказала ни папе, ни мне? – переспрашиваю я.

– В больнице Белл я опрашивал большую группу зависимых. Многие из них в период употребления наркотиков совершали всякие поступки, которые потом старались не афишировать, – объясняет он.

-    Эх, доктор, – вздохнул он, – вы задаете мне вопрос, на который нелегко ответить. На Сицилии мужество – это глав­ное качество порядочного человека, а мафия называет себя порядочным обществом. Вы хотите, чтоб я вам рассказал, но тому, кто там не был и не видел все собственными глаза­ми, трудно поверить. Представьте себе, доктор, какое-нибудь заведение – бар, кафе, таверну, ресторанчик, – где собра­лась группа вооруженных и враждебно настроенных к како­му-нибудь мафиози людей… Что же он делал? Он не просил защиты у карабинеров, не бежал за подмогой, нет, он выхо­дил из дому, одетый во все новое, свежевыбритый, и появ­лялся в этом заведении один, без оружия, говорил несколь­ко нужных слов, и этого было достаточно… И что вы думае­те? Все – враги, друзья, вся округа, – все не спускали с него глаз. Он это знал и знал также, что, дрогни у него взгляд, не будь его голос спокоен, а лицо безмятежно, то есть покажи он, что боится, с ним было бы покончено. Потому все его усилия были направлены на то, чтобы выдержать этот экза­мен. Когда говоришь, кажется, что это просто, но надо ока­заться там, чтобы понять, насколько это трудно. Вот, док­тор, я привел вам пример того, что такое школа мужества мафии.

Я убежденно качаю головой.

– Не может быть, чтобы она так долго скрывала от нас существование человеческого существа.

– А если она отдала ребенка на усыновление? – предполагает доктор Сигел.

Орландо, воодушевившийся во время рассказа, теперь глядел на Марчелло холодно и с любопытством, словно го­воря: \"Но нам, если не ошибаюсь, следовало бы говорить не о мафии\". Марчелло заметил этот взгляд и демонстративно посмотрел на часы.

– В таком случае Каделлам не должно быть никакого дела, если я о нем узнаю. Да и как понять, появился он вообще на свет или нет? Запись о рождении без фамилии не найти, а отец мне неизвестен.

– А поиск в Сети не поможет? – спрашивает хозяин дома.




196





Я встаю и говорю, показывая на письменный стол в углу кабинета:

– Можно воспользоваться вашим компьютером?

– Конечно. – И доктор Сигел идет его включить.

-         А теперь поговорим и о наших делах, Орландо, – ска­зал он властно. – Сегодня я встречаюсь с профессором Квад­ри. Согласно инструкции я должен показать вам профессо­ра, чтобы вы были уверены, что это действительно он. В этом состоит моя роль, не так ли?

Я набираю в поиске: «Ирен Майер дети». Женщин с таким именем находится несколько, но в конце концов все сводится к нескольким старым зернистым фотоснимкам, где изображены мама, папа или я. Наверное, это папа когда-то выкладывал у себя в соцсетях. Нет ни намека на то, что у мамы мог быть еще один ребенок, ни даже на ее беременность до моего рождения.

Доктор Сигел возвращается к видеомагнитофону и вынимает оттуда кассету.

-    Да, доктор.

– Пусть она будет у вас, – говорит он и протягивает мне запись.

Я отрицательно мотаю головой.

-         Что ж, сегодня вечером я приглашу профессора на ужин, пока не могу сказать вам куда… Позвоните мне в гостиницу вечером около семи, тогда я уже буду знать место. Что каса­ется Квадри, давайте сразу договоримся, как я вам его пока­жу… ну, например, он будет первым, кому я пожму руку, войдя в кафе или ресторан… хорошо?

– Думаю, безопаснее хранить ее тут. – Тут я вижу на кассете белую наклейку, где напечатан адрес: «Ховард-стрит, 234», и спрашиваю: – У вас там кабинет был?

– Нет, – отвечает он. – Возможно, там в то время жила ваша мама.

-    Договорились, доктор.

– Но после больницы она поселилась в реабилитационном центре. В университете дали мне его адрес.

– Возможно, Ирен не всегда там жила.

Я припоминаю, слова Клер, что мама покинула приют раньше Эстер. Вдруг она переселилась как раз на Ховард-стрит?

-         А теперь мне надо идти, – сказал Марчелло, вновь взгля­нув на часы.

– Где эта улица? – спрашиваю я доктора Сигела.

– Неподалеку от Маленькой Италии, – сообщает мне он.

Он положил на стол деньги за кофе, поднялся и пошел к выходу, за ним на некотором расстоянии последовал агент.

– Надо поехать туда. Поспрашиваю, вдруг кто-то знает, не прервалась ли ее беременность, и это, вероятно, поможет понять, почему Каделлы не хотят, чтобы я выяснила детали.

– Послушайте, – говорит доктор Сигел, – я на вашей стороне, но ведь прошло пятьдесят лет. Никого из тогдашних жильцов наверняка уже не найти.

Стоя на тротуаре, Орландо обвел взглядом густой поток машин, двигавшихся почти шагом в обоих направлениях, и с пафосом произнес:

Я пожимаю плечами:

– Вас-то я нашла.

Глава 50

Я сижу на крыльце дома из красновато-бурого камня по адресу Ховард-стрит, 234. Утро, четыре часа тридцать пять минут. Вокруг тихий жилой квартал, застроенный похожими зданиями. Тут не то что на улице у доктора Сигела, не побарабанишь и не позвонишь в двери: соседи мигом напишут в приложение о попытке вторжения в частные владения или вызовут полицию. А меня наверняка ищут, и одному богу известно, сколько народу агент Джейсон Филдс пустил к этому времени по моим следам.

У меня только один план: затаиться на пару часов, до восхода. Потом я попытаюсь позвонить в домофон, а может, смогу проскочить в дом, когда кто-нибудь выйдет из него, направляясь на работу.

Я закрываю глаза, тру пульсирующие виски. До сих пор не осмыслить всего, что я узнала про маму за последние сутки. Не верится, что до моего рождения она была опиоидной наркоманкой и ждала другого ребенка. И никогда не рассказывала об этом. Мама как будто создала свой новый образ и хотела, чтобы я видела ее именно такой. А может, это был ее способ защитить меня, удержать вне поля зрения Каделлов. Или всё вместе.

Воет, приближаясь, полицейская сирена, я немедленно вскакиваю на ноги и пытаюсь открыть дверь в парадную, но она заперта. В отчаянии я дергаю еще несколько дверей в домах по соседству, пока не нахожу одну, которую кто-то случайно не закрыл до конца, шмыгаю туда, и в тот же миг мимо проносится полицейский автомобиль.

Я выжидаю несколько минут, чтобы убедиться, что он был всего один и следом никто не едет, и выхожу, снова направляясь к двести тридцать четвертому дому. А когда собираюсь усесться на крыльцо, вижу, что ко мне идет мужчина в голубой медицинской форме.

– Вы живете в этом доме? – спрашиваю я у него.

– Что, опять проблемы с канализацией? – вопросом на вопрос отвечает он. – Забилась в очередной раз?

– Нет, – говорю я. – Я доктор Беатрис Беннет. В семидесятые годы в этом доме жила моя покойная мама. Я надеюсь найти жильцов, которые могли ее знать.

– Моя бабушка вполне могла. Она купила этот дом еще в шестидесятом, – сообщает мужчина.

К глазам немедленно подступают слезы. Может, виновато недосыпание. Или недоедание. А может, осознание того, что мама оказалась вовсе не такой, какой я ее считала. И вдруг сейчас выяснится, что я ничуть не приблизилась к тому, чтобы узнать ее судьбу и отвоевать свою привычную жизнь, потому что бабушка этого медика давно скончалась? Как бы то ни было, мне трудно сохранять самообладание.

– Извините, – говорю я и смахиваю с лица слезы. – Я только что узнала, что мама тогда была беременна. Я росла единственным ребенком в семье, но, может, у меня где-нибудь есть единоутробный брат или сестра, только непонятно, как их найти.

– А кто отец, вы не знаете? – спрашивает медик.

Я качаю головой.

– Если не ошибаюсь, в подвале есть несколько фотоальбомов, может, там и снимки жильцов попадаются, но я точно не знаю, – говорит он, поглядывая на часы. – Все равно будить бабушку с расспросами еще слишком рано.

-    Париж!

Мои глаза раскрываются широко-широко, как будто мне больше никогда не удастся смежить веки.

– Погодите, так ваша бабушка жива? – вырывается у меня.

– Да, ее квартира прямо под моей. Я переехал сюда в прошлом году, чтобы помогать ей содержать дом в порядке. Она старенькая.

-         Вы здесь не впервые, не так ли, Орландо? – спросил Мар­челло, отыскивая глазами среди машин свободное такси.

– Значит, я смогу с ней поговорить? – взволнованно уточняю я.

Он кивает.

-         Впервые? – повторил агент с глуповатой гордостью. – Не просто не впервые… попробуйте отгадать, доктор, сколь­ко раз я бывал в Париже.

– Если хотите, могу пока поискать для вас эти альбомы.

– Я была бы очень признательна.

-    Нет, не знаю.

– Заходите, – тепло приглашает медик. – Кстати, я Генри.

– Спасибо вам большое. Меня зовут Беатрис.

-         Двенадцать раз, – сказал агент, – нынешний визит – три­надцатый.

Он открывает входную дверь и ведет меня по лестнице в подвал. Там я вижу большой несгораемый шкаф, и Генри отпирает его ключом. Внутри выстроились стопками пара дюжин пыльных картонных коробок, подписанных черным маркером. Генри шарит по ним взглядом, пока не находит три, помеченные словом «Фото».

– Посмотрим, – говорит он, открывая первую коробку. Там множество семейных альбомов. – Много лет не видел этих снимков. – В следующей коробке тоже оказываются семейные фотоархивы. Он быстро перебирает их, смотрит на даты и откладывает в сторону. Потом предлагает: – Давайте попытаем счастья с последней коробкой.


Шофер такси на лету поймал взгляд Марчелло и остано­вился рядом с ним.


Генри открывает ее, и сразу под крышкой мы видим толстый коричневый фотоальбом, старомодный, на трех кольцах. На обложке какая-то брюнетка гордо стоит перед домом, в подвале которого мы сейчас сидим.

– Вот это и есть бабушка, – показывает на нее Генри и открывает альбом. Внутри собраны фотографии дома на разных стадиях ремонта.

-         До свидания, Орландо, – сказал Марчелло, садясь в ма­шину, – жду вашего звонка сегодня вечером.

Генри лезет в коробку за очередным альбомом, раскрывает, и выясняется, что в нем фотографии жильцов, стоящих перед дверями своих квартир. Все снимки старательно снабжены фамилиями и датами, начиная с шестидесятых годов прошлого века.

– Ого, я и не знал, что они есть у бабушки. Думаю, вам захочется порыться в этой коробке. – Генри закрывает крышку. – Отнесу ее для вас наверх.

Агент сделал рукой жест, означавший: договорились. Марчелло назвал таксисту адрес гостиницы.

Следом за ним я поднимаюсь на три лестничных пролета. Он впускает меня в свою квартиру, ставит коробку с фотоальбомами на журнальный столик в гостиной, а потом говорит:

– Не сочтите за грубость, но я с ночной смены в больнице. Мне надо принять душ и переодеться.

– Еще раз спасибо, что тратите на меня время, – благодарю я.

– Беру пример с бабушки. Ее жильцы всегда были для нее как члены семьи. Располагайтесь на диване и смотрите.

Он выходит, а я вынимаю из коробки все альбомы и быстро пролистываю те, что относятся к шестидесятым годам. В четвертом альбоме начинаются фотографии людей, которые снимали тут жилье в 1973 году.




197



Но пока он ехал в такси, последние слова агента (двенад­цать раз в Париже и нынешний визит – тринадцатый) про­должали звучать у него в ушах и вызвали в памяти отголос­ки далеких воспоминаний. Словно он крикнул в грот, и от­раженный голос вернулся к нему из неожиданной глубины. Марчелло понял, почему он просто не сказал Орландо, что Квадри – горбун, а решил прибегнуть к уловке. Традицион­ные изображения Страстей Христовых, которые он столько раз созерцал в церквях, наложились на сцену в ресторане с накрытыми с столиками и сидящими за ними посетителями. Он встает и идет навстречу Квадри, протягивая ему руку, а сидящий поодаль агент Орландо наблюдает за ними обоими. Облик Иуды, тринадцатого апостола, начал путаться с его собственным, сливаться с ним, становясь его обликом.
Сделанное открытие вызвало у Марчелло почти позаба­вившее его желание поразмышлять на эту тему. \"Возможно, Иуда в своем поведении руководствовался теми же мотива­ми, что и я, – подумал он. – И хотя ему этого не хотелось, он вынужден был так поступить, ибо нужно было, чтобы кто– то сделал то, что сделал он. Чего же мне мучиться? Мне выпала роль Иуды… и что с того?\"
И действительно, он заметил, что совершенно спокоен, просто он был охвачен обычной холодной печалью, в сущ­ности, ему приятной. Он снова подумал, не оправдываясь, а лишь углубляя сравнение и определяя его границы, что Иуда похож на него, но до определенного момента. До рукопожа­тия, может, даже до предательства, понимаемого в самом общем плане, хотя он и не был учеником Квадри. Дальше все менялось. Иуда повесился, во всяком случае, он думал, что иного выхода у него нет, ибо у тех, кто толкнул его на предательство и заплатил ему за него, не хватило мужества, чтобы поддержать и оправдать его. Марчелло же не покон­чит с собой и даже не впадет в отчаяние, потому что за ним… Мысленно он увидел толпы, собравшиеся на площади и ру­коплескавшие тому, кто командовал им, тем самым они оп­


198



равдывали его, того, кто подчинялся. Марчелло подумал, что в конце концов в некоем абсолютном смысле он не полу­чит ничего за то, что делал. Никаких сребреников. Только служба, как говорил агент Орландо. Аналогия меняла цвет, растворялась, оставляя за собой только след надменной и самодовольной иронии. Однако главным было то, что срав­нение пришло ему в голову, что он развил его и какое-то время считал верным.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
После обеда Джулия захотела вернуться в гостиницу и пе­реодеться, прежде чем отправиться к Квадри. Но как только они вышли из лифта, она обняла Марчелло и прошептала:


Я переворачиваю страницы, пока не добираюсь до 1974 года. Ищу маму и наконец вижу ее: молодую, улыбающуюся и с виду куда более беременную, чем во время беседы с доктором Сигелом. Тут она, наверное, месяце на седьмом-восьмом. Мама стоит перед дверью в квартиру, положив ладонь на верхнюю часть выступающего живота.

Рядом с ней мужчина, он обнимает ее за плечи. Тот же самый, фотографию с которым я видела на посвященной Лоре Пуатье странице выпускного ежегодника. Тот самый, который, по маминым словам, приходился ей троюродным племянником.

– Это неправда, что я хочу переодеться… мне просто за­хотелось немного побыть с тобой наедине.

Под фотографией надпись: «Ирен Майер и будущая малютка Салли, 1974 год». Мама ждала дочку.

Возвращается Генри, на нем уже обычная одежда.

– Ну как, удачно? – спрашивает он.

Идя по длинному пустому коридору между двумя ряда­ми закрытых дверей, чувствуя на талии ласковую руку жены, Марчелло невольно подумал, что для него поездка в Париж была прежде всего связана с заданием, а для Джу­лии она только свадебное путешествие. Значит, ему не по­зволялось выходить из роли молодожена, которую он, са­дясь с Джулией в поезд, согласился играть, несмотря на то, что порой, как сейчас, он испытывал чувство беспокойства и тревоги, весьма далекое от любовного смятения. Но это и была нормальность, к которой он так страстно стремился: рука, обвивавшаяся вокруг его талии, эти взгляды, эти лас­ки. И то, что ему предстояло совершить с Орландо, было всего лишь кровавой ценой, заплаченной за эту нормаль­ность. Тем временем они дошли до своего номера; Джу­лия, продолжая обнимать его одной рукой, открыла дверь и вошла вместе с ним.

– Я нашла маму! – показываю на снимок я. – Она беременна, с ней рядом мужчина, но ваша бабушка не написала его имя.

Генри смотрит на фотографию.

– Ого, так ваша мама – Ирен Майер?

Оказавшись в комнате, она отпустила Марчелло, повер­нула ключ в замке и сказала ему:

Я растерянно моргаю.

– Откуда вы ее знаете?




199





– Бабушка много о ней рассказывала. А имя парня не написала, потому что он ей не нравился, – объясняет он.

– Ваша бабушка и о нем рассказывала? – Я тычу пальцем в мужчину на снимке.

– То и дело его упоминала. Он был единственной знаменитостью среди ее квартиросъемщиков.

-    Прикрой окно, ладно?

Знаменитостью? Отец тайного ребенка моей мамы был известен?

– И кто же он? – спрашиваю я.

Марчелло подошел к окну и опустил жалюзи. Обернув­шись, он увидел, что Джулия, стоя у кровати, уже снимала через голову одежду, и ему показалось, он понял, что она имела в виду, говоря: \"Мне просто хотелось немного побыть с тобой наедине\". Молча он сел на противоположный от Джулии край кровати. Она осталась в комбинации и чул­ках, очень аккуратно сложила платье на стул, стоявший у изголовья кровати, села, сняла туфли, затем, неумело заки­нув на кровать ноги, сначала одну, потом другую, растяну­лась позади него на спине, положив руку под голову. Она помолчала, потом сказала:

Генри берет с журнального столика номер «Нью-Йорк таймс» и передает мне. Передовица посвящена поискам Кристины, которые ведут братья Каделлы; статью иллюстрирует фотография самих братьев, Квентина и Уильяма-младшего, беседующих с репортерами.

– Боже мой! – выдыхаю я.

-    Марчелло…

– Бабушка говорит, тогда его называли Билли, – добавляет Генри.

-    Что такое?

В горле вдруг пересыхает, и я едва могу выдавливать слова.

– Мама жила с Уильямом Каделлом, и у них был ребенок? – Поверить в такое невозможно.

-    Почему ты не ляжешь рядом со мной?

– А вы не знали об их связи? – поднимает бровь мой собеседник.

«Она не та, кем вам кажется».

– Нет, – приходится признать мне. Я пытаюсь переварить внезапную новость.

Марчелло послушно нагнулся, снял ботинки и лег на кро­вать рядом с женой. Джулия сразу потянулась к нему, быст­ро прижалась всем телом и спросила, тяжело дыша:

– Хоть я и сказал, что будить бабушку слишком рано, но ради дочери Ирен Майер она не отказалась бы проснуться хоть среди ночи. Я знаю, тут и сомнений никаких нет.

* * *

-    Что с тобой?

Я стою рядом с Генри, а он стучит в дверь квартиры своей бабушки.

– Бабуля, это я! – кричит он.

-    Со мной? Ничего… – ответил он. – Это мое обычное настроение, я человек не легкомысленный, но это не значит, что я чем-то обеспокоен.

Прислоняюсь к стене для устойчивости, голова у меня идет кругом.

Если у мамы были отношения с Уильямом Каделлом-младшим, как она могла после этого принять в число своих пациенток его кузину Марго? Этика практикующих психологов такое запрещает. Вероятно, мама все-таки не работала с Марго и они просто дружили.

И если Уильям Каделл-младший – отец Кристины, выходит, Салли приходится нам обеим сестрой? Почему Кристина ничего мне об этом не сказала? Может, тоже не знала?


Она замолчала, обнимая его. Потом сказала:


– Бабуля, – продолжает стучать Генри, – со мной дочка Ирен Майер.

За дверью наконец появляются какие-то признаки жизни. Мы слышим шарканье шагов, а потом перед нами предстает женщина с обложки фотоальбома. Ее некогда угольно-черные волосы поседели, на ней белая ночная рубашка в мелкий розовый цветочек. Едва старушка видит меня, ее глаза наполняются слезами, и я оказываюсь в ее объятиях.

-    Я попросила тебя прийти сюда не потому, что хотела переодеться… но и не потому, что хотела побыть с тобой наедине… дело совсем в другом.

– Я Карла, – говорит она, крепко обхватив меня за талию.

– А я Беатрис, – представляюсь я, обнимая ее в ответ.

На сей раз Марчелло изумился, и ему едва не стало стыд­но, что он заподозрил ее в обычной жажде эротических на­слаждений. Опустив голову, он увидел, что она смотрит на него глазами, полными слез. Ласково, но не без некоторой досады, он спросил:

Клара разжимает объятия, отстраняется и смотрит на меня.

– Сестра Салли.

-    Можно узнать, почему ты плачешь?

Я сглатываю.

– Про Салли я узнала только сегодня. Может быть, вы согласитесь что-то о ней рассказать?


Джулия всхлипнула и ответила:


Карла берет меня под руку и ведет в глубь квартиры. Генри следует за нами. Мы оказываемся в кухне и рассаживаемся вокруг обеденного стола со столешницей из синего пластика. В центре стоит старомодная подставка для пирожных, под ее прозрачным стеклянным колпаком виднеется начатый желтый торт.

– Хотите кусочек лимонного торта? – предлагает хозяйка дома.

-    Просто так… потому что я дурочка, – но в ее опечален­ном голосе уже звучали нотки утешения.

– Нет, спасибо, – отказываюсь я. – Генри любезно принес мне из подвала ваши старые альбомы с фотографиями, чтобы я могла их посмотреть. Вот так я и узнала об отношениях мамы и Уильяма Каделла-младшего.

– Билли и Ирен жили тут вместе, – объясняет Карла. – Они познакомились в Тиш. Ваша мама училась на актрису, а Билли – на режиссера, пока его отец не настоял, чтобы он перевелся в Стерн, школу бизнеса Нью-Йоркского университета. Билли так и не удалось вырваться из-под отцовского контроля. Когда Каделл-старший узнал, что ваша мама беременна, то пригрозил отречься от сына, если она не сделает аборт.

– Судя по фото, она отказалась, – говорю я.




200



Марчелло, глядя на нее, настаивал:


– Вот именно. Сказала мне, что потеряла родителей еще старшеклассницей и мечтает о своей семье. Я очень за нее переживала. Ирен ведь было всего восемнадцать, и она в одиночку противостояла богатому влиятельному клану, который не хотел, чтобы она родила от одного из Каделлов. Когда угрозы отца Билли не сработали, тот пригрозил на основании ее опиоидной зависимости отсудить у нее опеку над Салли. Мол, раз она сидела на препаратах «ТриКФармы» – которые производила его же фармакологическая компания, – то не сможет быть хорошей матерью. Хотя ему было известно, что Ирен рассталась с пагубной привычкой, и именно ради Салли.

-    Ну-ка… почему ты плачешь?

Я молчу и думаю о маме, перепуганной восемнадцатилетней девчонке, рано оставшейся без родителей, отчаянно мечтающей о семье и восставшей против могущественных Каделлов, которые любой ценой хотели ей помешать.

– И она пошла на риск? – спрашиваю я наконец.

– Да. Думаю, она надеялась, что отец Билли в конце концов одумается и поймет, что Салли нужна мама и это куда важнее его гнева на сына, который, будучи студентом, завел внебрачного ребенка.

Она взглянула на него заплаканными глазами, в которых, казалось, уже промелькнул луч надежды. Потом Джулия чуть улыбнулась и рукой нашарила у него в кармане носо­вой платок. Она вытерла глаза, высморкалась, положила платок обратно в карман и, снова обняв его, прошептала:

– Значит, она родила Салли?

Карла кивает.

-    Если я скажу тебе, почему я плакала, ты подумаешь, что я сошла с ума.

Выходит, доктор Сигел оказался прав. У меня есть сестра по матери, и я смогу познакомиться с ней, если удастся ее отыскать. Но почему Каделлы не хотели, чтобы я о ней узнала?

– К несчастью, Салли умерла в больнице на следующий день после рождения.

-    Давай, смелее, – сказал он, лаская ее, – скажи мне, по­чему ты плакала.

До меня не сразу доходят слова Карлы.

– Что?

– Синдром внезапной детской смерти.

-    Представь себе, – начала она, – сегодня за обедом ты показался мне таким рассеянным, точнее, озабоченным, что я подумала, что уже надоела тебе и ты жалеешь, что женил­ся на мне… может быть, из-за того, что я рассказала тебе в поезде, ну знаешь, об этом адвокате, может быть, потому, что ты уже понял, что совершил глупость… ты, с таким бу­дущим, с твоим умом, с твоей добротой взял да и женился на такой неудачнице, как я… ну вот, подумав так, я решила действовать сама… то есть решила уехать, ничего тебе не сказав, чтобы избавить тебя от неприятностей, связанных с прощанием… я решила, как только мы вернемся в гостини­цу, сложить чемодан и уехать… сразу же вернуться в Ита­лию, оставив тебя в Париже.

Боль обрушивается на меня при мысли о сестре, про которую я только что узнала и с которой мне не суждено встретиться. Слезы текут по щекам уже в который раз за эти бесконечные сутки.

– Очень грустно, – вздыхает Клара. – Подозреваю, в этом виноват стресс, который Каделлы устроили вашей маме. Я пыталась защищать ее от негодяев, которых они вечно подсылали. А под конец беременности заставила Ирен переселиться в мою гостевую спальню, и преследователям пришлось уняться. От Билли не было никакого толку: он всегда подчинялся отцовским приказам.

-    Ты шутишь! – воскликнул пораженный Марчелло.

– Спасибо, – говорю я тихо.

– После смерти Салли Ирен целыми днями не могла встать с постели. Она наконец порвала с Билли, а потом навсегда уехала из Нью-Йорка. Я годами следила за тяжбами против «ТриКФармы» и очень хотела, чтобы с семейкой Каделлов наконец разобрались. Через много лет я попросила Генри поискать Ирен в Сети, я ведь старая и не разбираюсь в компьютерах. Мне хотелось узнать, что с ней случилось. Внуку удалось найти ее, хоть она и сменила фамилию, и я прочла про вас и вашего папу. Очень печально было узнать о смерти Ирен, но я обрадовалась, когда выяснила, что боль от потери Салли не помешала ей стать матерью.

-    Нисколько не шучу, – ответила она, улыбаясь, польщен­ная его изумлением. – Пока мы были в холле и ты отошел ненадолго, чтобы купить сигарет, я попросила портье зака­зать мне место в спальном вагоне до Рима на сегодня на вечер… так что я совсем не шучу, как видишь.

Я закрываю глаза, но слезы все равно просачиваются из-под век.

– Вы нормально себя чувствуете? – спрашивает меня Карла.

-    Да ты с ума сошла! – сказал Марчелло, невольно повы­шая голос.

Я киваю и вытираю слезы.

– Просто для меня слишком много важной информации.

– Понимаю. Вы только знайте, что были желанным и, я уверена, любимым ребенком, – говорит старушка.

-    Я говорила тебе, – ответила она, – ты подумаешь, что я сошла с ума… Но в ту минуту, однако, я была уверена, абсо­лютно уверена, что, оставив тебя и уехав, я поступлю так

– Спасибо, что рассказали мне все это. А теперь я должна вернуться в Лос-Анджелес.

– Было очень приятно с вами познакомиться.




201



ради твоего блага. Я была так же уверена, как уверена сей­час, – добавила она, вытянувшись и коснувшись губами его рта, – что целую тебя.


Я выхожу из квартиры Карлы, в ошеломлении спускаюсь по лестнице, переступаю порог дома.

Ослепительно сияя, встает солнце. Солнцезащитные очки остались в Лос-Анджелесе, у меня в машине, поэтому я козырьком подношу ладонь ко лбу.

-    Почему ты была так уверена? – смущенно спросил Мар­челло.

Потом достаю одноразовый телефон, который дал мне специальный агент Филдс, и пишу Эдди: «У мамы была дочь от Уильяма Каделла-мл., малютка Салли. Умерла от СВДС в больнице сразу после рождения. Каделлы не хотели, чтобы я о ней узнала. Непонятно почему. Пожалуйста, расскажи Полу. Может, он разберется. Еду в аэропорт».

Я сую телефон в сумку и машу первому попавшемуся такси. Оно движется ко мне по второй от тротуара полосе.

-    Не знаю… так… есть вещи, в которых бываешь уверен без всякой причины.

Я смотрю на такси, и оно вдруг словно выходит из-под контроля. Водитель поспешно перестраивается, чуть было не врезавшись в другую машину, и быстро подруливает ко мне.

Перед тем, как перед глазами все темнеет, я успеваю подумать: вот он, тот миг, когда Каделлы до меня добрались.

-    А потом, – невольно спросил он с легким, едва улови­мым оттенком сожаления, – почему ты передумала?

Часть третья

Вторжение

-    Почему? Кто знает?.. Может, потому, что в лифте ты как-то особенно взглянул на меня или, по крайней мере, мне так показалось… но когда потом я вспомнила, что решила уехать и заказала спальный вагон, когда подумала, что те­перь мне уже нельзя отступать, я расплакалась.

Мы встретили врага, и оказалось, что это мы сами. Уолт Келли
Марчелло ничего не сказал. Джулия по-своему истолкова­ла его молчание и спросила:

Глава 51

-    Ты сердишься? Скажи… ты сердишься из-за спального вагона?.. Но билет можно сдать, потеряв только двадцать процентов.

Вначале до меня доносится ритмичный писк. Потом в нос бьет запах антисептика. Я открываю глаза и осматриваю себя. На мне розовая ночная рубашка, к обеим рукам присоединены капельницы. Я в больнице. И не помню, как тут оказалась.

В палату входит медсестра с мускулистыми руками, она держит поднос с едой.

-    Какие глупости… – медленно, словно размышляя, отве­тил он.

– О, вы очнулись, это хорошо, – говорит она.

– Что случилось? – спрашиваю я.

-    Тогда, – сказала она, подавив недоверчивый смешок, в котором дрожал еще страх, – ты сердишься оттого, что я на самом деле не уехала?

– Вы разбили голову о бетонный тротуар, у вас сотрясение мозга средней тяжести и семь швов на затылке.

После ее слов я чувствую, как сильно болит голова. Боль горячая, жгучая, как будто хлещет кровь, хоть я и знаю со слов медсестры, что рану уже зашили и кровотечение остановлено. Я пытаюсь пощупать затылок, но натыкаюсь на слои бинтов и чувствую, что на запястье все так же болтается мамин браслет.

-    Новые глупости, – ответил он. Но на сей раз ему показа­лось, что он не совсем искренен. И, чтобы рассеять после­дние сомнения или последние угрызения совести, он доба­вил: – Если бы ты уехала, вся моя жизнь рухнула бы. – Он подумал, что теперь сказал правду, хотя она и звучала не­сколько двусмысленно. Разве не лучше было бы, чтобы его жизнь, та жизнь, которую он выстроил после смерти Лино, рухнула бы окончательно, вместо того чтобы новое бремя, новые обязанности отягощали ее, делая похожей на неле­пый дом, к которому увлеченный владелец пристраивает террасы, башенки и балконы, подвергая риску его прочность?

Тут мне вспоминается такси.

– Вам сделали анализ крови, – сообщает медсестра, – и некоторые показатели критично низкие.

– Что это значит? – не понимаю я.




202



Он почувствовал, как руки Джулии сжимают его все крепче в любовном объятии, потом она прошептала:


– Что вы слишком мало ели и пили, – отвечает она, – потому и сознание потеряли.

– То есть меня не сбило такси? – Даже странно.

-    Ты говоришь правду?

– Нет, его шофер вызвал скорую после того, как вы упали в обморок на тротуар, – поясняет она.

Значит, это не Каделлы до меня добрались, а РПП. Это из-за него я ничего не ела с тех пор, как ступила на землю Нью-Йорка, если не считать кусочка рогалика.

-    Да, – ответил он, – я говорю правду.

Я смотрю в больничное окно и вижу за ним темноту.

– Сколько сейчас времени? – спрашиваю я у медсестры.

-         Но что бы ты сделал, – настаивала она с довольным и почти тщеславным любопытством, – если бы я в самом деле оставила тебя и уехала? Ты постарался бы догнать меня?

– Семь часов вечера. Вы весь день были в отключке, – говорит она. – Кстати, к вам давно уже пришел посетитель. Я велела ему подождать, пока вы очнетесь, чтобы можно было провести осмотр.

Посетитель?

Он поколебался, а когда заговорил, ему снова показалось, что в голосе его звучит скрытое сожаление:

Может быть, это пришел Пол. Настоящий. Они с Энтони вполне могли уже вернуться из Северной Каролины. Но откуда он мог узнать, что я здесь? Скорее уж, это Джейсон. Наверное, ему в конце концов удалось найти меня после того, как я улизнула из головного офиса ФБР. В первую очередь власти всегда ищут в больницах.

Сестра проверяет у меня пульс, температуру, давление.

-         Нет, не думаю… разве я не сказал тебе, что вся моя жизнь рухнула бы?

– Состояние стабильное. Теперь вам необходимо поесть и попить, – говорит она и показывает на поднос с едой. Там бутерброд с сыром, красное желе и апельсиновый сок. – А я приведу посетителя.

Медсестра выходит, и через мгновение в дверях появляется Эдди.

-    Ты бы остался во Франции?

Сердце подпрыгивает к горлу. Ему небезопасно тут находиться! Как он вообще узнал, что я здесь? И с кем Сара?

– Привет, – неуверенно говорю я.

-    Да, наверное.

– Привет, – отвечает он, подходит и опускается на стул, стоящий возле моей кровати. – Это, конечно, не «Фор сизонс» в Санта-Барбаре, но раз ты здесь, то и я тоже.