— Незначительная деталь. Неизвестно, когда именно Эржебет узнала, что Анна — вампир, или же когда сама сделалась вампиршей, но они намеревались провести вдвоем целую вечность. После загадочной кончины графа в 1604 году любовницы начали заманивать молоденьких крестьянок в Чахтицкий замок, обещая им работу и деньги для голодающих семей. В действительности девушкам предстояло стать игрушками для высших существ, лишиться крови и самой жизни. Эржебет с Анной за три года убили более шестисот девиц.
— Господи…
— Да, но что еще хуже, обе, похоже, гордились тем, что изобретали самые жуткие, самые унизительные, самые болезненные способы убийства. Крестьянок пытали. Высасывали до капли. Пожирали на протяжении нескольких дней. Подвешивали на крюках за руки и за ноги. Эржебет с Анной ложились на пол и с помощью ножичка делали надрезы на коже несчастных, чтобы кровь по капле стекала вниз, а сами в это время занимались любовью. Некоторых девушек подвешивали на некое подобие распятия: руки приколачивали к деревянной…
— Довольно, По, прошу тебя. Это уж слишком.
— Наконец крестьяне не выдержали и взяли замок штурмом. Внутри они отыскали подвал с железными клетками, где сидели полумертвые жертвы, у которых из рук и живота были вырваны целые куски плоти. Некоторых девушек держали над огнем, пока их лица и руки не обгорели до кости. Но вампиров в замке не оказалось. Провели судебный процесс, пару невинных женщин сожгли на костре, чтобы удовлетворить крестьян, но настоящие Эржебет Батори и Анна Дарвулия исчезли без следа. Кошмары, Линкольн… Сколько кошмаров они создали за столь короткий срок… Мастерство и изобретательность, с которыми они убивали… В этом есть свое очарование. Ими волей-неволей восхищаешься.
— Чудовищно, — проронил Эйб.
— Думаю, жизнь научила тебя, что один и тот же предмет может одновременно быть прекрасен и чудовищен.
— Ты обещал рассказать про значимую фигуру в истории нашей страны. Скажи на милость, в кошмарах кроется урок или же ты просто решил поиздеваться над старым другом?
— Урок, друг мой, в следующем: в какой-то степени именно Эржебет Батори несет ответственность за то, что в Америки появились вампиры.
Теперь Линкольн всецело обратился в слух.
— История о зверствах разлетелась по всей Европе, — продолжал По. — Поговаривали о вампирше по прозвищу Кровавая графиня и о сотнях загубленных ею девушек. За десять лет суеверия, о которых шептались веками, переросли в открытую ненависть. Ни одно событие в истории не порождало такого пыла. Дни, когда вампиров принимали как неотъемлемую часть жизни, остались в прошлом. Теперь люди осмелились противостоять кровопийцам. От Англии до Хорватии стали появляться охотники на вампиров. Они учились друг у друга и преследовали неупокоенных по всему континенту. Охотники гонялись за вампирами по вонючим сточным канавам и трущобам Парижа. Преследовали их в темных переулках Лондона. Вампиров вынуждали обходиться кровью бродячих собак. Овцы дерзнули охотиться на львов! Жизнь кровососов в Европе сделалась невыносимой. Они жаждали свободы. Свободы от преследований. От страха. И где же они могли обрести эту свободу?
— В Америке.
— В Америке, Линкольн! Америка стала для вампиров раем, где им не приходилось драться за кровь. Здесь в семьях принято рожать по пять, восемь, двенадцать детей. Вампирам полюбилось американское беззаконие. Простор. Уединенные деревеньки и порты, кишащие новоприбывшими людьми. Но больше всего на свете, Линкольн, вампирам полюбились рабы. Ведь здесь, в отличие от любой другой цивилизованной страны, можно было кормиться пьянящей человеческой кровью — и не бояться возмездия!
Когда англичане прибыли на наши берега и попытались вернуть Америку во власть Старого Света, вампиры приняли бой. Они встали под Лексингтоном и Конкордом, сражались при Тикондероге и Мурс-Крик. Некоторые из них вернулись на родину, во Францию, и убедили короля Людовика послать свой флот к нам на помощь. Они такие же американцы, как и мы с тобой, Линкольн. Настоящие патриоты, ведь независимость Америки — залог их выживания.
— Я слышал, как про вампиров говорят в Капитолии, — прошептал Эйб. — Даже там ощущается их присутствие.
Муж, находившийся в тот день в больнице из-за внезапной отмены командировки, ринулся домой, увидев новости. А дома обнаружил Сонгён без сознания. Ее состояние было критическим, и Сонгён оперативно доставили в реанимацию, где сделали ей промывание желудка.
— Они повсюду, Линкольн! И их влияние будет только усиливаться, как это происходило в Европе на протяжении многих веков. Сколько это может продолжаться? Сколько еще вампиров переберется на наши берега, прежде чем простые люди заметят их? И что тогда? Неужели ты думаешь, что добропорядочные жители Бостона или Нью-Йорка согласятся обитать бок о бок с вампирами? Полагаешь, все вампиры отличаются таким же добрым нравом, как твой Генри или мой Рейнольдс? Вообрази, Линкольн. Вообрази, что случилось бы с Европой, если бы вампирам некуда было бежать. Как долго львы будут терпеть охотников-овец? Сколько времени пройдет, прежде чем они снова вспомнят львиные повадки?
Со слов врача выходило, что если б Сонгён приняла яд, то умерла бы еще до приезда мужа. Вне зависимости от того, как скоро доставили ее в больницу и провели промывание, осложнения не заставили бы себя ждать. Значит, Сонгён не была отравлена. Заметив, как врач с мужем едва уловимо переглянулись, она утратила желание задавать вопросы дальше.
Эйб пытался представить себе то, о чем говорил По, и картина ему не нравилась.
После ухода врача муж взял Сонгён за руку и всерьез посоветовал ей обратиться к психотерапевту, когда она будет готова. Сонгён поразило столь нелепое предложение, но она продолжила вглядываться в обеспокоенное лицо мужа.
— Говорю тебе, — продолжал гость, — нас ожидает большая беда…
– Ты понимаешь, насколько бредово звучит то, что ты говоришь? Ты утверждаешь, что я дал яд Хаён? И веришь в это всем сердцем?.. Ты считаешь, это нормально?
* * *
Сонгён держала рот на замке. В таком состоянии он не сможет услышать правду о случившемся с Хаён.
Для самого По, во всяком случае, предсказание оказалось пророческим.
На следующий день муж привел дочку. Это была их первая встреча после того, как Сонгён увезли в больницу.
Третьего октября 1849 года (менее чем через восемь месяцев после встречи с Эйбом) его нашли на улицах Балтимора — полумертвого, в беспамятстве, в чужой одежде. По препроводили в больницу Вашингтон-колледж, где врачи безуспешно пытались поставить диагноз.
Муж попросил Хаён объяснить, что произошло в тот день, но та с ужасом смотрела на них, прикусив язык. Наконец, когда муж велел рассказывать все как есть, Хаён с трудом разомкнула губы:
У пациента высокая температура и галлюцинации. Приходя в сознание, зовет какого-то Рейнольдса. Судя по симптомам, мы имеем дело с брюшным тифом, однако стремительное развитие заболевания свидетельствует об иной, глубинной причине. Случай безнадежен.
– Я проснулась от странных звуков. К нам в дом пробрался страшный мужчина. Он пытался задушить тетю. Я боялась, что она умрет. Поэтому… ударила мужчину ножом.
В воскресенье, 7 октября, в пять часов утра, По неожиданно очнулся. Он пробормотал: «Господи, помилуй мою бедную душу!» — и скончался.
Хаён рыдала и дрожала от страха, вероятно, вызванного воспоминаниями о том дне. Муж растерянно обнимал и поглаживал девочку, шок которой перерос в слезы.
– Прости, Хаён… Я даже не знал, что произошло. Доченька моя, ты, должно быть, сильно испугалась… – Муж сурово посмотрел на Сонгён, в его глазах сквозило раздражение. – Какого черта? Почему ты не сообщила мне об этом? Как ты могла так поступить с Хаён? И после всего ты говоришь, что она тебе что-то сделала?!
IV
В груди Сонгён все сжалось. Паршивый выходил разговор…
Пятого марта 1849 года пришел конец краткой и непримечательной карьере Эйба в Конгрессе. Он решил не баллотироваться на второй срок.
Все это время муж полагал, что смерть Ли Пёндо произошла по воле случая, когда Сонгён убегала. Муж Сонгён был на месте происшествия, когда прибыли оперативники. Он возражал против допроса его жены, которая пострадала в данной ситуации и, как следствие, теперь находилась в больнице. Муж сказал приходить им, когда Сонгён поправится, но они не обладали достаточным запасом времени. Поскольку в СМИ активно полоскали дело о побеге, полиция хотела покончить с ним как можно скорее.
Место в Конгрессе… не принесло мне радости, на которую я рассчитывал. Все два года я ужасно скучал по жене и маленьким проказникам. В Вашингтоне не найдется ничего, что удержало бы меня здесь хоть минутой долее.
Сонгён повторно рассказала полицейским о том, что произошло утром того дня. Поскольку детективы, в сущности, пришли подтвердить уже имеющуюся информацию об инциденте, особых разногласий не возникло. То, что Сонгён в результате была доставлена в критическом состоянии в больницу, служило смягчающим фактором. Она беспокоилась о том, как будет идти дальнейшее расследование, но полицейские заверили ее, подчеркнув – пусть это и их личное мнение, – что данный случай можно рассматривать как действия в целях самозащиты в ситуации, подвергающей жизнь опасности.
Линкольн вернулся в Спрингфилд и с головой окунулся в адвокатскую практику. К нему присоединился тридцатилетний адвокат по имени Уильям Г. Херндон (тот самый, который после убийства Линкольна напишет его полную и столь противоречивую биографию). Авраам всеми силами старался скрыть от партнера правду о своем темном прошлом.
Он писал друзьям в поисках клиентов. Выступал на судах по всему Иллинойсу. Играл с мальчиками и подолгу гулял с женой.
После ухода полицейских муж возблагодарил все сущее, что в тот момент Хаён находилась на втором этаже. Сонгён надо было рассказать ему обо всем еще тогда. Надо было прояснить истинное положение вещей, когда они остались с ним вдвоем. Почему она не смогла ничего тогда сказать?
Он жил.
Прочь клыки и прочь глаза,
Где чернеет жуть.
Я хочу в покое жить,
Мира я прошу.
Сонгён даже не вспоминала о произошедшем с Ли Пёндо, до тех пор пока вновь не увидела Хаён. Она даже забыла поделиться информацией с мужем. Тоскливо смотрела на мужа, не понимая, как подойти к этому разговору. Осознание случившегося повергло мужа в шок. Тон голоса, которым он задавал вопросы Хаён, стал в разы мягче:
Его желанию не суждено было сбыться.
– Ты не приносила молоко тете утром?
* * *
Плакавшая Хаён подняла голову, посмотрела на отца и покачала головой, показывая, что не понимает, о чем речь.
Эдди Линкольн умер, когда ему было три года, десять месяцев и восемнадцать дней.
– До твоего прихода я спала.
Первого февраля 1850 года, всего через несколько часов после смерти сына, Авраам записал в дневнике:
– Да, точно… Ты спала в кровати, пока я тебя не разбудил. Я тоже это помню. – Муж посмотрел на Сонгён, с нажимом повторяя слова, сказанные Хаён. Он будто заставлял ее вспомнить о том, что именно произошло в тот день.
Я потерял своего малыша… Как же я по нему тоскую. В жизни больше нет радости.
Нет причин подозревать, что вампиры имели какое-либо отношение к кончине Эдди. Он болел еще с декабря (вероятно, туберкулезом) и постепенно угас. Мать неусыпно бодрствовала у постели сына и втирала мазь в его тщедушную грудь — но это не помогло.
От холода в глазах мужа Сонгён потеряла дар речи. А он просто покинул больницу, уведя с собой Хаён. И следующие несколько дней даже не навещал ее.
Мэри не могла допустить, чтобы Эдди умер в одиночестве. Она прижимала к груди его бесчувственное тело и всю ночь качала малыша… пока он не скончался.
Оставшись в одиночестве в больничной палате, Сонгён несколько раз прокручивала в голове события того дня. То ли из-за остатков снотворного в желудке после промывания, то ли из-за седативных, которыми ее пичкали в больнице, на протяжении всего времени пребывания в реанимации Сонгён находилась в некоей прострации. И еще несколько дней после перевода в обычную палату она не выходила из сна. Кроме дискомфорта в желудке, ее особо ничего не беспокоило.
Мэри никогда не станет прежней. Она потеряет еще двоих сыновей, но эти утраты не сравнятся с кончиной ее любимого «ангелочка». Три дня после смерти сына она не ела, не спала и постоянно рыдала.
Со стороны ситуация выглядела так, будто Сонгён приняла снотворное. Тогда выходит, что Хаён соврала? Получается, в молоке не было яда? Зачем же она обманула мачеху, сказав, что подсыпала яд? Чем больше Сонгён копалась в памяти, тем больше возникало вопросов, но ясности не прибавлялось. «А вдруг все действительно было не наяву? Что, если, как и сказал муж, мне все привиделось? – подумала она и тут же яростно помотала головой. – Это не сон. Как мне забыть маниакальный блеск в глазах Хаён, когда она следила за тем, как я пью молоко? Нет, это мне не привиделось».
Мэри безутешна. Что ж, все равно я не смог бы найти ободряющие слова. Я написал Армстронгу и Спиду с просьбой приехать. Получил письмо от Генри: он выражает соболезнования и обещает прибыть [в Спрингфилд] не позднее завтрашнего полудня. Не знаю, каким образом ему стало известно о кончине Эдди.
«А ты уверена в этом? Знаешь ведь, какими яркими порой бывают фантазии… Если это был яд, ты ведь была бы уже мертва, разве нет?»
Мальчика похоронили на кладбище Хатчинсонс, в нескольких кварталах от родительского дома.
После того как ее поместили в больницу, ей снилось бесчисленное множество снов. Иногда снилось, что она плачет в объятиях мамы, и при пробуждении материнское прикосновение к щеке оставалось настолько отчетливым, что у нее ныло сердце. Когда она пила молоко, переданное Хаён, чувство того, как жидкость течет по пищеводу, было столь же ярким. В памяти отпечатался момент, когда Сонгён лежала на руках Хаён, не в силах пошевелиться, и ее сознание постепенно уплывало. Однако если б Сонгён приняла яд, то была бы уже мертва. «Что значили слова Хаён о том, что она не давала мне молоко?» Чем больше Сонгён погружалась в эти мысли, тем сильнее разрастался хаос в ее голове. И в какой-то момент она уже не могла с уверенностью сказать, привиделось ли ей все или она действительно выпила то молоко.
Всю службу я обнимал Боба и Мэри. Мы плакали. Рядом стояли Армстронг со Спидом, а также наши многочисленные друзья и доброжелатели. Генри остался в некотором отдалении — он не хотел усугублять горе Мэри или подтверждать ее подозрения.
[33]Все же до службы он прислал мне записку, в которой еще раз выражал соболезнования, а также напоминал, что существует и другой выход.
Я мог снова увидеть своего мальчика.
В результате муж не навещал ее вплоть до выписки из больницы, и у Сонгён не было ни малейшего шанса поднять вопрос о яде.
Несмотря на безумное искушение вернуть сына, Эйб прислушался к голосу разума.
* * *
Он навсегда остался бы ребенком, ангелочком-убийцей. Мне была невыносима мысль о том, что придется держать его в темноте. Учить убивать ради того, чтобы он выжил. Я не решился ввергнуть сына в ад.
– Сонгён, ты меня слушаешь? – Только услышав голос Хичжу, она пришла в себя.
Мэри сочинила стихотворение (возможно, в соавторстве с Эйбом), которое было опубликовано в «Иллинойс джорнал» после смерти Эдди. Последняя строчка высечена на надгробии малыша.
– А?.. Да-да, говори.
– Я спрашиваю, у вас с Хаён все нормально? Ничего не случилось?
На небесах померкли звезды,
Что ярко освещали путь.
Душа покинула младенца,
Румянец щечкам не вернуть.
И ангел смерти рядом был,
Дитя он за собой манил.
Блестящие шелка волос
На побледневший лоб спадали,
А жемчуга уст и ланит
Господство смерти отмечали.
Господь тебя призвал и сам
Забрал к себе в цветущий сад.
На небе ребенку милее парить
С лирой златой, в драгоценном венце.
Познав благодать, что нам не открыть,
Спасителя славит он в небесном дворце.
Милостью Божьей расцветший цветок
В райском саду свой пускает росток.
Прощай же, о, малютка Эдди,
О, ангел наш, прощай!
Нам не отправиться с тобой
В благословенный край.
В сияющем доме теперь его место,
«Ибо таковых есть Царство Небесное».
– А что с Хаён?
– Похоже, она в ярости оттого, что вы переезжаете, не спросив ее мнение.
Глава 9
– Вот как…
Долгожданный мир
– Не разговаривай со мной, как с чужой.
Мы купались в щедротах Неба. Долгие годы мы были хранимы, в мире и благополучии. Мы приумножили свое число, богатство и силу, как ни один другой народ. Но мы забыли Бога. Забыли ту милосердную руку, которая хранила нас в мире, умножала наше число, богатство и силу.
Линкольн, из воззвания о Дне всенародного смирения, поста и молитвы 30 марта 1863 г.
I
«Нью-Йорк трибьюн» — понедельник, 6 июля 1857 г.:
Когда они только начинали жить вместе, Сонгён думала, что у них получится стать одной семьей, если она будет искренна с Хаён, пусть та и не была ее ребенком. Сейчас же… Было ощущение, что она живет рядом с бомбой замедленного действия, которая может рвануть в любой момент. Теперь Сонгён осознала, насколько наивна и самонадеянна она была.
– С каждым днем все сложнее. Не знаю, что творится у нее в голове. В последнее время она только и делает, что сидит в своей комнате и молчит.
ГОРОД СОДРОГАЕТСЯ
ОТ ЖЕСТОКИХ СТЫЧЕК
Странные случаи среди массовых беспорядков
Г. Грили
Варварские бои, охватившие за прошедшие два дня большую часть Манхэттена, наконец утихли. По приказу губернатора в воскресенье вечером ополченцы вошли в район Пяти углов и обрушили на агрессоров шквал мушкетных залпов. Этим утром Бакстер, Мулберри и Элизабет-стрит оказались завалены неописуемым количеством тел. Все это — жертвы самого страшного бунта, какой когда-либо случался в нашем городе. Волна насилия зародилась, когда печально известные банды Пяти углов — «Пожарники» и «Дохлые кролики» — схлестнулись со своими врагами, «Деревенщинами». По мнению [полиции], убийства начались в воскресный полдень на Байард-стрит, а затем охватили весь район, словно стремительный и необузданный пожар.
Ни в чем не повинным горожанам пришлось забаррикадироваться в домах, пока враждующие бандиты избивали и расстреливали друг друга на улицах. Торговцы смотрели, как гибнут их лавки, а товар бесстыдно растаскивают, воспользовавшись всеобщей суматохой. Одиннадцать прохожих (среди них женщина и ребенок) были забиты до смерти лишь потому, что оказались слишком близко к бесчинствующей толпе.
СТРАННЫЕ СЛУЧАИ
СРЕДИ МАССОВЫХ БЕСПОРЯДКОВ
В «Трибьюн» поступили многочисленные свидетельства о «странных» и «невероятных» событиях, которые имели место вечером в субботу и в воскресное утро. Говорят, что люди перепрыгивали через крыши «словно по воздуху» в погоне друг за другом и карабкались по стенам зданий «так же легко, как кошка лезет на дерево».
Один из свидетелей, торговец по имени Джаспер Рубс, утверждает, что наблюдал, как бандит из шайки «Дохлых кроликов» «поднял парня из „Деревенщин“ над головой и дошвырнул его до второго этажа [фабрики на Бакстер-стрит], да так сильно, что мог бы проломить кирпичи». Невероятное дело, но несчастный, по словам свидетеля, «приземлился на ноги и ринулся в драку, будто ничего и не произошло».
«А глаза у него, — добавил Рубс, — были чернее сажи».
– В других семьях всё точно так же. В этом возрасте все дети – бомбы замедленного действия. С ума можно сойти: ведь непонятно, что кого заденет, и взорваться может в любое время…
* * *
– В других семьях точно так же?
Последнее, чем Авраам Линкольн собирался заниматься в начале 1850 года, так это охотиться на вампиров.
– Конечно. Ты ведь знаешь, что пубертат не зря считается неспокойным временем? Другие родители тоже не понимают, что делать в связи с внезапными переменами в ребенке. Не разговаривать с родителями – это одна из базовых установок переходного возраста.
Через десять месяцев после похорон одного сына у Эйба с Мэри родился другой. Его назвали Уильям «Уилли» Уоллес Линкольн в честь врача, который до последнего оставался у постели Эдди. 4 апреля 1853-го появился на свет еще один мальчик — Томас «Тэд» Линкольн. Втроем с десятилетним Робертом братья сплотились в «громкоголосую стайку».
– Пубертат?..
Я пишу эти строки, а Боб тем временем рыдает в соседней комнате, — писал Эйб Спиду в 1853 г. — Мэри выпорола его за то, что он сбежал и не объявлялся. Полагаю, что к тому времени, как я закончу письмо, он снова сбежит и еще долго не объявится.
Сонгён ни разу и не смотрела на это с такой стороны. Услышав это слово, она почувствовала странное облегчение. Может, рано пугаться и стоит посмотреть на Хаён под другим углом? Откровенно говоря, за исключением поведения за сегодняшним ужином, с ней не было особых проблем.
После смерти Эдди Авраам нечасто обращался к дневнику. Шесть с половиной тетрадей в кожаном переплете хранили свидетельства его борьбы с вампирами. Летопись оружия и возмездия, смерти и потерь. Но те дни теперь остались в прошлом. Прежняя жизнь закончилась. В 1865 году, возобновляя записи, Эйб вспоминал о «недолгом мирном и чудесном времени».
– А Хаён продолжает повторять одни и те же слова?
– Какие?
То были добрые годы. Тихие годы. Я больше и слышать не хотел ни о вампирах, ни о политике. Подумать только, сколько всего я пропустил, пока убивал время в Вашингтоне! Сколько дней из краткой и прекрасной жизни Эдди я упустил! Нет… Больше никогда. Я стремлюсь к простой жизни — вот какую клятву я принес. Семья — вот главная моя забота. Когда я не могу остаться с мальчиками дома, то позволяю им носиться по конторе (полагаю, к вящему ужасу Леймона
[34]). Мы с Мэри предпринимаем долгие прогулки, невзирая на погоду. Разговариваем о наших милых мальчиках, о друзьях, о будущем… О том, как стремительно пролетела наша жизнь.
От Генри писем не было. Он не приезжал ко мне и никак не давал знать, где находится. Порой я думал: возможно, он понял наконец, что я не стану больше охотиться, а может, сам пал от чьего-то топора. Чем бы ни объяснялось его отсутствие, я был рад. Хоть я и испытывал к Генри самые нежные чувства, любая мысль о нем неразрывно связана с самыми кошмарными воспоминаниями.
– Слова о том, что ты ее ненавидишь, что тебе будет все равно, даже если она умрет…
Эйб тайно сжег свой длинный плащ, покрытый боевыми прорехами. Пистолеты и ножи запер в сундук и закинул на чердак. Топор покрывался ржавчиной. Призрак смерти, преследовавший охотника на вампиров с тех пор, как ему исполнилось девять, наконец отступал.
– Нет. Ничего такого.
Призрак вернулся на некоторое время, когда в 1854 году Эйбу передали весточку от друга из Клэрис-Гроув: скончался Джек Армстронг. Вот что Линкольн пишет Джошуа Спиду:
«Это действительно так? А девчонка наблюдательна…» Хотя Хаён и не показывает, но она не может не замечать черту, которую провела Сонгён. Трудно сказать, что она ненавидит падчерицу, но и симпатии к ней не испытывает. Скорее избегает ее любой ценой. Вот истинные чувства Сонгён.
– Ну ты и дурочка… Неужели действительно не понимаешь, что стоит за этими словами?
Спид, этот олух погиб из-за лошади.
Старина Джек стоял под зимним [дождем] и тянул упрямую скотину за повод. Почти целый час они проторчали на одном месте. Джек (истинный уроженец Клэрис-Гроув) даже не подумал захватить плащ или позвать кого-нибудь на помощь, несмотря на то, что управлялся одной рукой и к тому же промок до нитки. К тому моменту, как лошадь стронулась с места, Джек уже подхватил смертельную болезнь. Неделю он горел в лихорадке, потом впал в беспамятство и умер. Что за несуразный конец для крепкого малого, для того, кто выбирался из самых опасных передряг и видел то, что довелось повидать и нам с тобой.
– А?..
– Она же буквально умоляет: «Люби меня». Хаён жаждет любви. Она изголодалась по этому чувству.
В том же письме Эйб признается, что был «неприятно поражен своей недостаточно глубокой скорбью» после смерти Армстронга. Конечно, Линкольн горевал. Но это было «иное горе», отличное от всеобъемлющего страдания, которое он испытал после кончины матери, Энн и Эдди.
Сонгён нечего было ответить на слова Хичжу. Единожды образовавшаяся трещина лишь нагляднее демонстрирует, насколько далеки люди друг от друга. Пусть Сонгён и собирала Хаён завтраки, ощущая при этом некоторую неловкость, но, сталкиваясь с ней лицом к лицу, не могла смотреть ей прямо в глаза. Тело деревенело, и Сонгён прирастала к полу.
Боюсь, что жизнь на грани смерти сделала меня нечувствительным к обоим проявлением бытия.
– Если не получается вести себя с Хаён по-доброму, попробуй для начала поговорить с ней. Я говорю это, конечно, только теперь, но вы обе были непростыми пациентами.
Четыре года спустя Эйбу довелось защищать в суде сына Джека Армстронга, парня по прозвищу Увалень, обвиненного в убийстве. Авраам отказался от платы. Он работал без устали, со всем пылом оспаривал доводы обвинения и одержал блестящую победу, добившись, чтобы с молодого Армстронга сняли обвинение.
[35]Таким образом Эйб отплатил своему дорогому другу.
– …Да?
Тарас ревниво отметил заинтересованный взгляд Снежаны, брошенный девушкой на «брата».
– Не показывали, что происходит у вас в душе. И как тогда проводить терапию? Если вы не будете открывать то, что лежит на сердце, то никогда не сможете сблизиться друг с другом. – Будто видя решение ситуации, Хичжу делилась накопленными за несколько лет мыслями. Сонгён молча слушала ее.
II
– Знаешь, о чем я думала, проводя консультации с матерью и дочерью на протяжении трех лет? Хаён была словно подсолнух, который бесконечно тянулся к тебе, а ты напоминала холодное солнце, отказывающее даровать ей единый лучик. Отчего ты так холодна с ней? – Хичжу наступила на болезненную мозоль Сонгён.
В тот самый год, когда Авраам скорбел о потере старого друга, давний соперник, сам того не подозревая, заставил его вернуться в политику.
– Любой человек может перейти грань, – сказал чисадмин. – Но при одном условии: надо запомнить код до мельчайших деталей. Пикселей не много – тысяча восемьдесят девять, но на переход влияет даже сдвиг пикселей на долю миллиметра.
Та не отрицала, что была холодна с Хаён. Хотя консультации длились всего по часу в неделю, Хичжу, которая наблюдала за ними несколько лет, не могла не заметить лед в их отношениях.
Эйб был знаком с сенатором Стивеном А. Дугласом еще с молодости, с тех пор, когда оба они являлись членами законодательного собрания от штата Иллинойс (а еще рьяными поклонниками Мэри Тодд). Хоть Дуглас и был демократом, он уже давно выступал против распространения рабства в тех областях, где этот институт прежде не существовал. Однако в 1854 году он вдруг резко сменил точку зрения и выступил за принятие билля Канзас — Небраска, отменяющего федеральный запрет на распространение рабства. Президент Франклин Пирс подписал закон 30 мая, чем привел в ярость миллионы северян и положил начало долгим разногласиям.
– Ничего себе – немного! – Ларин почесал затылок. – На память не жаловался, но чтоб десятую долю миллиметра… покажи кюар.
– Сонгён, такие дети, как Хаён, с повышенной тревожностью, всегда остро на все реагируют. Они стараются быть такими, какими их хотят видеть родители. Если их усилия не срабатывают, они начинают бороться. Провоцируя конфликт, они хотят привлечь внимание. А что происходит, когда и это не работает, знаешь?
– Не могу, – развёл руками Итан. – Иннокентий не дал мне пластину с кодом, и я его запомнил. Не знаю, смогу ли точно воспроизвести на бумаге.
«Где же сейчас Хаён?» – подумала Хичжу и продолжила:
Как ни старался, я не мог сдержать ярость. Злость просачивалась в мой разум, точно вода к корням дерева, пока наконец не захватила все мое существо. Сон не приносил облегчения. Каждую ночь мне снилось море черных лиц. Безымянные жертвы вампиров, рабы взывали ко мне:
«Справедливости! — кричали они. — Справедливости, мистер Линкольн!»
Само существование [рабства] уже оскорбительно. Я знал, что оно порочно вдвойне. Но теперь! Гнойные пальцы рабства должны протянуться дальше на север и на запад! Достать до моего родного Иллинойса! Так не пойдет. Я оставил политику, но когда меня пригласили выступить в дебатах [против Дугласа], я не мог отказаться. Лица ночных призраков не позволили мне ответить «нет».
– Ну вот! – разочарованно приуныл лейтенант. – Облом!
– А после они дистанцируются. Если вы позиционируете себя как семья, то должны постоянно поддерживать и налаживать контакт, а иначе вы ничем не отличаетесь от соседей. Возможно, сейчас выпал последний шанс.
Шестнадцатого октября 1854-го Линкольн с Дугласом сошлись перед жителями города Пеория, штат Иллинойс. Репортер «Чикаго ивнинг джорнал» описывал свое впечатление от речи Эйба:
– Ещё вопрос, – сказала Снежана. – Этот твой правнук Иннокентий…
– Последний шанс?
– Не правнук, родич по линии.
Его лицо [постепенно] осветилось гением, а тело начало двигаться в унисон с мыслями. Речь его трогала сердца, потому что шла от самого сердца.
«Я могу только его ненавидеть! — заявил мистер Линкольн о выдвинутом предложении. — Я ненавижу его, потому что само рабство являет собой чудовищную несправедливость».
Мне доводилось слушать прославленных ораторов, которые срывали громкие аплодисменты, но после их речи ни один слушатель не менял своего мнения. Красноречие мистера Линкольна было сортом выше: он мог убедить других, потому что сам верил в то, о чем говорил. «Я ненавижу рабство, ибо оно лишает республиканцев возможности подавать миру пример справедливости! — продолжал он. — Оно дает врагам свободного общества право небезосновательно называть нас лицемерами!»
Слушатели чувствовали, что он верит в каждое свое слово и, подобно Мартину Лютеру, скорее взойдет на костер, чем хоть на йоту поступится своими убеждениями. Преображенный собственным пылом, он представлялся мне древним иудейским пророком, о котором в детстве нам рассказывали в воскресной школе.
– Если переходный возраст проходит в подобном ключе, то, повзрослев, ребенок покидает дом. У родных родителей и детей все аналогично. Ты же не хочешь оставшуюся жизнь провести в таких отношениях?
– Ну всё равно он из реала, который стоит далеко за вашим. Восемьдесят восьмой, кажется?
– …Не знаю, с чего начать.
Дуглас и его соратники из Конгресса не дрогнули, однако дебаты стали поворотным моментом в карьере Линкольна. Ненависть к рабству (а заодно и к вампирам) вернула его на политическую арену. Талант и красноречие, которые так ярко проявились тем вечером в Пеории, навсегда обеспечили ему место в пантеоне государственных мужей. Речь записали и позже перепечатывали по всему Северу. Имя Авраама Линкольна обрело вес среди противников рабства по всей стране. В грядущие годы все будут вспоминать его пророческие слова: «Разве не может статься, что соревнование перейдет в схватку и кровопролитие? Разве это не самый легкий способ развязать жестокую битву из-за вопросов рабства?»
– Счёт условный, Иннокентий говорил, что год в его ветви 2071-й, а не 2088-й.
– Поинтересуйся, какое у нее настроение, хорошо ли она спала. Спроси, чтобы она хотела бы съесть. Вы же семья, что тут сложного? «Это не пустой разговор», «я искренне заинтересована в тебе», «я вижу тебя», «не волнуйся», «я рядом» – если ты дашь почувствовать это Хаён, она откроется.
* * *
– Странно.
– Понятно… – уклончиво протянула Сонгён. Она не могла ответить: «Ты ничего не знаешь». Ей просто хотелось завершить разговор.
Сенатор Чарльз Самнер лежал без сознания лицом вниз в луже собственной крови на полу Сената.
– Не я считал.
– Помимо переезда, произошло еще что-нибудь?
– Значит, у них тоже идёт война?
На аболициониста набросился тридцатисемилетний конгрессмен по имени Престон Смит Брукс, сторонник рабства из Южной Каролины. Он близко к сердцу принял речь массачусетского сенатора, в которой тот двумя днями ранее высмеял дядю Брукса и выступил против рабства, 22 мая 1856 года Брукс вошел в Сенат в сопровождении конгрессмена из Южной Каролины, Лоренса Китта, и подошел прямо к Самнеру, который сидел за письменным столом.
– М-м?
– Да, и она пострашней наших, потому что их реал опередил наш по техническому развитию, и управляющие ИИ применяют изощрённые техники убийства, не считаясь с человеческими потерями. К примеру, за Иннокентием запустили индивидор, отчего ему и пришлось бежать.
— Мистер Самнер, — заговорил Брукс, — я дважды внимательно прочел вашу речь. Вы клевещете на Южную Каролину и на мистера Батлера, который приходится мне родственником.
– Просто во время разговора с Хаён возникло такое чувство.
– Что такое индивидор?
Не успел сенатор раскрыть рот, как Брукс принялся бить его по голове тростью с позолоченным набалдашником. Каждый удар оставлял глубокую рану. Самнер, ослепший от собственной крови, нетвердо поднялся на ноги и сразу упал. Брукс продолжал избивать бесчувственное тело, пока трость не переломилась пополам. Другие сенаторы в ужасе бросились на помощь, но Китт наставил на них пистолет и выкрикнул: «Отойдите!» Брукс раздробил Самнеру череп и несколько позвонков. Сенатор выжил, но еще три года не мог приступить к исполнению своих обязанностей. Когда жители Южной Каролины прослышали об инциденте, они прислали Бруксу несколько десятков новых тростей.
[36]
Поколебавшись, Сонгён в итоге произнесла:
– Умная пуля с неограниченным ресурсом. Будет летать по свету, пока не обнаружит его и не убьёт.
– Я беременна.
Мстители переглянулись.
Я тверже, чем когда-либо, убежден, что поступил мудро, решив оставить Вашингтон; совершенно убежден, что там меня окружало сборище недоумков, а также уверен, что нас ожидает «большая беда», о которой столько лет назад предупреждал По. Мачты враждебного флота уже показались на горизонте, и с каждой неделей корабли подходят все ближе. Если правы те, кто полагает, что их паруса раздувают ветра войны, то пусть они и сражаются. Мои мальчики в добром здравии. Супруга в превосходном настроении. И мы далеко-далеко от Вашингтона. Я с удовольствием буду произносить речи и послужу своим пером. Но я счастлив. Я понял, что счастье — благородная цель. Я служил своей стране и слишком многое потерял. Прошедшие тридцать лет я оставался рабом вампиров. Так дайте мне пожить на свободе. Дайте насладиться счастьем, которое уготовано мне Господом. Если счастье — всего лишь прелюдия к горестям, так тому и быть. Я хочу немного покоя.
– О… поздравляю, – замявшись на мгновение, поздравила Хичжу. Пауза между ее словами странным образом резанула по нервам. Да, Хичжу ведь с самого начала невзлюбила ее мужа. И тем не менее Сонгён стало обидно, что та, будучи подругой, так безрадостно восприняла новость о беременности.
– Отпад! – пробормотал Ларин. – За что такая казнь? Чем провинился твой родич?
* * *
– Видимо, тебя это не обрадовало, а?
– Он не сказал, а я не спрашивал.
Вопрос об отмене рабства вызывал горячий отклик как у поборников, так и у противников этого нововведения. Радикальный аболиционист Джон Браун, взбешенный происшествием с Чарльзом Самнером, возглавил нападение на поселение у ручья Потаватоми на территории Канзаса. В ночь на 25 мая 1856 года, всего через два дня после избиения сенатора, Браун со своими людьми зверски убил пять поселенцев, выступавших против отмены рабства. Аболиционисты выволокли людей из домов, зарубили саблями и на всякий случай выстрелили им в головы из пистолета. Нападение положило начало целой цепочке актов возмездия, получившей название «канзасская резня». Стычки продолжались три года и унесли более пятидесяти жизней.
– Нет, что ты! Просто теперь стало понятно, зачем приходила Хаён. Получается, на самом деле она хотела поговорить не о переезде, а о том, что у нее родится младший брат или сестра…
– Наверно, хакнул что-то секретное.
Шестого марта 1857 года Верховный суд подтолкнул страну к расколу.
«Ха», – сама того не замечая, выдохнула Сонгён.
– Может быть.
– Отнесись к этому внимательнее. Переезд, как ни крути, имеет свои плюсы. Незнакомые места сплачивают семьи. Но вот рождение младшего ребенка – уже другой вопрос. Ребенку легко почувствовать себя брошенным. Это частое явление, когда при появлении младшего ребенка старший начинает ершиться.
Дред Скотт, шестидесятилетний раб, уже более десяти лет пытался добиться в суде признания собственной свободы. С 1832 по 1842 год он путешествовал с хозяином, майором армии США Джоном Эмерсоном, по свободным северным территориям и выступал в качестве личного слуги. За это время Скотт успел жениться и завести ребенка (на свободной земле), а после смерти майора в 1843 году попытался купить свободу. Однако вдова Эмерсона отказала и продолжала «сдавать в аренду» его услуги, а заработок класть себе в карман. Друзья Скотта, аболиционисты, в 1846 году посоветовали ему подать в суд на том основании, что он перестал являться собственностью с того момента, как ступил на свободную территорию. Дело, за ходом которого напряженно следила вся страна, рассматривалось во многих судах, пока наконец в 1857 году не дошло до Вашингтона.
– Давайте поищем решение, – взяла инициативу в свои руки Снежана. – У нас большие проблемы. Если товарищ из сорок первого реала может спокойно уйти домой или куда захочет, нам сие недоступно. Олег, конечно, сделает всё возможное, чтобы помочь нам, но пока что мы в бегах, а знаем мы так много, что в живых нас не оставят. Предлагайте варианты дальнейших действий.
– Мне надо идти. Муж зовет.
Верховный суд вынес решение в пользу вдовы (семь против двух), заметив, что отцы-основатели, когда составляли Конституцию, полагали негров «существами низшего порядка, негодными для общения с белой расой». Следовательно, негры не могут считаться гражданами Соединенных Штатов и, между прочим, не имеют права подавать жалобы в федеральный суд. Человеческого отношения они заслуживают не больше, чем плуг, которым пашут землю.
В бараке, пропахшем углём, стало тихо. Потом заговорил Штопор:
– Угу… Ты хоть покажись перед отъездом.
Для Скотта судебное решение стало тяжким ударом, но оно затрагивало не только личную свободу отдельно взятого раба. В постановлении суда было сказано:
– Уточняющий вопрос: допустим, мы выберемся отсюда, с фронта, означает ли это, что нас перестанут преследовать по всей территории страны?
– Хорошо. – Использовав мужа как предлог, Сонгён поспешно свернула беседу.
– Не уверена.
— Конгресс превысил свои полномочия, запретив распространение рабства на определенных территориях. Данные территории также не наделены правом самовольно запрещать рабство.
— Рабы и их потомки (равно освобожденные и нет) не попадают под защиту Конституции и никогда не могут стать гражданами Соединенных Штатов.
— Беглые рабы даже по достижении свободных территорий продолжают являться собственностью владельца.
Даже если Хичжу говорит, что искренне беспокоится, в состоянии Сонгён, когда и душа, и тело истощены, все услышанное воспринимается в штыки. А в измотанном состоянии слова Хичжу ранят сердце еще больнее.
– Сможет ли наш куратор отвести угрозу, сделать доки, устроить где-то в тихом месте?
Сразу после принятия решения по делу Дреда Скотта газета «Олбани ивнинг джорнал» обвинила Верховный суд и президента Джеймса Бьюкенена, который недавно вступил в должность, в участии в некоем «заговоре», направленном на распространение рабства, а «Нью-Йорк трибьюн» напечатала передовицу, выразившую гнев большинства северян:
Пока Сонгён слушала подругу, в ее голове мелькали дела, которые необходимо было завершить до отъезда, и бессмысленные переживания все сильнее сплетались в клубок. Тем не менее ей стало спокойнее оттого, что, выбежав из дома, Хаён направилась к Хичжу. Значит, и девочка по-своему ищет способ разрешить этот конфликт.
– Олег занимает высокий пост в РОКе, они что-нибудь придумают.
Где бы ни реял теперь звездно-полосатый флаг, он символизирует рабство и защищает его… Это и есть последний итог. Вот к чему привели все усилия политиков, кровь героев, неустанные труды наших предков, устремления ученых и молитвы добрых граждан! Америка взращивает рабство и лелеет его!
Повесив трубку, Сонгён на мгновение облокотилась головой о стул и прикрыла глаза. Одну за другой она прощупывала проблемы, усложняющие ей жизнь. Проблемы, которые в ее понимании были трудноразрешимыми, переплетались между собой, и венчала их Хаён. Это больно, но Хичжу права. Они больше не могут так жить, находясь в одном доме. Им необходимо искать точки соприкосновения, а не просто наблюдать, как они расходятся все дальше друг от друга.
– РОК – это…
Демократы-южане осмелели: некоторые из них даже хвалились, мол, это решение суда приведет к тому, что «рабов будут продавать прямо в парке Бостон-Коммон». Республиканцы и аболиционисты как никогда ревностно отстаивали свои позиции. Америка распадалась надвое.
Сонгён обвела взглядом книги, стоящие на полках. Аккуратно расставленные тома – сплошь профессиональные труды по криминологии и криминальной психологии. Здесь были книги, написанные специалистами; была даже книга «История убийств», созданная антропологом. Были и книги, которые показывали, что переживают семьи убийц – как, например, «Убийца по соседству», написанная криминальным психологом. Одни лишь названия заставляли человека чувствовать себя окруженным убийцами. Как заметил ее муж, то, что творилось в голове Сонгён, ничем не отличалось от этих книжных полок.
– Российский офицерский корпус. Не могу утверждать стопроцентно, но уверена, что роковцы сделают всё возможное.
Но лишь немногие американцы понимали, какая именно опасность грозит их народу.
Пока она переводила взгляд с одного названия на другое, в ее голове будто что-то вспыхнуло. Сонгён чувствовала, что нащупала ключ к разгадке запутанных взаимоотношений с Хаён.
– Не хочется бегать по России, как заяц от волка, – проговорил Михаил.
До сих пор она пыталась относиться к девочке как мать и действовать с данной позиции. Но роль неловкой и неумелой матери лишь расстраивала и обременяла ее. Долг стоял превыше сердца. В результате каждый раз, когда Сонгён чувствовала, что не соответствует званию родителя, ее грызла совесть. Так как они были неродными, в некоторых моментах ей приходилось проявлять большую осторожность. Более того, сомнения, жившие внутри, все время заставляли Сонгён чувствовать себя неуверенно. Но что, если отодвинуть в сторону отношение к Хаён как к падчерице и отнестись к ней как к личности?
– Никто не хочет.