Спасенная сказала – плача, словно дитя, – что мальчик в клетке был лишь жертвой. И что убитый парень в очках, Ник, пришел спасти ее. «А я-то, старый мудак, пристрелил его. Двадцать три года службы – и ни одной тебе промашки, своего рода рекорд. Конечно, приходилось иной раз идти на такие поступки, что потом осадочек оставался. Но ничего и близко схожего с ЭТИМ. Ни в чем не повинный мальчишка. Смелый парень, прорвавшийся к подружке сквозь сущий ад. Оба убиты – и все потому, что кое-кто облажался по полной».
Сэм Шеринг был очень хорошим человеком. Патрульного Кудзиано шериф Питерс знал меньше, но Шеринг был знаком ему досконально. И это был хороший человек. Даже в мэнской глуши иногда удается воспитать очень толковых парней.
«Мне бы немного поспать, – подумал Питерс. – А потом садиться за отчеты. Но что я, во имя господа, там напишу? Как описать, что мы сносили из дробовиков головы детям – детям, в одиночку способным завалить крепкого копа? Кто не поднимет этот бред на смех? “Губернатор, у нас тут, на побережье штата Мэн, водились дикари-каннибалы. Мы их всех, конечно, уложили – сперва одних, потом других…”»
Он бросил последний взгляд на девушку на заднем сиденье машины «Скорой помощи», а затем сел в патрульную машину рядом с Уиллисом. Он понятия не имел о том, как и когда назначить нового человека на пост Шеринга, не говоря уже о том, кем этот человек будет. Если уж на то пошло, он не знал, кто сменит его самого. Вот разве что Уиллис. Местность мужик знает – уж точно не хуже других…
– Увези меня отсюда, – попросил шериф.
5:40
Был почти рассвет.
Марджори слушала вой сирены. Ей казалось, что источник звука – очень далеко, но она знала, что это не так, что «Скорая помощь» совсем рядом и что ей вскоре помогут. Она задалась вопросом, сможет ли когда-нибудь нормально слышать – после оглушительного выстрела, ударившего по ушам. Жить с глухотой не особо-то хотелось.
Мертвый сезон
Боль никуда не делась, но заметно ослабла. Врачи позаботились о ней.
Это действительно врачи? Или фельдшеры-парамедики? Какая разница – они были с ней очень обходительны, весьма чутки и добры, и она благодарила их за избавление от ужасных мук. Ей уже почти показалось, что само понятие «доброта» упразднено в этом мире – то ли до, то ли уже после того, как Ника застрелили у нее на глазах, – но, очевидно, это было не так. Она видела это по лицам людей в «Скорой». Даже по лицам полицейских, доставивших ее сюда. Ни один страж порядка никогда прежде не был добр к ней. Странные дела – они убили Ника, не сказав ни слова и без всякой причины, и все же она не могла их ненавидеть. Уж точно – не в эту ночь.
Она радовалась уже тому, что не увидела дом, когда они уезжали.
Затем на какое-то мгновение Мардж опять стало страшно. Она с трудом откашлялась и обратилась к одному из медиков, самому молодому и, как ей показалось, самому доброму. Как и сирена, ее собственный голос звучал слабо и откуда-то издалека.
– Я сейчас усну? – спросила она.
– Пока нет, – ответил медик, – но скоро. Мы сделали только местную анестезию. В больнице вам дадут что-нибудь посильнее – после того как осмотрят.
– Я пока не хочу спать, – взмолилась она. – Прошу, не дайте мне заснуть, хорошо?
Медик улыбнулся:
– Конечно. Обещаю.
Мардж коснулась руки врача. Не особо-то сильной с виду.
Она немного повернула голову, чтобы посмотреть в окно. С места, где она лежала, были видны лишь медленно светлеющие небеса, да провода, тянущиеся над головой, пока машина «Скорой» мчала по ровному, недавно подновленному гудронированному шоссе.
Проброшенные между деревянными опорами, они казались ей темными ножевыми ранами на теле нового дня.
Послесловие автора
Надеюсь, вам пришелся по нраву сей ночной вояж вдоль побережья штата Мэн.
Я несколько раз писал о том, сколь много надежд я возлагал на эту книгу, – и о том, что далеко не все оправдались. Я подробно обсуждал этот момент в интервью. Большинство читателей этого нового издания, предположу, уже в значительной степени осведомлены об истории «Мертвого сезона», так что давайте-ка я буду бить прямо в сердце вопроса – черт, почему это звучит так забавно в контексте?.. Не иначе как Боб Блох меня укусил
[7]!
Ладно, будем серьезны. Книга вышла, мне за нее заплатили. Так о чем речь?
И что в этом издании такого «дополненного» и «расширенного»?
Черт побери, да это же обычный проходной «ужастик» в мягкой обложке!
Ну, я бы так не сказал! Как минимум, для меня дело обстоит несколько иначе.
С высоты прожитых дней я, как писатель, почти ни о чем не жалею. Разве что, может быть, о последнем абзаце в романе «Она проснулась» – надеюсь, когда-нибудь перепишу его. Есть, конечно, какие-то промахи, случайные неудачные правки… но это все в подметки не годится ситуации, развернувшейся вокруг «Мертвого сезона».
Что и говорить, одних только переговоров сколько было.
Когда Марк Яффе из издательства «Баллантайн» купил права на книгу, в условиях контракта четко оговаривалось, что я, в случае чего, соглашусь ее переписать. И я подписал этот контракт. Конечно, подписал! Это был мой самый первый роман, и я был рад одному тому, что получил предложение от издательства. Что я, псих какой-нибудь? Перепишу за считаные минуты, если потребуют.
Мы все прекрасно понимали, что в книге слишком много насилия, что в ней есть что-то такое, чего раньше не было в «масс-маркетовой» художественной литературе. Именно поэтому издательство и положило на нее глаз. Но я предвидел, что правок не избежать.
Просто не был готов к тому, что правок будет так чертовски много.
Помню, после обеда меня усадила за стол молодая симпатичная девушка-редактор с карандашом за ухом – как звали ее, увы, уже не скажу. Отвращение к моей писанине было написано у нее на лице аршинным шрифтом, но при этом она умудрялась обходиться со мной тактично и чутко. Да, ее начальство зачем-то купило отвратительную, по сути, вещь, но раз уж по какой-то нечестивой причине боссы возлагают большие надежды на издание – о чем тут говорить, работать надо! С тем, с чем поручили поработать, – то есть с этим вот порочным дерьмом, требующим некоторой огранки. И вот эта девушка кладет передо мной на стол желтый блокнот… все страницы в нем испещрены разными вариантами правок. И с каждой нашей встречей этих вариантов – только больше.
На некоторые правки я согласился с ходу. Сказал – да ради бога, без проблем.
Увидев другие, я покачал головой и сказал: нет, увольте. Как я могу пойти на такое? Вы наступаете моей песне на горло, леди.
Конечно, выпотрошить мою книгу она не собиралась.
Но и простой «стрижкой когтей» дело не обошлось.
В конце концов наши споры приобрели весьма гротескный характер: «Я согласна оставить вам вот эту сцену с расчленением, если вы уберете вот эту – с обезглавливанием». Я не преувеличиваю – так оно и было.
Иной раз приходилось сражаться не то что за абзац – за строчку.
По сути, перепалки у нас выходили довольно дружелюбные, но изматывающие. Цель у нас была одна – получить на выходе такую книгу, чтоб весь тираж сразу с полок смели. Девушке-редактору достались бы профессиональные лавры, мне – писательские. Но наши взгляды на то, как достигнуть цели, расходились радикально. Мы были как пара спарринг-партнеров – оба готовились к одному и тому же коронному удару, но придерживались очень уж разных техник боя. Она хотела, чтобы читатель немножко поежился, а я рассчитывал на то, что он будет стучать зубами как чокнутый.
Так прошла одна неделя, вторая…
Моя рукопись превратилась в размеченное вдоль и поперек красной ручкой поле боя. Блокнот девушки-редактора разлохматился и лишился половины страниц. Когда баталии поутихли, я вернулся домой – и через несколько недель предоставил издателям ту версию «Мертвого сезона», которую вы только что прочли. Оригинал отправился в мусорное ведро.
Да, знаю. Можете даже не говорить. Я недальновидный человек, и вообще – слабак.
Но потом все снова вернулось на круги своя. Девушка-редактор посоветовалась с Марком, и они сошлись на том, что книга все еще слишком суровая. Им требовался роман с перчинкой, но отнюдь не такой, чтобы от нее читателя тошнило.
Во-первых, они захотели убрать несколько «кулинарных моментов».
Новый виток переговоров. Как итог – в издании «Баллантайн» вы не прочтете мысли беременной дикарки о том, как она поступит с останками первой безымянной жертвы, когда сварганит колбаски. Вяленые джерки из человечины? Забудьте.
Мне было безумно жаль вырезать это. Я ведь адаптировал рецепт из книги «Советы по выживанию в дикой природе». Рассуждал так: никогда не знаешь, по какой оказии такие знания могут пригодиться!
Жертвой правок стали и последующие строки о страхе как о смягчающем средстве для мяса. Полагаю, саму идею я почерпнул из замечательного романа Вардиса Фишера «Горец» – по нему в Голливуде поставили фильм «Джереми Джонсон». Я в принципе много чего узнал у Вардиса – и, сдается мне, все это чистая правда. Когда ты напуган до смерти, мясо твое волей-неволей размягчается.
Меня попросили убрать некоторые подробности убийства Джима, парня-красавчика Карлы. Как итог – из текста в издании «Баллантайн» не сразу становится ясно, что с ним, в принципе, сделали. «Под нож» попало и описание варки обритой головы с выколупанными глазами; а еще редакторам ужасно не понравилась сцена, где Лоре сначала насаживают на крючок язык, а затем – отрезают его и съедают. Я сначала уперся – это ведь людоеды, а не кисейные барышни! Вы вообще видели, что львы делают с антилопами?..
Но оборона моя не продлилась долго. Режем, кроим, расшиваем!
Меня попросили – уж не знаю почему! – убрать уточнение, что мальчик, запертый каннибалами в клетку, лежит в луже собственной рвоты, и тот момент, где Мардж плюется огрызком члена одного из каннибалов. Читая книгу в издании «Баллантайн», впору решить, что она его проглотила.
Да, я пошел на все эти сокращения. Это все пустяки. Был ведь другой момент, где наши с редакторами взгляды не совпадали едва ли не катастрофически. Речь идет о правках на последних пяти – или около того – страницах рукописи. И я рад сообщить, что теперь, наконец, после стольких лет, сам кое-что выбросил. Если вы читаете книгу не в первый раз – вы, вероятно, уже и сами все заметили.
«Мужчине, Нику, все же было легче; дырку в груди придется, конечно, заштопать, но он, похоже, все же выкарабкается – слава богу, никакие внутренние органы не задеты». Этих строк больше нет.
Равно как и этих:
«Рядом с ней лежал без сознания Ник.
– А он тоже поправится?
– Он потерял много крови, но, думаю, все будет в порядке.
– Хорошо».
Ну и в откровении шерифа Питерса: «А я-то, старый мудак, чуть было не пристрелил его», «чуть было не» тоже больше нет.
Верно. Они заставили меня спасти Ника. А я хотел, чтобы он умер.
И это, помнится, было нелегко.
Сначала я наотрез отказался. Само это предложение вывело меня из себя. По моей задумке, Ник – образ парня, выказывающего героизм и преданность такого уровня, какого он за собой и не подозревал; но в самый последний момент, когда все его усилия должны были окупиться, прибывают спасательные отряды и… бац! Убивают его по ошибке, черт бы их побрал.
Говорите, точь-в-точь как в «Ночи живых мертвецов»?
Разумеется! Помню, как смотрел этот фильм в первый раз – и как жестокая развязка меня буквально опустошила. В своей книге я хотел достичь того же эффекта. На что, само собой, и указал редакторам из «Баллантайна». Оказалось, ни та девушка, ни Марк не видели «Ночь живых мертвецов» – с тем же успехом я мог воззвать к ним на древнекельтском. Да и потом, зачем ориентироваться на малобюджетное кино, сляпанное на скорую руку? У нас тут на кону бестселлер!
Да, эти двое обернули мои собственные рассуждения против меня.
– Этот парень, Ник, – сказали они, – прошел через сущий ад. Он должен выжить.
– Должен?
– Читатели захотят, чтобы он спасся.
– Конечно, захотят! Я и сам бы хотел! К концу романа я практически полюбил этого парня. Но кого волнует, чего хотят читатели? Логика книги такова, что ему конец!
Молчание.
Я пустился в рассуждения о том, что смерть Ника имеет решающее значение – как тематически, так и драматургически. Именно об этом говорится в книге. Что жизнь такова. Что мир таков. Сегодня вы – король Уолл-стрит, а завтра – труп под колесами рейсового автобуса. Сегодня вы влюбляетесь, а завтра приходят новости: у вас рак, или Альцгеймер, или обе напасти разом. Почему Карла, сильная сестра, гибнет страшной смертью в первой половине, а хилая Мардж выживает? Никто не знает. Ирония судьбы, случайность, «карты так легли», несуразное стечение обстоятельств – в этом, черт побери, весь смысл!
Я бился с ними, бился…
И проиграл.
Ну и пусть. В конце концов, это мой первый роман. Без уступок – никуда.
Да и потом, мне пообещали, что если я буду послушным мальчиком, книга эта меня прославит. Мне много чего пообещали, а по итогу… ну, вы все и так знаете.
Сперва отказались от идеи напечатать рекламные постеры для магазинов.
Потом на обложку вместо потрясного рисунка отсеченной женской руки утвердили простой «черный фон» с единственной капелькой крови.
Потом «Баллантайн» отказался от всякой рекламы в принципе… потом – от продажи прав на печать в Британии… потом – даже от идеи распространить в Британии собственное издание. А потом я и сам смекнул, что они не собираются «удержать» книгу и в местных, американских книжных магазинах. «Барнз энд Нобл» неподалеку от моего дома распродал дюжину экземпляров за считаные дни, а больше им и поставлять не стали. В «Баллантайн» стали заниматься тем, чтобы замять весь этот неприглядный случай. Зазвонили телефоны – генеральный директор «Рэндом Хаус», «материнской» по отношению к «Баллантайну» конторы, получил выговор в еженедельнике «Вилладж Войс» за «публикацию брутальной порнографии». Так «Мертвый сезон» превратился в конфуз.
Симпатичная девушка-редактор, чьего имени я не запомнил, перестала отвечать на мои звонки. Марк Яффе уволился из издательства.
На протяжении многих лет я прикидывал в уме, как разгромила бы роман, скажем, «Паблишерз Рау», если бы я настоял на своем и в печать пошла именно эта версия – со всеми рецептами, отрезанными языками и прочими радостями.
Держу пари – Боб Блох, эта шутка для тебя! – они бы там язык проглотили в приступе праведного гнева.
Для меня смерть Ника – тот особый ингредиент, что делает роман ужасов поистине ужасным. Только подумайте, кто остался в конце этой жуткой ночи! Искалеченная духовно и физически женщина, обретшая в себе холодную силу, видевшая и делавшая то, что никто никогда не должен видеть и делать, – и Питерс, порядочный служака, убивший сразу двоих невинных гражданских. И из этих двоих один проявил беспрецедентную волю и выдержку. Такое навсегда западает в память, отдается в сердце.
Убив Ника, я хотел обличить суровый реальный мир, где никто никогда взаправду не выигрывает.
Если бы Ник уцелел, осталась бы надежда. Может, они с Мардж сошлись бы.
Но Ника нет, и ей нужно как-то жить дальше. Справляться самой.
Похоже, именно в этом месте я преступил в глазах «Баллантайна» последнюю черту. Предложенный мной исход был выше их редакторских сил.
Я, к слову, внес еще одну правку – для британского издания в мягкой обложке.
В самом конце Мардж, лежа в машине «Скорой помощи», размышляет сквозь эффект от обезболивающих о том, являются ли люди, спасающие ее, парамедиками или врачами. Она думает: «Надеюсь, все-таки врачи».
Через несколько месяцев после публикации книги я получил письмо от поклонника. Он сказал, что ему очень понравилось прочитанное. И все бы было вообще замечательно, если б не эта строчка под самый конец.
Упомянув, что как раз таки парамедиком и работает, парень заметил, что в ситуации Мардж ей было бы гораздо лучше оказаться в руках обученной бригады «Скорой помощи», а не с толпой врачей. Я заинтересовался вопросом – и он, конечно, оказался прав. Упс… Кое-кто плохо подготовился к уроку. Я написал ему в ответ, что дико извиняюсь, поблагодарил за то, что он обратил внимание на ляп, и пообещал, что, если книга когда-нибудь выйдет в другом издательстве, я исправлю его. В 95-м со мной связались британцы из «Хэдлайн», и я все поправил. Мой редактор там, Майк Бейли, посмеялся, когда я рассказал, почему хочу внести изменения.
Сказал – конечно, никаких проблем. Принято.
Безо всяких переговоров.
Джек КетчамЯнварь 1999 г.
Мертвая река
Проснулся вот – и страшный волк,Мне скалится в окно!Большой, один – как целый полк,Ну что ж, влезай, браток, —Но хоть не трожь, меня ты пощади…«Грейтфул Дэд»
Часть I
12 мая 1992 года
0:25
Она стояла, вся в пятнах грязи и бликах лунного света, под колышущимися ветвями тенистого дерева и смотрела в окно. За ее спиной остальные трепетали от азарта.
Она коснулась решетки на окне кончиками пальцев. Разболтанная. Старая.
Она потерла один из прутьев между большим и указательным пальцами, и тут же вниз посыпались мелкие хлопья ржавчины.
Она сосредоточилась на девушке внутри. Ее кисло-цветочный аромат витал высоко и сильно над пропахшим плесенью диваном, где она лежала, и даже над пропитавшимися парным молоком зерновыми хлопьями в миске рядом с ней.
От девушки пахло мускусом. Уриной и полевыми цветами.
У девушки были выдающаяся грудь и длинные темные волосы.
Постарше меня.
Ее одежда была грубой.
Одежда только мешает.
Парни прижимались ближе, желая увидеть. Она позволила им. Было важно, чтобы они знали, что находится внутри, хотя она направит их, когда придет время. Самцы были моложе и нуждались в наставничестве. Но это было ново для них и захватывающе. Тонкий березовый прут прошелся по их спинам – им нужно внимательно следить за равновесием.
Она почувствовала, как бриллиант коснулся ее груди. Его холодная золотая оправа покачивалась на грязной завязанной бечевке.
Ночь выдалась тихая. В лощине стрекотали сверчки.
Они наблюдали за девушкой, недоступной и глухой к ним, в ярком всплеске голосов из мерцающего света. И каждый из них на мгновение, словно бы подхваченный дуновеньем одного внезапного мысленного порыва, уразумел, что ребенок спит. Он совершенно один – где-то там, наверху, в жаждущей темноте, в их темноте, в темноте их Старших – то есть Женщины и Первого Добытого.
Они воображали, что могут видеть ребенка, чувствовать запах ребенка…
Но на самом деле они могли лишь смотреть.
Перед луной должно было пройти всего одно облачко.
1:45
«Черт бы тебя побрал, Нэнси!»
Во всем доме снова горел свет. Во всяком случае, на первом этаже.
Ее «Бьюик-универсал» свернул на подъездную дорожку.
«Эта девчонка наверняка считает, что деньги я попросту печатаю, – подумала женщина. – Готова поспорить, включила одновременно и телевизор, и стереосистему, а в холодильнике даже банки колы не осталось».
Она была чуть навеселе.
Правое заднее колесо машины перескочило через бордюрный камень и смяло последние три тюльпана, ютившихся на краю лужайки.
«А, черт с ними», – подумала женщина.
Она и трезвой-то давила их не сильно реже.
Женщина заглушила мотор. Выключила фары.
А потом несколько секунд посидела недвижно, думая о Дине – стоящем по другую сторону бара, игнорирующем ее, попивающем свой «Уайлд Терки», – ее собственном чертовом муже, в чьих глазах она с давних пор будто привидение.
Но таков уж был Дин. Либо от него вообще ничего не добьешься, либо получишь намного больше того, на что рассчитывала.
И лучше уж ничего.
И все равно это было унизительно. И типично. Живешь ты с Дином или без него, имя ему одно – мистер Унижение. Его любимый способ оторваться.
Женщина сделала глубокий вдох, чтобы стряхнуть с себя гнев, открыла дверцу машины и нащупала старую черную сумку с револьвером тридцать второго калибра в боковом кармане на молнии. Она держала его там на случай, если Дину снова вздумается выбить из нее все дерьмо, как в прошлую пятницу вечером на парковке «Карибу». Убрав руки от руля, она выбралась из машины. Это далось сложнее, чем должно было бы. После рождения ребенка женщина так и не сбросила вес. А пристрастие к пиву этому точно не способствовало. Сумка тяжким грузом оттягивала руку.
Долбаный Дин.
Женщина захлопнула дверцу машины. С первого раза замок не защелкнулся. «Надо будет отремонтировать, – подумала она. – Только на какие шиши?»
С уходом Дина денег удавалось с трудом наскрести разве что на еду себе и ребенку. А ведь приходилось еще и раз в неделю платить няне. После работы и суеты по дому этот один-единственный вечер в неделю был женщине просто необходим – сходить в кино, выпить пару-тройку коктейлей, – тем более что ребенок наконец достаточно подрос, чтобы можно было оставить его ненадолго. Однако заработок у барменши в Дэд-Ривер был едва ли не нулевым, и никто даже и не думал о том, чтобы подкинуть на чай. Что бы ни говорили про туристов, а с ними хоть на чаевые можно было рассчитывать.
«Протянуть еще месяц, – подумала она, – а там начнется туристический сезон. Так что как-нибудь перекантуюсь».
Она зашагала по растрескавшемуся щебню в направлении боковой двери, на ходу отыскивая ключ от дома на колечке.
Потом услышала, как что-то стукнуло через открытое кухонное окно. Возможно, бутылка колы ударилась о тяжелый и дорогущий разделочный стол. С Нэнси дом – не дом, а сущий раздрай да кавардак.
«Да, а с пивом надо все же завязывать, – подумала женщина. – Пожалуй, это я смогу. Сэкономлю немного денег. Хотя главное, конечно, не это, так ведь? Главное – это я сама и малышка, верно?»
Женщина ощутила прилив вины. Почему она постоянно зовет ребенка «малышкой»?
Девочку звали Сюзанна. Сюзи. И малышкой она была не всегда. Женщина вспомнила времена, когда произносила имя дочери нараспев. А теперь почти не употребляла его. Словно ребенок превратился в какую-то вещь – одну из тех самых вещей на каждом шагу, вроде закладной за дом, дырявой кровли, подтекающего крана в подвале.
Она подозревала, что Дин специально сорвал там резьбу – ей назло.
Он все и всегда делает ей назло.
В какое-то мгновение женщина чуть было не расплакалась.
Затем поднялась по ступенькам и вставила ключ в замок.
«Нэнси, черт бы тебя побрал!»
Ключ не понадобился. Дверь оказалась открытой.
«Ну сколько раз можно говорить этой девчонке: закрывай за собой двери?»
О’кей, значит, сегодня вечером Дин опять торчит в баре. Но вечно так продолжаться не будет. Он ведь уже собирался заявиться именно тогда, когда ее самой не будет дома, когда машины не окажется на подъездной дорожке. Дважды угрожал обчистить. Подогнать фургон – и вывезти все, кроме грязного белья.
«Ну нет, так просто я этого ему не позволю», – подумала она.
«А сейчас надо поговорить с этой девчонкой».
– Нэнси!
Женщина открыла дверь в гостиную, где беззвучно работал телевизор – ну какой, к черту, от него сейчас прок? – притворила за собой дверь и заперла ее на ключ. Потом направилась в сторону кухни. Первое, что она там увидела, была большая лужа на покрытом линолеумом полу, медленно расползавшаяся в направлении угла и даже там уже подступавшая к паркету, крывшему пол в гостиной.
«Кола, – подумала женщина, – кофе, что-то темное и тягучее, и… Боже праведный!» Нет, она определенно убьет эту девчонку.
Ступая осторожно, чтобы не вляпаться в лужу, женщина подняла взгляд и тут же ощутила вонь. Внезапно все, что она собиралась сказать, застыло внутри, как и вопль, так что она могла лишь стоять, пытаясь втолкнуть в себя все увиденное разом, подобно тому, как натужно пытаешься сделать один-единственный вдох на шквальном ветру.
Двое из них примостились на краю кухонной мойки, сидя на корточках, пристально наблюдая за ней своими неестественно горящими глазами. Их свисающие руки были перепачканы кровью.
«Дети».
Сама же Нэнси, обнаженная, лежала на разделочном столе.
Неподвижная. Бледная.
Рук у нее уже не было.
Одежда девушки была разбросана по всей комнате. Джинсы валялись рядом со столом – мокрые, коричневые, поблескивающие.
Шкафы были открыты, коробки и банки – разбиты. Мука, хлебные крошки, печенье, сахар, джемы и желе – все было рассыпано, разлито, разметано по столешнице и полу.
Руки же торчали из мойки. Рядом с грязной посудой.
Все это женщина увидела в мгновение ока, увидела и то, что ее появление не застало вторженцев врасплох. Пока ее желудок бурлил, девушка с окровавленным топориком в руке и двое очень похожих друг на друга грязных мальчишек, державших Нэнси за ноги, повернули головы и окинули женщину взглядом – серьезно, по-деловому, – совсем не так, как двое младших, с ухмылками на лицах сидевших на столешнице.
Женщина посмотрела на девушку.
Та ответила тем же, устремив взгляд своих пустых глаз.
Обе, казалось, словно бы узнали друг друга.
Обе – осознали, к чему ведет присутствие свидетеля.
И, как только самый маленький мальчик – его хозяйка до сей поры даже не приметила – выдвинулся из-за стола вперед, держа в руках белый полиэтиленовый пакет для мусора, туго обтягивавший маленькое, но такое знакомое тельце, и поднял его перед женщиной, чтобы та могла получше его разглядеть, она уже судорожно шарила рукой в сумке, чтобы выхватить револьвер и отправить незваных гостей в тот самый ад, откуда они пожаловали. И она бы сделала это – не взметнись перед ее лицом по тонкой дуге тот самый топорик.
Топорик тюкнул ее точнехонько в центр лба, и она тяжело рухнула на колени.
Все чувства – мука разбитого сердца, ужас, гнев, печаль – вытекли из раскроенной головы очень быстро.
3:36
Джордж Питерс спал и видел во сне, как жена, скончавшаяся три года назад, родила ему сына. Двухгодовалый, теперь он играл на полу прямо перед ним.
Вокруг были разбросаны деревянные кубики, а по рельсам игрушечной железной дороги, начинавшейся под рождественской елкой и устремлявшейся через холл к спальне Питерса, а затем возвращавшейся назад и уносившейся сквозь окно гостиной за пределы дома, мчался миниатюрный состав.
Сам Питерс сидел в кресле и читал газету. За окном стоял яркий солнечный день – майский или июньский, – но рождественской елке это не мешало, и состав делал круг за кругом по игрушечным рельсам.
Мэри ушла к кому-то в гости. Питерс присматривал за мальчиком.
И вдруг раздался стук в дверь, резкий, настойчивый. Кто-то звал Питерса по имени.
Он открыл и увидел Сэма Шеринга, погибшего одиннадцать лет назад – тот кричал на Питерса, говорил, чтобы тот убирался отсюда, причем убирался немедленно. Мужчине пришлось схватить сына в охапку и рвануть с места, потому как сзади на них стремительно надвигался поезд. Питерс сказал Шерингу, что видит приближающийся состав, понимает опасность. Поезд тем временем продолжал нарезать круг за кругом.
– Не понимаешь ты! – закричал мертвый полицейский. – Ни хрена не понимаешь! – И бросился бежать, что, в общем-то, на Сэма Шеринга было совершенно не похоже.
Питерс моргнул. Закрыл дверь и вернулся в гостиную. Сын все складывал кубики…
Именно тогда он услышал грохот надвигающегося поезда. Грохочущего, несущегося прямо на дом. Питерс подхватил сына с пола.
Миновав елку, он забежал на кухню – помолодевший Питерс, быстрый, – а состав, проломив стену гостиной, пролетел через комнату, надвигаясь на них стремительнее, чем мог бы бежать марафонец. Мальчик истерично забился в объятиях, когда громадная черная голова локомотива протаранила холодильник и посудомоечную машину…
Все сметая с пути своего.
* * *
Он проснулся и почувствовал, будто действительно только что куда-то несся сломя голову – настолько часто билось в груди сердце. Тело покрывал пот. Простыни намокли и пахли застарелым виски.
Хорошо хоть голова не болела. Питерс вспомнил про аспирин, просто на всякий случай. Но, едва сев в постели, тут же почувствовал, как поплыла голова. И сразу смекнул, что это сказывается не до конца выветрившееся спиртное.
Глянул на часы. Даже четырех утра еще не было. Спать теперь уже не завалишься.
А ведь, если разобраться, он и выпил-то в первую очередь для того, чтобы покрепче заснуть. Мэри наверняка осудила бы – осудила, но поняла. Слишком уж много накопилось тяжелых дум к расхлебыванию в одиночестве. После смерти супруги Питерса терзали не только кошмары, заставлявшие с четырех дня прикладываться к бутылке и пить глубоко за полночь, но и один простой факт – теперь он в доме один.
Выйти на пенсию со своим самым старым и верным другом – это одно. Пенсия, и все, конец, – это совсем другое.
Он снова услышал стук, но на этот раз это был уже не сон. Определенно стучали в дверь. Питерс предположил, что к нему действительно кто-то пожаловал. «Настойчивый тип».
– Да иду я! Иду!
Питерс поднялся с постели – голый старик с отвислым животом.
Он прошел к шкафу, где лежали трусы, потом к вешалке – за брюками. Кто бы ни стоял за дверью, он явно услышал Питерса – стук прекратился.
Но кто к нему приперся в пятнадцать минут четвертого утра? Друзья, алкаши-собутыльники? Их было немного, да и наведывались они теперь все реже и реже. Половины уж нет на этом свете, остальные разъехались кто куда.
В последние годы в Дэд-Ривер жили одни незнакомцы.
Ну вот, опять он за старое. Чувствует жалость к себе.
«Нытик», – пронеслось в голове.
В Сарасоте у него был брат, не устававший нахваливать тамошние края. Они с женой жили в трейлерном парке, под сенью ветряной мельницы, примерно в полутора километрах от Сиеста-Ки. Как-то Питерс наведался к ним и в одном убедился точно – на одиночество брату с женой там жаловаться не приходилось. Народ валил и днем, и ночью. Там много гуляли, разъезжали на великах, люди с сердечно-сосудистыми, давлением и бог весть чем еще занимались физкультурой, а когда видели, как его брат с невесткой сидят в тенечке на крыльце, то забегали хлебнуть пивка.
А еще ходили на танцы, играли в гольф, посещали рестораны с клубами, вели общественную жизнь и даже давали обеды.
Нет, это было не для него.
Первой тому причиной оказалась жара.
Питерс любил смену времен года. Голые деревья в январе и зеленые – в мае… Даже зима, с ее утренними холодами, обладала своими достоинствами. Не так уж плоха уборка снега на крыльце – как потом приятно нырнуть назад в дом, к уютно трещащим полешкам в камине!
Что ждало во Флориде, так это сплошная жара. Та самая жара, что треть года даже приятная, вторую треть – в чем-то докучливая, а в последнюю – убойная.
Вторая же причина заключалась в том, что Питерс никогда не считал себя таким уж общительным. Бывали времена, когда ему казалось, что неплохо бы познакомиться с другой женщиной. Во Флориде это можно было устроить. Долго ходить бобылем в трейлерном парке брата не удавалось никому. Однако для знакомств все равно приходилось посещать забегаловки и танцульки, иметь на это дело определенный настрой.
У Питерса же настроя не было даже на то, чтобы открыть эту чертову дверь.
Он накинул халат, сунул ноги в шлепанцы и зашаркал через комнату. Питерс вновь забыл оставить включенным свет на крыльце. Запоздало щелкнув выключателем, он открыл дверь настежь.
– Вик?..
Перед ним в желтом свете лампочки и в самом деле стоял Вик Манетти. Позади него, опершись спиной о патрульную машину, маячил еще один полицейский, но с такого расстояния старик не мог разобрать, кто именно.
Манетти был у них «новеньким». Он занимал пост шерифа Дэд-Ривер вот уже более двух лет, но для большинства здешних жителей по-прежнему оставался «новеньким», а все потому, что прибыл сюда из Нью-Йорка и был не из местных.
– Прости, что разбудил, Джордж.
– Да ладно, ничего.
Питерс уважал этого парня. Время от времени они встречались за кружкой пива в «Карибу» и обсуждали, что сейчас творится в городе, вроде как держали контакт. У Питерса сложилось впечатление, что Манетти – хороший коп. Спокойный, с головой на плечах и в придачу ко всему старательный. А в захолустном городишке вроде большего и желать нельзя.
Но сейчас, стоя в дверях и глядя на шерифа, Питерс поймал себя на мысли, что никогда прежде не видел парня в таком смятении.
– Мне надо с тобой переговорить, Джордж, – сказал он.
– Я так и понял. Зайдешь?
– Вообще-то я надеялся, что это ты поедешь с нами.
Питерс сразу понял: Манетти лихорадочно соображает, силясь подобрать нужные слова. И подобрал-таки, шельма:
– Мне бы хотелось, чтобы ты кое на что взглянул лично для меня. Нужно твое экспертное мнение в одном деле.
– Экспертиза? – Питерс не смог сдержать улыбку. В Дэд-Ривер подобное слово приходилось слышать нечасто.
– Но должен предупредить: картина отвратная.
И тогда-то Питерса пробрало. Он понял, что уже знает, о чем толкует Манетти.
И все же Питерсу удалось заставить себя понадеяться, что он ошибается.
– Дай мне минуту.
Он снова зашел в дом, скинул халат и шлепанцы, отыскал в выдвижном ящике аккуратно сложенную рубашку – Питерс знал, что Мэри бы хотела, чтобы он оставался опрятным, даже несмотря на пьянство, – и туфли у кровати. Прошел на кухню. Открыл холодильник, достал пачку с апельсиновым соком и сделал пару глотков. Затем направился в ванную, где сполоснул лицо и почистил зубы. Лицо в зеркале вполне тянуло на все его шестьдесят шесть лет, а может, и поболее.
Вернувшись в спальню, вынул из комода бумажник. Портрет Мэри стоял на прежнем месте – улыбающаяся, постаревшая, но все такая же симпатичная. Задолго до рака.
По привычке, а возможно, и отвлекшись на фотографию, Питерс открыл еще один ящик комода, где лежали кобура и револьвер тридцать восьмого калибра, и уже наполовину вынул было их, когда вспомнил, что на сей раз они ему не понадобятся.
Оружие можно оставить молодежи.
Вик ожидал, сидя за рулем машины. Патрульный, которого Питерс сначала не узнал, оказался Майлзом Гаррисоном. Старик помнил его еще пацаном. Какое-то время Майлз работал разносчиком газет и, по неведомой причине, никогда не доносил их до крыльца. Местные проклинали его каждую зиму.
Питерс поприветствовал Майлза, осведомился, как дела у отца с матерью («Спасибо, все нормально») и забрался на заднее сиденье. Машина тронулась, и старик принялся смотреть копам в затылки через разделявшее салон армированное стекло.
«Забавное местечко, – подумал Питерс, – для старого экс-шерифа».
* * *
Полчаса спустя выпитое виски просилось наружу, и Питерс напоминал себе, что нужно дышать, чтобы сдержать рвотный позыв. Кухня напоминала гребаную скотобойню.
Питерс стоял и смотрел на то, что осталось от тел женщины и молодой няни, и сразу понял, кто здесь побывал. Он догадался об этом уже тогда, когда заметил забрызганные мочой ступеньки дома. Кто-то явно решил пометить территорию.
Манетти, как показалось старику, тоже все понял.
– Теперь видишь, зачем мне понадобился ты, – сказал шериф.
Питерс кивнул.
– С нами связалась мать сиделки. Нэнси Энн Дэвид, в прошлом марте исполнилось шестнадцать лет. Мать сказала, начало смеркаться, она принялась названивать сюда, но к телефону никто не подходил. Потом попробовала еще, пока не начала беспокоиться, и тогда позвонила нам.
– А женщина?
Он глянул на распростертое на полу тело. Как и лежавшая на столе сиделка, оно было обнажено, рук и ног – как не бывало. В груди зияла рана. Где полагалось находиться сердцу, чернела пустота в обрамлении разломанных ребер. Череп был расколот, мозги исчезли. По всему полу тянулись внутренности.
– Лорин Элен Кальцес, тридцати шести лет. Разведена. Муж – Дин Алан Кальцес. Мы посадили его под замок, но я уже имел удовольствие с ним переговорить. Ни до одной из жертв ему не было дела, хотя он признал, что поколачивал жену. Но не думаю, что здесь есть какая-то связь. Кроме того, он не на шутку тревожился о ребенке.
– А сколько, говоришь, этому ребенку?
– Полтора года. Девочка. Нигде ни малейшего следа. Крови нет ни в кроватке, ни в комнате. Вообще ничего.
Стараясь не наступить на лужи крови и мочи, Питерс подошел к столу, чтобы взглянуть на тело девушки. Там уже корпел окружной коронер.
– Джордж? – окликнул его эксперт.
– Будь здоров, дружище.
– Ну, как тебе такое? По новой начинается, да?
– Упаси господь! Надеюсь, нет.
Он заставил себя посмотреть на девушку. И у этой большая часть левой груди также отсутствовала, начисто срезана.
– Что ж, я думаю, что к нам опять пожаловали старые гости, Джордж. Тут много чего не хватает. И вся недостача по части мяса – если понимаешь, о чем я. Знакомо?
Питерс не ответил.
– Причина смерти?
– Черт возьми, Джордж, да они ж ей сердце вырвали.
Он заглянул в распахнутые голубые глаза. А симпатичная была эта Нэнси Энн Дэвид. Нельзя сказать, что прямо-таки красавица, но все же миленькая. Будет кому по такой тосковать.
– А что женщина?
– Удар по голове. Вероятнее всего, топор или тесак. Умерла мгновенно.
Питерс двинулся обратно через кухню. В гостиной ожидал Манетти. Вместе они вышли наружу. Питерсу нужен был воздух.
Вик предложил сигарету. Старик взял, и оба закурили. Небо начинало светлеть, подернулось румянцем раннего утра, и стало слышно, как на смену стрекоту сверчков приходит пение птиц.
– Ну, что думаешь? – спросил Манетти.
Но в словах слышался иной подтекст: «Ты – единственный из всех, кто там был. Только ты можешь сказать наверняка».
Все остальные либо не пережили ту ночь, либо уехали подальше – туда, где не приходилось вспоминать о случившемся всякий раз, когда гуляешь по лесу или идешь поплавать у берега.
Ему бы стоило поступить так же.
Может, так бы он и сделал, если бы не Мэри – Мэри родилась здесь, в Дэд-Ривер, и никуда не хотела уезжать.
Продолжающихся кошмаров должно было хватить, чтобы сказать ему об этом: «Уезжай. Убирайся подальше отсюда». Кошмары, воспоминания – все это без предупреждения являлось изо дня в день, покуда он не опрокидывал второй, а то и третий стакан виски. Особенно часто являлся мальчишка, голый, медленно надвигающийся на Питерса через прицел… и он сам, кричащий ему остановиться… но мальчишка не желает слушаться… и ревут ружья, палящие разом, и…
А теперь и Мэри мертва. Семьи у Питерса больше нет.
В городе жили сплошные незнакомцы.
Надо было ему все же уехать отсюда.
Не поздно было сделать это и сейчас.
И черт с ней, с этой жарой в Сарасоте. Ведь есть же у них кондиционеры, верно?
– Какой-то подражатель, как считаешь? – спросил Манетти с надеждой.