На этих воспоминаниях мне и хотелось остановиться.

Я выбрал героин из ложки в шприц, наполнив его под завязку. Сильнее затянул ремень на руке, похлопал по ней, чтобы проступили вены. Ощутил боль, когда вошла игла, и решительно надавил на поршень.

Секунда – и меня накрыл приход.

Я судорожно втянул воздух.

Веки отяжелели и весили теперь по два пуда каждое. Потом они упали и погрузили меня в черноту. Шея ослабла, а голова… она…

стала невозможно…

тяжелой, клонилась набок и

я совсем

не мог ее поднять.

Я замычал, проваливаясь в бесконечно темную и бездонную пучину. Не знаю, сказал ли я вслух эти слова, но я чувствовал их всем своим существом. А слова были такие:

Кейт.

Энджи.

Вот и я.

Нейтан

Когда мы с Полой начали встречаться, ее жизнерадостность зашкаливала: она вязала мне всякие мелочи вроде забавной зимней шапочки с кисточкой, а еще распихивала мне по карманам записки со смайликами, чтобы я потом их обнаружил. Ее добрый нрав был еще более трогательным и наполнял меня восхищением: она не сердилась на пьянчуг, которые являлись в больницу и блевали на пол, а когда мы иногда встречали в городе девчушку с синдромом Дауна, Пола непременно склонялась к ней и заводила разговор. А самое главное, моя жена не была злопамятной. Ее способность прощать казалась безграничной. Я зачерствел от разочарований, уготованных нам судьбой, а Пола стала лишь еще сострадательнее.

Это сострадание все глубже и глубже пробирало меня, добравшись до печенок, и когда утром мы продолжили разговор, я уже испытывал желание врезать кулаком по стене. Казалось, будто я объясняю ситуацию ребенку, который не только не понимает, как устроен мир, но и не испытывает ни малейшего желания в этом разобраться. Пола спала беспокойно, проснулась рано, и вид у нее был измученный. Весь завтрак мы спорили, она снова и снова умоляла меня вернуть деньги.

– Если я это сделаю, то не посмею и носа из дома показать.

– Значит, переедем.

– Ну вот, я как раз это и предлагаю! Пола, я хочу забрать деньги и переехать. А ты согласна переехать, только если я опозорюсь.

– Неправда. Я ведь тебя знаю. Сомневаюсь, что ты действительно хочешь оставить деньги себе. Ты совершил ошибку…

– Вот уж нет. Я все эти годы пахал как проклятый, не покладая рук. И что в итоге? Ничего! Пришло время хоть раз рискнуть. Надоело быть нищим…

– Мы не нищие.

– Да мы обе машины в кредит взяли. В доме надо подлатать фундамент и крышу перекрыть. Сколько там нам еще ипотеку выплачивать, пятнадцать лет? И счета все эти медицинские тоже до сих пор на нас висят…

Я оборвал себя. Господи, ведь именно об этом мы старались не говорить. Старая рана, которую мы не хотели бередить, поэтому упоминали вопросы фертильности лишь в крайней необходимости. Но бесконечные процедуры ЭКО, анализы и поездки к специалистам в Балтимор и Филадельфию, которые обычно не покрывала наша грошовая страховка, сильно подкосили семейные финансы, а результатов не дали. Каждый провал наносил нам удар, от которого все труднее было оправиться. Ситуация усугублялась еще и тем, что мы не желали думать об усыновлении, а теперь, пожалуй, стало уже слишком поздно.

– Все у нас в порядке, – сказала Паола.

– А я хочу, чтобы было лучше, чем в порядке. Хочу настоящую жизнь, а не просто терпимую.

Жена дважды накрывала мою руку своей, и я дважды стряхивал ее ладонь. Пола попробовала сделать это в третий раз, и тогда я вскочил, бросился к машине и уехал. В зеркале заднего вида я видел Полу, которая высоко подняла над головой контейнер с моим ланчем, но не остановился.

Она привезла мне обед в мастерскую после полудня. Я взял еду, пробормотал слова благодарности и бросил на жену многозначительный взгляд, призывая не поднимать тут эту тему.

– У меня сегодня дежурство с восьми часов, – напомнила Пола.

– Знаю.

– Так что вечером увидимся. Ты же не будешь спать?

– Думаю, нет.

Она потянулась поцеловать меня в щеку. Я не отстранился лишь потому, что сослуживцы могли заметить.

– Ты хороший человек, Нейтан, – шепнула Пола, после того как ее губы коснулись моей кожи. – Мы оба это знаем.

* * *

Слова жены ударили меня в самое сердце и привели в ярость, которая кипела весь остаток рабочего дня. Бесило, что жена пытается мною манипулировать. Я злился, что она не желает даже рассмотреть мою точку зрения. Расстраивался, что Поле не понять, чего я хочу, не вникнуть в мои доводы.

Всю неделю она выходила в больницу по вечерам, поэтому, когда в пять часов рабочий день закончился, я отправился в бар «У Макси» выпить пивка с сэндвичами, посидеть в одиночестве, порепетировать в уме, что я скажу Поле. Я не силен в речах, а уж когда меня припрут к стене, и подавно. Так что хотелось подготовиться.

«Пола, послушай меня, – начну я, когда вечером мы вернемся к разговору. Я пытался как-то рационализировать свои соображения и облечь их в словесную форму, как поступают адвокаты, убеждая присяжных. – Я не дурак и понимаю, что́ ты хочешь сказать. Серьезно. Но это деньги от продажи наркотиков, никто их не хватится. Ты осознаёшь, что нам уже за сорок? Зачем ждать, когда можно начать жить? Ну что нам делать здесь, в Локсбурге, – умереть, ничего толком не сделав и не увидев? Я так не могу, Пола. Это наш шанс».

Начало казалось неплохим, пока я не начинал представлять, как жена отвечает теми же словами, которые говорила с утра: «Ну что нам еще надо, Нейтан? Если мы возьмем эти деньги, то всегда будем мучиться от чувства вины. И сходить с ума от подозрительности. Я же вижу, ты уже немного не в себе».

Я представлял, как она станет возражать, потягивал пиво и изобретал ответные реплики. Вскоре во мне уже плескалось пять пинт. Домой лучше будет пойти пешком и забрать машину завтра с утра. А раз так, можно взять шестой бокал, ничего страшного. Я попросил принести мне новую порцию и продолжил мысленный спор с женой, и вскоре смесь эмоций, алкоголя и злости вылились в негодование.

– А вот и парень, с которым мы давненько не виделись!

Я обернулся и увидел Лили Роланд. Потом посмотрел через другое плечо, но никого больше не обнаружил.

– Мы – это кто? – спросил я.

– Только я, мистер Буквалист. Я присяду, не против?

Не дожидаясь ответа, она придвинула табурет поближе. Ей пришлось подпрыгнуть, чтобы на него забраться; от силы пяти футов ростом, Лили принадлежала к тем женщинам, которые гордятся своей миниатюрностью. Еще бы, ведь ее считают похожей на эльфа обаяшкой, а сама она имеет право бросаться поговорочками вроде «мал золотник, да дорог», «маленькая, да удаленькая» и так далее. Говорилось это с отрепетированной улыбкой, хотя Лили явно считала, что наигранность не снижает привлекательности.

– Нечасто ты тут, – заметила Лили.

Я пожал плечами.

– И о тебе почти ничего не слышно.

У меня не нашлось ответа. Я просто прикончил содержимое бокала и подвинул его бармену, чтобы тот налил еще.

– Как вообще живешь? – спросила Лили.

Стандартный и совершенно бессмысленный вопрос: в Локсбурге все всё про всех знали. Однако интерес Лили казался искренним, а ее близость вызывала у меня приятное ощущение, невзирая на историю наших отношений. После аборта мы до конца учебы старательно избегали друг друга. Потом она закрутила с одним из братьев Тейтов, Джимми, быстренько родила двоих детей, потом бросила его, а через три месяца Джимми по пьянке врезался в дерево на пятьдесят четвертом шоссе. Это дерево цело и по сию пору, Тейт лежит на городском кладбище на глубине шести футов под землей, а оба его сына стали профессиональными военными и уехали. Я слышал, они были рады убраться подальше из Локсбурга и от своей мамаши. Встречаясь от случая к случаю на улице или в супермаркете, мы с Лили обменивались кивками и приветствиями, но и только. В последнее время я нередко замечал, что она околачивается в барах – «У Макси» или «У Орки». Странное у нее было положение: никто из двадцатилетних не горел желанием общаться с отнюдь не юной теткой за сорок, а большинство ровесников Лили сидели по домам с супругами и детьми.

– Нормально. А ты?

– Ну, ты ж в курсе.

– Да, слышал.

Она тоже заказала пиво, и когда его принесли, я толкнул бармену два доллара из своей сдачи.

– Ой, Нейт, спасибо тебе.

Лили сжала мне плечо и поерзала на табурете, усаживаясь поудобнее. Я покосился на ногу, мелькнувшую под джинсовой юбкой. У тела, обтянутого блузочкой с коротким рукавом, оставалось еще года два, прежде чем мужчины перестанут оглядываться вслед. Непонятно было, обесцвечивает ли она волосы, или у них от природы грязновато-белобрысый цвет (я не разбираюсь в таких вещах), но без макияжа дело точно не обошлось, о чем говорили румяные щеки и глянцевитые губы. Лили сделала глоток пива и спросила:

– И что же у тебя на уме? Сидишь тут с таким видом, будто весь ушел в себя.

Да ну его в задницу, подумал я. Если ей охота, пусть слушает. Почему бы не высказаться после шести бокалов пива.

– Ты правда хочешь знать, о чем я думаю, Лили?

– Ну да. Рассказывай.

– Я думаю, как выбраться из этой сраной дыры.

– Слушай, ладно тебе, это же лучший бар в округе.

Я фыркнул.

– При чем тут бар? Я про сраную дыру под названием Локсбург. Про этот город.

– Вот те на! – Она рассмеялась, и я вместе с ней. Смех вырвался у меня впервые за весь день, если не за всю неделю. А когда Лили поняла, что я говорю всерьез, то пришла в восторг: – Господи, Нейт, ты наверняка телепат. Я давно говорю, что надо сваливать отсюда! – Потом она закричала: – Ники!

Бармен прервал разговор и покосился на нее.

– Иди-ка сюда!

Тот подошел, готовый ее обслужить.

– Чего тебе налить?

– Разве я не говорила постоянно, что пора сваливать из этой дыры? – спросила Лили.

– Из бара?

– Нет! Из Локсбурга!

– Ну да. Только об этом и твердишь.

– Видишь! Так оно и есть! – И Лили уставилась на меня, будто ответ Ники доказывал какую-то непреложную истину.

Бармен двинулся прочь, слегка покачав головой. Он был явно недоволен, что его побеспокоили ради дурацкого вопроса. Лили продолжала:

– Я это всем говорю: мол, клянусь, что смотаюсь отсюда, и чем скорее, тем лучше. И все отвечают мне одно и то же: что тоже собираются уехать.

– А почему не уезжают?

– Потому что на самом деле не хотят. В этом городе полно болтунов.

– Точно.

– Но от тебя мне странно такое слышать. Всегда считала, что ты отсюда ни ногой.

Может, это и было сказано в шутку, но мне так не показалось.

– Что за хрень ты мелешь, Лили?

– Не психуй. Я хочу сказать, что ты же здесь родился. Ты местный. Понимаешь?

Я понимал. Именно за это я поносил себя, когда особенно злился.

Через некоторое время Лили спросила:

– Куда думаешь податься?

– Не знаю толком. Наверное, во Флориду. Ненавижу местные зимы. Хочется на солнце. И порыбачить на пляже.

– Классно звучит. Я бы ни секундочки не раздумывала.

– Так почему не уезжаешь?

– А на какие шиши? Притом что я секретарша сразу у мэра, шефа полиции, начальника пожарной охраны и еще у троих. Шесть в одном! Пашу допоздна, как пчелка, а платят все равно гроши.

Я кивнул в знак согласия, хотя Лили преувеличивала, и это еще мягко говоря. Ну да, она работала секретарем в мэрии, но никому из тамошних шишек особо не названивали, да и совещания проводились нечасто. Я несколько раз бывал там, и Лили на рабочем месте либо красила ногти, либо набирала что-то на мобильном. Впрочем, она была кокеткой, прелестно выглядела за письменным столом в блузках с глубоким вырезом, поэтому претензий к ней ни у кого не было. У мужчин-то точно.

– А переезд – дорогое удовольствие, – добавила она.

Я подумал о деньгах на чердаке и не смог сдержать рвущегося из груди смешка.

– Что такое? Ты в лотерею выиграл?

– У меня на переезд хватит.

– А чтобы купить девушке еще пива, хватит или нет?

Мы оба взяли по очередной порции, и Лили заговорила про ребят из нашей школы, которые перебрались в другие города. И про учителей тоже. Имена казались знакомыми, но смутно: память подводила. Я не люблю ворошить прошлое, но Лили прямо-таки вцепилась в эти воспоминания, как будто каждый день с завистью перебирала в голове всех, кто уехал из Локсбурга.

Через час в баре осталось, может, с полдюжины постоянных посетителей. Бармен понял, что большой выручки ждать не приходится, и в четверть десятого собрался закрываться.

Лили сказала:

– Надеюсь, тебе не за руль.

– Нет. Пройдусь пешком.

До моего дома было мили полторы – достаточно далеко, чтобы меня иногда в шутку называли жителем предместья. Однако я надеялся, что свежий воздух поможет прочистить мозги, к тому же в нынешнем состоянии вести машину мне категорически не следовало. Еще не хватало объясняться с копами, когда на чердаке лежат два миллиона долларов!

– Тогда проводи девушку домой! – И Лили спрыгнула с табурета. Едва ее ноги коснулись пола, она покачнулась на первом же шаге, но сделала вид, что просто споткнулась. – Тебе же по дороге, да? – спросила она. Можно подумать, я знал, где она живет!

По пути она говорила о том, как здорово было бы уехать из Локсбурга, рассказывала, как однажды искала квартиру в Мериленде, но то ли ее чек отклонили, то ли ей не хватило на залог, то ли еще что-то в таком духе. Я потерял нить повествования и только время от времени мычал, изображая таким образом, будто слушаю. На самом же деле я думал про Полу и деньги. Как быть, если мы не сможем договориться? Имеет ли смысл уехать из Локсбурга в надежде, что жена последует за мной? Пожалуй, да. Нужно отдать Поле должное: она была преданной женой и всегда меня прощала. От этой мысли гнев только усилился: всепрощение Полы душило, связывало по рукам и ногам, словно меня действительно было за что прощать. Угли злости были еще раскалены докрасна, когда мысли свернули к чертовой доброте жены, к ее правильности, на фоне которой я со своим желанием присвоить находку выглядел еще хуже. А мне ведь стыдиться нечего. Эти деньги мои. Мои, и точка.

– Вот и пришли, – сказала Лили.

Мы оказались в переулке между двумя домами. По заднему фасаду одного из них тянулась лестница, которая вела в квартиру на втором этаже.

– Еще одна тупость, из-за которой я застряла здесь: извела все деньги на аренду квартиры, хотя ее следовало бы купить, понимаешь?

Я кивнул, хотя Лили, вероятнее всего, не разглядела этого в потемках.

Мы стояли посреди переулка.

– Иди сюда, – позвала Лили. – Ты такой милый!

Я попытался обмануть себя, но не получилось. С того момента, как мы встретились в баре, мне даже в полупьяном состоянии было ясно, к чему это все приведет. Невзирая на груз тревог и мыслей, я знал, чем закончится встреча с Лили, и потому, когда она шагнула вперед и поцеловала меня, нисколько не удивился.

Как не удивился и пару минут спустя, когда мы оказались у нее в спальне.

* * *

Я ни разу не изменял Поле и боялся, что потом мне будет худо. Но теперь, когда все случилось, я разве что слегка оцепенел, только и всего. Потом мы с Лили лежали в кровати, и я постарался скрыть от нее, как, потягиваясь, кошусь на прикроватную тумбочку, где стоят часы. Стрелки показывали одиннадцать девятнадцать. Дежурство Полы заканчивалось в полночь, и у меня оставалось меньше часа, чтобы покинуть чужую постель и добраться домой.

– О чем ты думаешь? – спросила Лили.

Как тут ответишь? На самом деле я думал, что влип в самый что ни на есть гребаный стереотип: мужик сорока одного года изменяет жене. Причем с женщиной, которая в семнадцать лет была у него первой. Еще я думал о мешке с двумя миллионами долларов, припрятанном в оружейном шкафу. Думал о том, как настойчиво Пола убеждала меня вернуть эти деньги. Смешно было даже пытаться подобрать нужные слова, чего я и раньше не умел, а сейчас и подавно. Но явно следовало что-то сказать Лили.

– Я думаю, что было хорошо.

– Я тоже так думаю, – подхватила она. А потом, за мгновение до того, как я встал, чтобы пойти домой, добавила: – А еще думаю вот о чем: ты серьезно хочешь уехать?

Келли

– Вот тебе правда: я не знаю, когда ты умрешь, – сказала я Габриэлле. – И никто не знает.

– Но дело плохо, так?

– Не слишком хорошо. Но ремиссия вполне возможна.

– А какие у меня шансы?

Я не ввожу больных в заблуждение, это противоречит моей личной и профессиональной этике, но выдавать слишком много информации я тоже не вызывалась, в особенности шестнадцатилетней пациентке. Всегда лучше уклониться от ответа.

– Я не врач и не видела твоей истории болезни, – сказала я.

– Папа говорит, что Господь исцелит меня. Как вы думаете, это правда?

– Теперь мы лезем в какие-то слишком глубокие материи, тебе не кажется?

– Значит, неправда?

– Твой отец в это верит. Его право. Я стараюсь уважать чужую точку зрения.

– Но не считаете ее правильной.

Габриэлла угадала. Даже в нашей маленькой больнице мне с лихвой хватало бессмысленных трагедий: насилие над детьми, автокатастрофы, да мало ли что. Когда насмотришься на такие вещи, невозможно верить в милосердного Бога, который приглядывает хоть за кем-нибудь. Но как сказать об этом умирающей шестнадцатилетней девочке? Правильный ответ: никак. Молчи в тряпочку.

– Я не вру пациентам. Но и не обязана обсуждать с ними любые вопросы, которые взбредут им в голову.

– Значит, вы избегаете ответа.

– Верно. Или как-нибудь хитро меняю тему.

– Как, например?

– Ты в каком классе?

– Я на домашнем обучении. Думаю, если ходила бы в школу, была бы в десятом.

– Какой у тебя любимый предмет?

– Погодите, вам правда интересно или это вы хитро сменили тему?

– Ответ «да» на оба вопроса. Так какой у тебя любимый предмет?

– Биология. А у вас какой был?

– И у меня тоже. Из всех моих одноклассниц только мне нравилось препарировать лягушку.

– У вас было много кавалеров в школе?

– Нет.

– Ой, я вам не верю. Вы замужем?

– Нет.

– А были?

– Слишком много вопросов.

– Извините.

– Нет. Я никогда не была замужем.

– Почему? Вам нравятся девушки?

– Вовсе нет. Просто среднее качество мужчин Локсбурга несколько ниже оптимального.

Это развеселило девочку, и я рассмеялась вместе с ней.

– Нет, ну серьезно! – продолжала настаивать Габриэлла. – Вы же такая хорошенькая, почему нет?

– Если снять маску, я уже не буду такой хорошенькой. У меня шрам после операции по поводу врожденного уродства. Поэтому мне трудно сходиться с людьми. Я имею в виду – в романтическом смысле.

Мы обе немного помолчали. Потом я сняла маску и продемонстрировала шрам.

– Все не так ужасно. Вы все равно хорошенькая.

– Спасибо на добром слове.

– Это правда, – заверила Габриэлла. – Я бы не стала вам врать.

* * *

Наша больница – одно из самых новых зданий в черте города. Его возвели на некогда заросшем сорняками пустыре в конце Арчер-авеню, когда снесли старую больницу. Обустройство еще продолжается. В задней части, например, недавно начали оборудовать помещение под кабинет МРТ, и если удастся изыскать финансирование – речь о полумиллионе долларов, – возможно, там установят соответствующую аппаратуру. Но особенного оптимизма на этот счет я не испытываю. Прибыли от нас ноль, и горожан больница не интересует – разве что как мишень для шуток. Часто вспоминают, например, историю про некоего плотника из соседнего Гринбрайера, который подчистую срезал себе три пальца промышленной продольной пилой. Он перетянул запястье ремнем, чтобы остановить кровь, сунул пальцы в пластиковый контейнер и помчался в Мемориальную больницу Нортумберленда.

Тамошний врач обработал отрубленные пальцы, после чего отправил их вместе с плотником на скорой в Харрисбург, где два из трех пальцев благополучно пришили на место. Когда все было сказано и сделано, хирург поинтересовался:

– У вас кровь хлестала, как у свиньи на бойне, и три пальца в контейнере лежали. До Локсбургской больницы общего профиля добираться на пятнадцать минут меньше, чем к нам. Почему же вы туда не поехали?

– Я подумал об этом, – признал плотник, – но, понимаете, это ведь Локсбург.

И доктор ответил:

– Верно. Я бы на вашем месте поступил так же.

Этой байке тридцать лет, Локсбургская больница прошла с тех пор долгий путь, в чем я убедилась во время многочисленных сверхурочных часов, которые никто мне не оплатил. Но от плохой репутации тяжело избавиться, и без крайней необходимости с нами стараются не связываться.

Однако в этом есть и кое-что хорошее. В отсутствие пациентов в больнице спокойно. Мы с Габриэллой проговорили несколько часов, и никто нам не помешал. Я время от времени выходила в холл проверить обстановку – и разбудить администраторшу, которая клевала носом за своей стойкой, – а потом шла к девочке в палату. Габриэлла восклицала:

– Ой, а вот что я еще забыла вам сказать! – возвращаясь к истории, которой поделилась до этого, или: – Погодите, вы ни словечка не говорили про то, как в детстве отмечали Рождество! – после моего рассказа о том, как я взрослела.

Мы провели вместе все утро, а потом, хотя моя смена закончилась, я осталась с Габриэллой поужинать, а к вечеру у нее снова начались боли. Пришел врач и ввел обезболивающее, чтобы она могла поспать ночью.

На следующее утро Габриэлла выглядела отдохнувшей и лучезарно улыбнулась, когда я открыла дверь в ее палату.

– Доброе утро, – сказала девочка.

– Привет. Как самочувствие?

– Неплохо, – был ответ. – На сколько меня еще тут оставят?

– А как тебе самой хотелось бы?

– Может, еще на денек? Дома всегда слишком шумно, и мне трудно выспаться.

Я уже знала, что у нее четыре брата и три сестры, при этом двое младших вырабатывают больше энергии, чем иная электростанция.

– Младшие же у вас мальчики, правильно?

– Ага. Они самые доставучие.

– Так и полагается. А если думаешь, что от них сейчас много неприятностей, погоди, пока подрастешь. Станет еще хуже.

– Это если я подрасту, – заметила она.

Я постаралась исправить положение, кляня себя за неосторожный выбор слов:

– Так! Видишь?

– Что?

– Ты подросла. Стала старше на три секунды. Смотри-ка, вот опять! – Я взмахнула рукой, изображая, как упорхнуло время.

Габриэлла попросила:

– А махните еще. Пусть пройдет год.

– Вжик! Готово. Год прошел.

– Я жива?

– Вот же, деточка. Ты тут. Это единственное, что имеет значение.

– Так я могу остаться еще на день?

От этого вопроса мне стало грустно. Куда годится, если девочка хочет остаться в пустой больнице, лишь бы не возвращаться в родной дом?

– Если тебе так будет лучше. Но лгать твоему отцу я не могу.

– Страшитесь Бога?

– Я не религиозна, поэтому ответ, наверное, нет.

– Почему же тогда вы так боитесь кому-нибудь наврать?

– Чтобы быть хорошим человеком, религия не нужна. И чтобы понимать, что во лжи нет ничего хорошего, тоже.

– Это я знаю. Но вы боитесь врать или нет?

– Нет. Тут вот какое дело: хотя правду иногда тяжело вынести, она почти всегда лучше лжи. Когда я росла, врачи вечно твердили мне: «Ты станешь красавицей! Мы тебя вылечим!» Они очень старались меня убедить, и я верила. А когда у докторов ничего не получалось, они снова уговаривали меня, и надежда возвращалась. По-моему… ужасно поступать так с ребенком. Внушать необоснованный оптимизм, после чего становится еще больнее. Мне кажется, это меня ожесточило. Поэтому я пообещала себе никогда не поступать так с другими.

Тут я остановилась, хотя объяснение вышло довольно жалким. Но как описать ночи, которые я снова и снова проводила в слезах, и наполненные болью долгие дни? Как описать чувство, когда смотришь врачу в глаза, а он разматывает бинт и не может скрыть разочарования? Или горечь, когда тебя гладят по голове и утешают: «Все нормально, милая», когда ничего не нормально, или обещают: «В следующий раз будет лучше», перед тем как приходит медсестра и дает более сильные антибиотики, потому что предыдущие не справились с инфекцией, которая норовит тебя прикончить. Как описать швы или мучения, когда пытаешься жевать и говорить, стараешься не плакать, потому что лицо от этого морщится и становится очень больно?

– Тогда, наверное, так и надо, – сказала Габриэлла.

– По-другому я и не умею. Как насчет тебя? Ты страшишься Бога?

– Не знаю, надо ли. Только не говорите моему отцу. Хотя я правда не знаю.

– Вполне нормально не знать таких вещей.

– А ваши родители верующие?

– Отец… я на самом деле не знаю, во что он верил. Мы время от времени ходили в церковь. Но они с мамой постоянно работали, так что мы особо не говорили на отвлеченные темы. Мы вообще не особо говорили. Такие уж у меня были родители.

– Они куда-нибудь возили вас в детстве?

– Пару раз в Ноубелс, – кивнула я.

– Это парк аттракционов?

– Ага.

– А еще куда?

– Еще иногда в Харрисбург. У отца была ферма милях в десяти отсюда, поэтому мы ездили на сельскохозяйственные выставки. Но медицинские счета… после того как папа их оплачивал, денег оставалось не так много.

– Он возил вас на океан?

– Нет. С фермой и прочими хлопотами нам вечно не хватало времени.

– Вы его видели?

– Океан? Нет, никогда.

– Ну и ну, почему?

– После колледжа я несколько раз пыталась съездить, но все время что-то мешало. Хотя, может, я доберусь туда этим летом.

– Мне очень хочется его увидеть. Это моя самая большая мечта. Океан мне даже снится, серьезно.

– Может, мама с папой тебя свозят. Хочешь, я их попрошу?

– Я уже сама просила. Раз пять. Они сказали, я смогу съездить сама, когда вырасту. Тогда я спросила: а если не вырасту? А они сказали, что сомневаться в Боге – это грех. Если не веровать, то ни за что не поправиться.

Я молчала.

Через некоторое время Габриэлла повернула голову к окну.

– Сколько нужно времени, чтобы туда добраться? – спросила она.

– До океана? На машине, думаю, часа четыре примерно ехать.

– Я хочу его увидеть.

– Не знаю, моя хорошая, что тебе сказать.

– Может, однажды я ночью улизну отсюда и попробую добраться до океана.

По-моему, мы обе понимали, что шансы у нее невелики. Но все же люди порой совершали и более отчаянные поступки, поэтому я была обязана попытаться отговорить девочку от подобной глупости.

– Габриэлла, пожалуйста, не делай ничего такого. Ты можешь пострадать…

– Да, вот ужас-то будет, правда? Ни в коем случае нельзя страдать, раз уж я все равно скоро умру!

– А еще ты можешь заставить страдать других. Я знаю, ты этого не хочешь.

Она нахмурилась. А спустя мгновение спросила:

– Вы можете отвезти меня к океану?

Вопрос застал меня врасплох, и я даже поперхнулась, прежде чем найтись с ответом, больше напоминавшим жалкую отговорку:

– Такие решения должны принимать твои мать с отцом.

– Получается, я никогда не увижу океан, да?

Она смотрела прямо на меня. Мы обе знали расклад и знали ответ на этот вопрос. Потом Габриэлла сказала:

– Мы можем съездить туда и вернуться, и никто ничего не узнает. Я никому не скажу. Обещаю.

– Нет.

Девочка молчала. Подбородок у нее подрагивал.

– У меня могут быть огромные неприятности, – объяснила я.

В палате воцарилась тишина. И посреди этой тишины я совсем растерялась, злясь на родителей Габриэллы, на весь мир, на любых богов, которые заставляют так страдать шестнадцатилетнюю девчонку.

– Пожалуйста, – попросила она, – отвезите меня к океану. Просто посмотреть на него хоть разочек.

Я слишком строго сужу людей.

И когда ловлю себя на этом, спрашиваю себя: «Кто ты такая, чтобы судить? Ты же не знаешь, о чем они думают, что они пережили, какие они на самом деле. Просто не знаешь, и все».

Поэтому я снова и снова стараюсь не судить других.

Но могу с уверенностью сказать: если вы видите девочку, умирающую от такой страшной болезни, лежа в такой вот больнице, и у девочки такие вот родители, но вы отказываете ей в исполнении простого желания, которое может стать последним в ее жизни…

Что ж, тогда я сочту вас бездушной сволочью.

Энди

Тот, кто, как положено при передозировке, вколол мне первую дозу налоксона, вогнал иглу с такой силой, что позже мне показалось, будто она воткнулась в кость и надломилась в бедре. А когда я не очнулся, парамедик перевернул меня на бок и ввел вторую дозу – так мне рассказывали. После того как этот препарат, который почти мгновенно снимает опиоидное отравление, побежал по жилам, я, помнится, сел, выблевал все содержимое желудка себе на футболку и завалился обратно, приложившись затылком о деревянный пол. Гадскому медику надо было на такой случай подложить туда подушку.

Я даже не понял, что высказался на этот счет вслух.

– Не вини его, – заметил шеф полиции Крайнер, который стоял тут же и наблюдал за происходящим, – ты сам поставил себя в такое положение.

Через несколько минут меня привезли в городскую больницу и переместили на кровать. Я лежал, опустошенный и измотанный (от наркотической эйфории не осталось и следа), смотрел, как сияют на потолке люминесцентные лампы, и моргал. Налоксон мигом нейтрализует героин, но его побочные эффекты – озноб и предельная слабость. Я закутался в одеяло, которое совсем не грело, и трясся, пока наконец не уснул, а проснулся уже на следующее утро в десять часов. Сдернул с пальца пульсометр, попытался выбраться из кровати, и тут в палату вошла медсестра.

– Ложитесь, – велела она. – Сейчас же.

– Лучше я отсюда свалю.

– Лучше вам послушать меня.

И без глупостей, предупреждал ее тон, приправленный нотками отвращения. Я снова плюхнулся на кровать и подумал, что видок у меня, наверное, тот еще даже безо всякой передозировки. Завязав с наркотой, я долго оставался нескладным доходягой, да и потом не особо изменился. Я был в паре фунтов от характеристики «тощий» и передвигался с грацией трехногой клячи. Когда по утрам мои длинные волосы торчали во все стороны, Кейт смеялась и говорила, что я похож на швабру.

Медсестра предупредила:

– Я сейчас вернусь. К тому времени спрячьте ноги под одеяло.

Она удалилась, но не прошло и минуты, как дверь открылась снова. Медсестра вошла, засовывая мобильный в карман униформы.

– Быстро вы.

Она снова нацепила мне пульсометр.

– Куда вы ходили? – спросил я, но ответа не последовало. – Наверное, звонили копам.

На меня вдруг напала жуткая жажда. Казалось, выхлебал бы ведро воды и еще добавки попросил бы. Я заозирался в поисках чашки, медсестра заметила это и резко сунула ее мне в руку. Не окажись посудина с крышкой, меня всего окатило бы.

– Неважно вы с больными обращаетесь. – Прочитав бейджик, я добавил: – Келли.

– Если что-то понадобится, нажмите кнопку звонка. С постели не вставать. Шеф полиции пригрозил арестовать вас, если вы уйдете, не дождавшись его.

– Когда меня вчера сюда привезли, я был не в себе. Так что если я сказал вам какую-нибудь гадость, то за меня говорили наркотики. Простите, пожалуйста.

– Вы ничего мне не говорили.