– Что?

– У тебя там отметина.

Холли открывает зеркало на козырьке, и при виде этой отметины щеки у нее пламенеют. На ключице красуется засос размером с десятицентовую монету. Она ничего не отвечает Алексис и с отвращением перекидывает волосы обратно через плечо, чтобы скрыть отметину. Они обе выпрыгивают из машины.

В доме темно. Похоже, отец и Лизетт уже легли спать. Завтра она расскажет им о продвижении в процессе закрепления намерения Чарли инвестировать. Но тут в окне гостиной вспыхивает свет. Проклятье. Отец с Лизетт, наверное, услышали, как подъехал джип. Ей ничего не остается, как встретиться с ними и поговорить. Но она не может упоминать имя Чарли до тех пор, пока Алексис не уйдет спать. Этот вечер будет бесконечным.

Вместе с Алексис они поднимаются по двум широким лестничным маршам к шиферно-серой поворотной двери. Она всегда открывается с трудом, будто стремясь удержать внутри дома все секреты.

Когда девушки заходят в просторный входной холл, их окатывает волной холодного воздуха. Лизетт всегда держит температуру как в морге, чтобы лучше сохраниться. Но когда они с Алексис оказываются в гостиной, холод тревожит Холли меньше всего. Отец и мачеха с каменными лицами сидят на диване и пристально смотрят на нее. В глотке Холли ощущает привкус Чарли, и ей кажется, что ее вот-вот вывернет на драгоценный пол Лизетт.

На кофейном столике сверкает бриллиантовый браслет мачехи, тот самый, что Холли умыкнула у нее неделю назад и спрятала на самом дне ящика своего письменного стола. Это случилось после того, как Лизетт сообщила Холли, что ее следующей инвестиционной целью будет Чарли.

Они его нашли.

Они знают.

Глава девятая

САРА

Настоящее время

«Я всё вижу».

Слова, которые мы с Холли постоянно говорили друг другу.

Слова, которые мог отправить с неизвестного номера только тот, кто следит за мной.

Слова, которыми меня может запугивать только тот, кто знает, что я подглядывала за Холли.

От шума крови в ушах я с трудом могу думать. Я считаю до десяти, как сама учила Джейкоба, чтобы замедлить его импульсивные реакции. Потом бросаюсь к двери на кухне и внимательно изучаю каждый закоулок заднего двора, чтобы убедиться, что туда опять никто не залез. Сарая, где можно было бы спрятаться, у нас нет. Двор представляет собой открытое пространство, ограниченное с обеих сторон шестифутовым забором. Идеальное место, где мой маленький сын может бегать и играть, а я, спокойно отпустив его на улицу, могу готовить, мыть посуду и даже присесть на секунду. Теперь здесь уже не безопасно. Мы уже не в безопасности.

«Я всё вижу, Сара. Ты устала, и тебе всё надоело. Я здесь, чтобы тебе помочь», – сказала мне Холли через десять дней после банкета в честь обручения Нади Филдинг. Тогда Дэниел отправил меня домой на такси, потому что ему хотелось продолжить общение с членами клуба «Каньон», а меня больше волновал нервный срыв Джейкоба. Эти мужчины в шикарных костюмах-тройках, их льстивое обаяние и непонятная заинтересованность в моем занудливом муже. Я пробовала выяснить у него, почему он так стремится примкнуть к модной братии Форест-Вью.

– Я исполнительный директор в успешной фирме по разработке программного обеспечения, Сара. Джейкоб учится в частной школе. Мы живем в доме с видом на Капилано. Мы того же уровня, что и остальные члены клуба «Каньон», и мы должны сделать все, что в наших силах, ради будущего Джейкоба.

Я закатила глаза.

– Джейкобу всего шесть. Его будущее – научиться вычитать и писать тексты длиной в абзац.

До меня никак не доходило, почему так важна эта принадлежность к элите. Я об этом никогда не мечтала, зато этого страстно желал Дэниел. Он знал, что я некомфортно себя чувствую рядом со светскими львицами, и, возможно, поэтому играл в гольф. Таким образом он мог заниматься светской болтовней сам по себе, «с ребятами», предоставив мне возможность оставаться дома с Джейкобом. Эта ситуация оборачивалась для него еще и собственной выгодой: он избегал моего брюзжания и недовольства. Любой обставил бы меня по части общения среди членов клуба «Каньон», даже юная девушка вроде Холли.

Мне с самого начала нужно было уделять больше внимания тому, как они вели себя, находясь вместе. Я была так рада встретить Холли в коридоре на том банкете, что и не заметила, насколько близко друг к другу они стояли, соприкасались ли и не было ли чего-нибудь неподобающего в отношениях между няней моего сына и моим мужем. Мне показалось, что Холли тоже была очень рада встрече со мной. Нас с ней связывало ощущение себя лишними с той единственной разницей, что Холли никогда этого не показывала. Она порхала, как бабочка. По ее словам, этого требовала от нее Лизетт. А меня о таком никто не просил. Даже собственный муж. Так что в тот вечер я рано отправилась домой.

За последние шесть недель я далеко не единожды просила Дэниела быть со мной откровенным в том, что касалось Холли. Было у них что-нибудь или нет? Он всегда со смехом отмахивался: «На что молодой девчонке сдался женатый мужик средних лет с ребенком и пузом?» Этого я не знала и не вполне ему верила.

«Я всё вижу». Возможно, Холли знает, что я за ней подсматривала, фотографировала в спальне. Может быть, она меня заметила. Я думала, что меня не видно в гуще деревьев, среди корявых веток, торчащих из усыпанной листьями земли. Но я могла ошибаться. Возможно, она затаила злобу на это и на другие вещи.

Мои мысли невольно возвращаются к тому моменту, когда я начала задумываться насчет Холли и задаваться вопросом: а та ли она, кем я ее считаю. Это началось, когда я впервые оставила их с Джейкобом одних. Приехав домой, я обнаружила на лестнице в цокольный этаж ее ключи. Они с Джейкобом иногда там играли, так что она могла их там обронить, как, по ее словам, и получилось. Но не слова вызвали у меня подозрение, а ее глаза – бегающие и смущенные, как у животного в свете фар.

Возможно, она сунула нос в чужие дела. Я тоже так делаю, оказавшись в чужом доме. Это весело и немножко авантюрно. Но снимки Холли, которые я спрятала внизу в запертом ящике в красной комнате, не должен был видеть никто, кроме меня. Мне до сих пор неизвестно, нашла она их или нет. Ей пришлось бы взломать ящик, но никаких следов взлома не было.

Я не послушалась интуиции и теперь жалею об этом.

– Я тоже всё вижу, Холли, – произношу я вслух в пустой комнате. – Но что тебе нужно?

И почему она не может прислать мне сообщение напрямую со своего номера? Для чего все эти уловки со скрытым номером? Она не из застенчивых. Это расчетливая змея, заползшая в мою семью. Проблема в том, что я не понимаю, чего она хочет. И если уж на то пошло, не понимала никогда.

Я направляюсь наверх и достаю из гардеробной в спальне ноутбук, куда засунула его вместе с остальной ручной кладью сразу после приезда. Холли постоянно выкладывала в соцсетях свои фотографии вплоть до последнего момента семнадцать дней назад, когда ситуация дошла до точки кипения и я сообщила ей, что мы уезжаем в Торонто, а ее оставляем в Ванкувере. Мы отвергли девочку, отчаянно нуждающуюся в любви и внимании. Насколько это может быть опасно?

Мне даже думать не хотелось о переезде, когда Дэниел только рассказал мне о том, что получил предложение и что очень хочет устроиться в консалтинговую компанию, чтобы у него оставалось больше времени на меня и Джейкоба, а заодно появилась возможность попробовать что-нибудь новенькое. Для чего нам было переезжать, когда у Джейкоба складывались такие замечательные отношения с Холли, а я в определенном смысле расцвела впервые за долгие годы? Зачем Дэниелу вдруг бросать своих приятелей по гольфу, клуб «Каньон» и свою непыльную работу ради чего-то неизвестного?

Но вскоре все изменилось, и мне захотелось оказаться как можно дальше от Форест-Вью и Холли.

Вставляю адаптер ноутбука в розетку за ночным столиком и устраиваюсь на кровати. Я собираюсь подкрасться к ней, выследить. Возможно, она оставляет какие-то зацепки, по которым я смогу понять, чего она от меня хочет. Я деактивировала свой аккаунт в «Инстаграме» прямо перед отъездом в Ванкувер. Он был создан, чтобы я продвигала свое мастерство фотографа, но в моей жизни больше нет места фотографии. Я отказалась от нее в ту минуту, когда мы приняли решение переехать через полстраны. Поэтому свой аккаунт в «Инстаграме» я тоже закрыла, ведь мне больше нечего было туда выкладывать.

Ввожу запрос «Холли Монро Инстаграм», и на экране появляется лента ее аккаунта, Холли Гоу Лайтли. Меня повеселило это название, когда она только сообщила мне о нем. Но тогда я еще не связывала это название с тем фактом, что она назвалась именем героини, которая ради денег спала с богатыми мужчинами значительно старше себя.

В ее ленте не появилось ничего нового с момента последнего поста от первого сентября, где она известила о том, что уходит из социальных сетей. Это было на следующий день после нашей последней встречи. В посте даже не фотография, а просто движущаяся картинка. Вроде бы их называют гифками или мемами. На ней изображена какая-то женщина, а не сама Холли, и она занимается йогой на пляже на закате дня. Подпись гласит: «Обретаю себя». Рядом два хештега: #заботаосебе #выходизматрицы. Пост не сообщает мне ничего нового.

Я прокручиваю ленту с более ранними фотографиями, тщательно отобранными Холли: ее натренированная улыбка, красивая жизнь, состоящая из череды роскошных мероприятий и вечеринок, несколько необработанных снимков в университетском кампусе с подружками, о которых она ни разу не упоминала. Той Холли, что я, наконец, разглядела, – вероломной, испорченной и коварной – на этих фотографиях нет. Та Холли пошла бы на что угодно ради мужского внимания. Тут на это нет и намека.

Я ни за что не свяжусь с ней с помощью сообщения или через социальную сеть, пока не пойму правил ее игры.

«Гугл» – моя единственная надежда. Я, разумеется, уже не впервые ввожу в поисковую строку: «Холли Монро; Форест-Вью; Ванкувер». Ведь какая мать не наведет справки о няне для своего сына? Мне выдаются те же ссылки, что и в тот день, когда Дэниел предложил ее кандидатуру и я начала искать информацию о ней.

Заметки о «Ритофане» и «Хэлс Про Икс». Фотографии со светских мероприятий, в том числе ссылка на снимок почти пятнадцатилетней давности. Свадьба Джона и Лизетт в клубе «Каньон». Совсем юная Холли в розовом шелковом платье идет за молодоженами к алтарю. Ее за ручку ведет девочка постарше в желтом платье с копной непослушных каштановых кудрей и радостно ей улыбается.

Подпись к фотографии гласит: «Шикарная свадьба вдовца Джона Монро, главы “Хэлс Про Икс”. На фото его шестилетняя дочь Холли и одиннадцатилетняя падчерица Алексис».

Эта информация для меня бесполезна. Судя по рассказам Холли, ее мачеха – сущий дьявол. Но опять-таки, могу ли я доверять ее словам? Я видела Лизетт всего пару раз: во время обеда в клубе «Каньон», куда Дэниел затащил меня сразу после того, как его туда приняли, а потом на вечере у Филдингов, когда мы помахали друг другу через весь зал. Это Дэниел поинтересовался у Джона, не подрабатывает ли его дочь няней. Они только начали вместе играть в гольф, и Джон упомянул, что Холли окончила первый курс медицинского. Кто, как не молодая и ответственная студентка-медик, сможет помочь нам с Джейкобом?

Вылизанная до блеска внешность и внутренняя пустота – такой мне всегда казалась мачеха Холли. Тогда за обедом мы идеально мило беседовали о детях, но интересы наши настолько разнились, что мы крайне мало могли сказать друг другу. А еще в ее глазах я увидела жадность и неудовлетворенность – отнюдь не лучшие качества. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, почему Холли так быстро ко мне привязалась.

Я просматриваю сайт компании «Хэлс Про Икс», что также проделывала перед тем, как нанять Холли. Взгляд останавливается на странице, где подчеркивается, что это семейная компания, в основе которой лежат этические ценности и порядочность. Я быстро пролистываю информацию о возможностях инвестирования и партнерства, а также различных доклинических и клинических исследованиях разных препаратов. На сайте есть страница, где говорится, что в будущем компания станет ведущим производителем жизненно важных медикаментов на международном уровне. Я пододвигаю ноутбук ближе, ища семейную фотографию, которая была там два месяца назад – профессиональный снимок Холли, Лизетт и Джона. На нем они стояли плечом к плечу в девственно чистой, белоснежной лаборатории. Но его уже нет. Вместо него – фотография Джона и Лизетт в корпоративном офисе.

Мне, конечно, известно о том, что Холли изгнали из семьи. Она, плача, пожаловалась мне и призналась, что никогда не желала нести на себе бремя фамильного наследия. Меня тревожило то, что отец с Лизетт отреклись от нее за стремление идти собственной дорогой, а еще из-за какого-то инцидента с драгоценностями. Теперь я сомневаюсь, что в этом заключалась вся правда. Существовала ли еще какая-нибудь причина, в силу которой они так легко от нее отказались? Хотелось ли им отделаться от нее так же, как и мне? Представляла ли она угрозу для собственной семьи?

Мои изыскания не позволили получить никаких конкретных сведений о Холли. Будучи отверженной, она уехала в неизвестном направлении. Вот и все. Сейчас она где-то пытается найти себя, разобраться с делами. С делами, которые никак не связаны со мной или Дэниелом. Должно быть другое объяснение тому, что здесь творится; то, что мне пока неизвестно.

Я закрываю ноутбук и беру телефон, чтобы еще раз просмотреть запись видеокамеры, сделанную прошлой ночью. Изображение черно-белое, и камера-лампочка включается, только если регистрирует движение. В кадре появляется и исчезает силуэт в капюшоне, и остается лишь зернистое изображение дома Тары и газона между нашими домами. Я воспроизвожу запись снова и снова, пытаясь отыскать доказательство того, что этой фигурой в ночи могла быть Холли: ее длинные волнистые волосы, выглядывающие из-под капюшона, ее стройную фигуру в темном одеянии, но ничего подобного не вижу. Непонятно даже, мужчина это или женщина. Придется забыть о происшествии. Чувствую, что нервы снова натягиваются. Дэниел сегодня позвонит в полицию. Он обо всем позаботится. Почему я всегда считаю своим долгом решать любые проблемы?

Просто смешно бояться собственную двадцатидвухлетнюю няню. Ведь есть простое решение. Я открываю телефонную книгу и нажимаю набор ее номера. «Успокойся», – уговариваю себя, но руки трясутся, когда я подношу аппарат к уху.

Я поговорю с ней без нажима, как было всегда, еще раз объясню, что мы ценим все ее старания на протяжении лета. На сей раз я буду откровенна. «Мы уехали не из-за тебя», – скажу я. В основном я нагло совру. Но я нарываюсь на автоответчик, чего никак не ожидала, и, запинаясь, произношу следующее:

– Холли, это Сара. Я просто хотела… Мы можем поговорить? Пожалуйста. Я знаю, что ты расстроена тем, как все в итоге сложилось, но нужно жить дальше. Хорошо?

Я вешаю трубку, сама не понимая, что только что сделала и какой в этом имелся смысл. Я потратила целый час на поиски в интернете и позвонила молодой женщине, от которой хотела отделаться. Что со мной творится?

Всему настанет конец. Всему этому. Я это точно знаю. Если это она меня преследует, то скоро оставит это занятие, займется своими делами, и все станет как прежде, как для нее, так и для нас. А теперь мне надо заняться чем-нибудь дельным. Завтра Джейкоб идет во второй класс в начальной школе Блоссом-Корт, а Дэниел начинает карьеру консультанта в «Стратеджик солюшнз». А что же я? А я снова стану уборщицей, поваром, шофером без машины, потому что до приобретения своей у нас остается только арендованный автомобиль, который будет нужен Дэниелу по работе. Я радуюсь и завидую новому предприятию в его жизни. Собственной страсти у меня нет. Все, что было раньше, осталось в прошлом.

Встаю с кровати, направляюсь в гардеробную и совершаю пять ходок туда и обратно, чтобы разложить одежду по тяжелым деревянным ящикам в соответствии со временем года. Интересно, где мы будем жить после того, как закончится полугодовой договор аренды на этот дом. Каким будет следующее лето.

Мой телефон издает сигнал, и пульс сразу зашкаливает, но это всего лишь приложение видеокамеры сообщает о том, что на подъездной дорожке кто-то появился. Я подключаюсь к видеокамере: это Дэниел и Тара. Они выходят из машины, за ними вылезают мальчики. Они идут, чеканя на ходу баскетбольный мяч. Джейкоб с Коди довольные, и меня охватывает радость, что сын так быстро нашел себе товарища. Дэниел тоже выглядит куда более спокойным, чем был на протяжении долгих недель. Он смеется над чем-то сказанным Тарой и откидывает рукой волосы со лба. Меня отчего-то пронзает боль. Я будто камень проглотила.

Слышно, как закрывается входная дверь. Я снова смотрю на изображение с камеры, но не могу понять, вошли ли Тара с Коди в дом. На экране никого не видно.

Сбегаю вниз. Тара вновь удивляет меня своим присутствием в моем доме. На сей раз она стоит прямо возле лестницы.

Я вздыхаю.

– Привет, Тара. А где же мальчики и Дэниел?

– Коди с Джейкобом в гостиной играют в видеоигры, а Дэнни на кухне. – Она скалится в улыбке. – Кажется, у нас так и не получилось узнать друг друга получше. Я в самом деле надеюсь, что мы подружимся. – Ее симпатичное лицо сияет, и она явно довольна своей решительностью.

Я же задыхаюсь. Мне нужна передышка.

Делаю шаг вперед в надежде на то, что Тара отступит, но она не двигается ни на дюйм.

– Ты много успела, пока нас не было? – спрашивает она, оглядываясь вокруг.

Может, она проверяет, работают ли скрытые камеры?

– Немного продвинулась. – Я миную ее обходным маневром, увеличивая расстояние между нами.

С кухни доносится постукивание. Судя по открыванию и закрыванию дверей кухонных шкафчиков, муж разгружает посудомоечную машину. Я ценю его помощь, но почему именно сейчас? И зачем он опять впустил Тару?

– Мы замечательно провели время на баскетбольной площадке. Мальчики очень похожи. Я имею в виду, что Джейкоб общительнее, чем Коди – тот более застенчивый, – но у них много общих интересов. Баскетбол, видеоигры… – Она пристально смотрит на меня. – Мне кажется, Джейкоб очень похож на Дэнни.

Я сощуриваюсь.

– Ты имеешь в виду моего мужа? В каком плане?

– О, я просто хотела сказать, что Дэнни очень любезен.

В отличие от меня – таков не очень-то тонкий подтекст.

– Ты чего-то хотела? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал, а лицо выражало дружелюбие. Хотя это не так-то просто, поскольку Тара увлеченно разглядывает все вокруг, впиваясь своим острым взглядом в утилитарный интерьер нашего дома и бог знает во что еще.

– Ой, да! Я хотела пригласить вас всех на барбекю сегодня попозже.

На Сиреневой аллее все так гостеприимны? На Клифсайд мы приветствовали соседей по обе стороны улицы взмахом руки и поливали друг другу растения, когда кто-то был в отъезде, не более того. Все жили сами по себе, держась на комфортной дистанции.

– Звучит… мило, – отвечаю я, хотя думаю совсем иначе.

Тара хлопает в ладоши.

– Прекрасно! В четыре, хорошо?

Раз уж мне все равно не отделаться от этого мероприятия, я решаю выжать из него максимум.

– Да. Что-нибудь прихватить с собой?

– Только своих милых мужчин.

Меня передергивает.

– Отец Коди тоже будет? – интересуюсь я.

Ее манера тут же меняется.

– Его нет, – произносит Тара сдавленным голосом.

Температура в комнате падает на несколько градусов.

– Ой, – вырывается у меня, и я умолкаю, ожидая продолжения. Но Тара просто стоит и молчит.

Неловкое молчание длится до тех пор, пока она не встряхивает головой, будто отгоняя от себя какую-то мысль, и говорит:

– Ладно, пойду попрощаюсь с Дэнни и заберу Коди.

Мы вместе идем на кухню, где Дэниел заканчивает вынимать из посудомойки чистую посуду. Волосы у него растрепаны, синяя футболка прилипла к мокрой от игр с мальчишками спине. Я подхожу к мужу и собственнически кладу руку ему между лопаток.

– Кажется, у тебя получилась хорошая тренировка, – говорю я и наклоняюсь к нему, провоцируя на поцелуй.

Тара смотрит, а я как раз на это и рассчитываю.

– Вы оба такие обалденные, – говорит она. – Просто идеальная пара. Но все же мне надо отвести Коди домой и покормить. – Соседка улыбается Дэниелу, а потом мне. Она подзывает сына, оставив Джейкоба в гостиной, и мы с Дэниелом провожаем их до крыльца.

– Увидимся в четыре! – кричит она, после чего мы заходим в дом и закрываем дверь.

– А что будет в четыре? – недоумевает Дэниел.

– Барбекю у соседки. Тара тебе не сказала?

– Не-а, – отвечает Дэниел. – Как по мне, так для одного дня общения с ней уже достаточно. Ее как-то… много.

Я улыбаюсь.

– Согласна. И, может, в следующий раз не стоит оставлять ее в доме одну, пока вынимаешь посуду из посудомойки?

– Она сказала, что сама найдет выход.

– Что ж, она не нашла. А нам теперь придется идти к ней, поскольку я не нашлась, что ответить.

Дэниел вздыхает.

– Извини.

– Давай просто постараемся воспользоваться этим походом по полной программе, хорошо? – покорно говорю я.

Муж кивает.

– Я пойду наверх приму душ, – сообщает он, обмахиваясь влажной футболкой. – Ты тут уже много переделала?

– Кое-что. – Сейчас можно было бы рассказать ему про сообщение, но я этого не делаю. Он скажет, что это всего лишь спам, а я накручиваю себя, потому что просто не умею расслабляться.

– Мамочка, я хочу есть! – Джейкоб в носках тормозит возле нас, скользя по полу.

– Иди на кухню и помоги маме приготовить обед, – велит ему Дэниел. А сам устремляется наверх принимать душ.

– Мог бы и сам приготовить ему обед, – бормочу я себе под нос. Правда, потом я вспоминаю, что он готовил завтрак и отвел Джейкоба поиграть в баскетбол. Это уже куда больше того, что Дэниел делал по воскресеньям в Ванкувере, поскольку там он обычно все выходные напролет играл в гольф и работал.

– Что, мамочка? – переспрашивает Джейкоб.

– Ничего, сладкий. Чего бы ты съел?

Глаза Джейкоба загораются. Я заметила, что сегодня он ни разу не сосал большой палец.

Сын расплывается в улыбке.

– Твой знаменитый жареный сыр!

Я приобнимаю его за маленькие плечики.

– Идет. Можешь помочь мне намазывать хлеб маслом.

Проходя по гостиной, мы минуем окно, выходящее на Тарину кухню. Прозрачные шторы с бледно-голубыми и серыми цветами раздвинуты.

Тара стоит возле окна и вглядывается в наши окна. Заметив меня, она быстро отворачивается и тянется за чем-то на кухонном столе. У меня на затылке волосы встают дыбом. Я спешу за Джейкобом.

Может статься, что беспокоиться мне стоит вовсе не из-за Холли. Возможно, опасность куда ближе, чем я думаю.

Глава десятая

ХОЛЛИ

Раньше

Бриллиантовый браслет сверкает на столе перед отцом и Лизетт. В Холли крепнет желание спастись бегством, но она не может просто развернуться и броситься прочь. Теперь уже слишком поздно. Спасенья нет. Сердце стучит с такой скоростью, что начинает кружиться голова. Как такое возможно? Она ведь спрятала браслет очень надежно, подсунула под свои эссе и учебники на самом дне ящика письменного стола. С какой стати Лизетт или отец вообще решили туда сунуться?

Холли не в состоянии говорить. Она не может даже двинуться. Взгляд Алексис мечется между браслетом на столе, Холли и родителями. Она подступает на шаг к Холли – едва заметный выбор стороны перед тем, как карты будут раскрыты.

– Алексис, иди, пожалуйста, наверх, в свою прежнюю половину дома, – стальным тоном произносит Джон. Его взгляд холоден и жесток. Он сидит, как статуя, посреди дивана, уперев руки в бедра. Лизетт прижимается к нему.

– Я считаю, что должна остаться, – возражает Алексис.

– Золотце, тебя это не касается, – отвечает дочери Лизетт. Глаза у нее опухшие, шапочка из черных волос в полном беспорядке.

– Побудь пока у меня в комнате, Алексис. Я скоро приду. Все в порядке. – Мозги Холли кипят в попытке найти объяснение, способное стереть с отцовского лица это ужасное разочарованное и хмурое выражение.

Алексис трясет головой.

– Я останусь здесь.

– Как знаешь, – отвечает отец и поворачивается к Холли. – Зачем? – вопрошает он, пристально глядя на дочь, как на чужую.

Холли стоит, не говоря ни слова, не в силах взглянуть на Алексис и страшась того, что произойдет дальше.

Она не может ничего объяснить. Ответа на отцовский вопрос не существует. Холли сама не понимает, для чего ей понадобилось красть значимые для Лизетт вещи и наслаждаться возможностью заставить ее почувствовать утрату.

– Я не знаю, – говорит она, злясь на то, как слабо и тихо звучит ее голос. – Мне жаль.

– Тебе жаль? И все? Что еще ты можешь сказать в свое оправдание? – требует отец сквозь зубы.

Лизетт придвигается к Джону еще ближе. Вид у нее потрясенный. И победоносный.

У Холли есть что еще сказать, но она до ужаса боится. Может быть, а вдруг отец все-таки поймет. Она наконец освободится от тошнотворного чувства, постоянно ворочающегося где-то внутри.

– Я не хочу продолжать обучение в медицинском и работать в «Хэлс Про Икс».

По исказившей отцовское лицо ярости она тут же понимает, что совершила огромную ошибку.

– Ты воровка. И лгунья, – выплевывает отец. – Ты разочаровала меня сверх всякой меры. Ты предала мою жену и опорочила честь нашего рода. И все, что ты можешь сказать, это что тебе не нужно образование, которое мы щедро тебе давали? – Взгляд Джона скользит к отметине на ключице Холли. Его лицо морщится от отвращения.

Холли почти задыхается. Честь? Она вонзает ногти себе в ладони, чтобы удержаться и не потрогать отметину. Если признать, что отец ее заметил, все станет еще хуже. Она уже и не знает, сколько отдала ради возможности принадлежать к этой семье и отцовского одобрения. Холли собирается что-то сказать, но отец еще не закончил и поднимает руку.

– Я хочу, чтобы ты сейчас же покинула этот дом. Ты отдашь мне ключи от дома, от офиса и своего джипа.

Алексис за спиной Холли охает.

– Мама… – начинает она.

– Нет, Алексис, – сурово обрывает дочь Лизетт. – Холли не может совершить преступление, украсть у меня и считать, что это нормально. У действий есть последствия. Возможно, тебе тоже не стоит проводить с ней столько времени. Мне больно говорить это, но она на тебя дурно влияет.

Алексис переминается с ноги на ногу.

– Почему вы не даете Холли объясниться? – Она поворачивается к Холли. – Ты просто взяла его на время и забыла вернуть? – Сводная сестра, как всегда, пытается спасти Холли.

– Нет, – отвечает Холли. Хватит с нее лжи. Хватит притворства. Стыд просто невыносим. Все это тяжко и унизительно. Холли достает из сумочки связку ключей и снимает с нее ключи, о которых просил отец. Она протягивает их ему. Их пальцы соприкасаются. Его руки холодны, как лед. Отец убирает ключи в карман пиджака. Лизетт кладет свою костлявую руку на отцовское плечо, а он накрывает ее своей ладонью. Жена дороже дочери. Так было всегда. Чему удивляться? Он четко сделал выбор. И уже давно.

Холли оглядывает изысканную гостиную с бежевой шелковой мебелью, величественными потолками высотой в десять футов. Ей здесь не место. Этот дом ей ненавистен, но она сама не осознавала этого до тех пор, пока не познакомилась с Голдманами.

Она смотрит прямо на двоих людей, которые должны были любить ее безусловно.

– Простите за то, что не могу быть той, кем вам хочется, – говорит она. – Я соберу вещи.

– Нет! – вскрикивает Алексис.

Но Холли качает головой.

– Все нормально, – успокаивает она сводную сестру. Затем она выходит из комнаты и направляется в свою часть дома, взбирается по лестнице и заходит в спальню, возможно, в последний раз в жизни. Как такое могло случиться? Каким образом все рухнуло в одночасье? В этом только ее вина.

Оказавшись в своей комнате, Холли садится на кровать и оглядывает бледно-розовые стены и выбранные Лизетт черствые, безжизненные картины на каждой стене. Потом, раздвинув шторы на окне, она вглядывается в темноту на другом берегу черной бурлящей реки. Отсюда ей виден дом Голдманов. В свете луны различим только силуэт его двускатной крыши.

Холли задергивает шторы и запихивает в вещевой мешок одежду, туалетные принадлежности, электронные устройства и единственную памятную вещь, которую ей хочется взять с собой, – фотографию мамы. В коридоре она прислушивается, чтобы убедиться, что все еще в гостиной. Похоже, так оно и есть. Не в силах остановиться, и в общем-то не желая, она идет в другое крыло дома, на цыпочках подкрадывается к спальне отца и Лизетт и поворачивает ручку двери. Проходит к полке-витрине в гардеробной и сдергивает оттуда оранжевую с золотыми клепками сумку «Валентино» стоимостью в несколько тысяч. Она запихивает ее в вещмешок, будто грязное белье.

Спустившись по винтовой лестнице в гостиную, Холли застает там одну Лизетт. Та сидит на диване со свежим коктейлем, будто празднует.

– Где мой отец и Алексис? – спрашивает Холли.

– Алексис ждет тебя в холле. А твой отец у себя в кабинете. Ему на тебя даже смотреть противно. Поверить не могу, что ты причинила ему такую боль. Да и мне тоже – своей единственной матери.

Холли издает резкий смешок.

– Ты мне не мать. И никогда не была ею.

Лизетт прищуривает глаза и произносит шепотом, так, что слышно только им двоим:

– Ты неблагодарная, испорченная девчонка. После всего, что я для тебя сделала.

– После всего, что ты для меня сделала? Ты считаешь нормальным то, что мне приходится делать ради этой компании и семьи? – бросает ей Холли.

Лизетт откидывается на спинку дивана.

– Не понимаю, о чем это ты.

– Может, отец заслуживает того, чтобы обо всем узнать? – дрожащим голосом произносит Холли.

Лизетт только смеется.

– Ты истеричка, Холли. И клептоманка. Убирайся.

Холли круто разворачивается, пока Лизетт не увидела, как пылает ее лицо. Возле двери ждет Алексис с телефоном в руке и черным рюкзаком у ног.

– Я вызову такси. Поживешь у меня.

Холли представляет себе жизнь у Алексис, в ее однокомнатной квартирке в полуподвале при постоянной суете и заботе сводной сестры. Она ценит, что Алексис так старается ей помочь, но есть лишь одно место, где ее будут воспринимать и ценить так, как ей того хочется.

– Я не хочу тебя вмешивать, Лекс. Со мной все будет хорошо. У меня есть место, где жить.

– Где?

– У Голдманов.

Плечи Алексис едва заметно опускаются.

– Ты уверена?

– Уверена. – Она в самом деле уверена, отвечая так. Холли знает, что Сара ее примет. Сара поймет. Пустота внутри немного отступает, когда она представляет себе, как завтра утром проснется в доме Голдманов. Джейкоб будет так рад! Ей неизвестно, как отреагирует Дэниел, но Сара все уладит. Она широко раскинет руки и обнимет ее. Именно так поступают хорошие матери.

Алексис кивает.

– Хорошо, на сегодня пойдет. Но если я понадоблюсь, звони или пиши. Что-нибудь придумаем. Вместе.

Холли силится улыбнуться, но вся правда состоит в том, что она одинока. В этом Алексис ей никак не поможет. Ее вышвырнули из семьи. Она – позор. И нет пути назад.

– Напиши, когда доберешься до Голдманов, хорошо?

– Напишу. – Она целует сводную сестру в щеку, дрожащей рукой касается своего кулона со знаком «инь», и Алексис делает то же в ответ.

А потом, оставив Алексис вместе с собственноручно учиненным беспорядком, Холли открывает тяжелую поворотную дверь и слышит, как та медленно со щелчком закрывается у нее за спиной в последний раз.

Холли идет в гараж, достает велосипед и подводит его к круговой дорожке. Запрыгнув на него, она начинает крутить педали и растворяется в темноте. Оставив дом на Капилано-роуд, где прожила всю жизнь, Холли гонит свой велосипед к новому дому и новой семье.

Глава одиннадцатая

САРА

Настоящее время

До ухода к Таре Дэниел собирается позвонить в полицию насчет ночного злоумышленника, а мы с Джейкобом вдвоем отправляемся на прогулку по окрестностям. Все дома на улицах большие, современной архитектуры и во всевозможных оттенках серого, терракотового и песочного; улицы широкие и засаженные деревьями. В таком месте создается ощущение, что ничего плохого здесь произойти не может.

Джейкоб держит меня за руку и показывает магазинчик замороженных йогуртов, дом культуры с бассейнами внутри и снаружи, а также теннисные корты, которые видел утром по дороге на баскетбольную площадку. Его умение ориентироваться в пространстве впечатляет, и на сердце теплеет при виде той гордости, с которой сын водит меня по округе.

– А вон моя школа, мамочка! – Он вырывает у меня руку и мчится к зданию из коричневого кирпича. – У них есть лесенки, чтобы лазить! – Он аж трясется от восторга, когда мы останавливаемся у ворот площадки начальной школы Блоссом-Корт. – Вот я покажу Коди, как высоко могу залезать по сетке.

Я обнимаю и прижимаю сына к себе.

– Думаю, здесь мы будем по-настоящему счастливы.

Джейкоб сияет улыбкой, и на щеках у него появляются такие сладкие ямочки, что их невозможно не поцеловать.

– Ой, хватит меня облизывать. – А сам хихикает.

По дороге домой мы покупаем в маленьком магазинчике маргаритки для Тары, а на крыльце нас уже дожидается Дэниел.

– Ну что? – интересуюсь я.

– Полиция не может ничего сделать.

Я бросаю взгляд на Джейкоба.

– Хочешь немножко поиграть в песочнице? У нас есть еще пятнадцать минут до похода к Таре и Коди.

Сын кивает, и мы вместе заходим в дом. Я моргаю на контрасте между ярким солнцем снаружи и всепоглощающей темнотой внутри. Оказавшись на кухне и отправив Джейкоба строить крепость в песочнице, я бросаю на обеденный стол цветы и сажусь на ближайший к раздвижной двери стул.

– Что значит полиция не может ничего сделать? Почему? – спрашиваю я мужа.

– Они приняли информацию по телефону, но воры постоянно проникают во дворы и что-нибудь крадут прямо с порога дома. В полиции проникновение во двор не считаются серьезной угрозой. Особенно если при этом ничего не пропало.

– А как насчет видеозаписи? Они хотя бы посмотрят ее? – беспомощно лопочу я.

Дэниел отпивает воды из стакана.

– В этом нет смысла. Там ничего толком не разглядеть.

– А ты все им рассказал, Дэн? Про Холли?

Муж стискивает зубы.

– Что я должен был им рассказать? Что наша няня отчаянно хочет внимания? Что моя жена считает, будто она хочет затащить меня в постель? Что мы проехали полстраны, так что она даже не живет рядом с нами?

Он ставит стакан на стол. Остатки воды в нем мутные, как и все, что творится в моем доме.

– И что будем теперь делать? Просто сидеть здесь и ждать следующего раза? Мне это не нравится, – выговариваю я ему.

– Мне тоже не нравится, но так уж оно есть. И, может быть, в этом нет ничего страшного.

Ничего более удручающего он и выдумать не мог.

Однако больше я ничего поделать не могу, и перед тем, как отправиться к Таре, я предпринимаю попытку уговорить Дэниела отложить это барбекю и побыть дома хотя бы пару дней.

Я беру оставленный мужем стакан, ставлю в посудомойку и поворачиваюсь к Дэниелу.

– Разве тебе не хочется провести спокойный вечер только втроем и перед тем, как с завтрашнего дня приступить к новой работе, лечь спать пораньше?

– Поздновато уже откладывать, разве нет? К тому же замечательно, что Джейкоб сразу же завел товарища. – Он пристально смотрит на меня. – А тебе разве не хочется завести здесь друзей? Общаться?

Конечно, хочется. Со временем. Но Тара не совсем тот человек, с которым мне сразу же захотелось бы подружиться. Она странная. Какая-то неправильная. Она врывается в дом и сближается слишком быстро. Но у меня есть план, как с ней быть.

– Ты прав, – соглашаюсь я. – Лучше общаться с людьми. Ради Джейкоба.

Дэниел кивает и целует меня в щеку.

Перед тем как отправиться в гости к назойливой соседке, я проверяю, чтобы все камеры были включены и работали: над главным входом, над гаражом, на заднем дворе и на доме сбоку, направленная на узкий проход между нашим и соседским домами. Я закрываю все, что можно, а Дэниел с Джейкобом изумленно таращатся на меня, будто на сумасшедшую. Я заканчиваю с проверкой. Это так утомительно, когда худшая сторона моей личности возобладает. Дом – это просто дом; не все вокруг ждут, чтобы туда проникнуть или обворовать. К тому же двое самых важных в жизни людей рядом со мной. Мне самой придется приглядывать за ними, раз уж полиция не будет.

Когда Дэниел, Джейкоб и я в четыре выходим из дома и делаем три широких шага до крыльца Тары, чтобы увидеться с нею во второй раз за день, я выжимаю из себя приятную и доброжелательную улыбку. Оборачиваюсь через плечо, чтобы посмотреть, нет ли перед домом напротив того странного человека в кресле-качалке. Но его не видно. На крыльце никого.

Мой сладкий мальчик сжимает в руке букет маргариток, а я нажимаю на кнопку звонка. На ветру раскачиваются подвешенные к кирпичной стене ветряные колокольчики. Когда дверь открывается, они мелодично позвякивают.

Коди в футболке и таких же, как у Джейкоба, спортивных штанах застенчиво нам улыбается.

– Здравствуйте.

– Это твоей маме. – Джейкоб сует ему букет.

Коди отшатывается, по его лицу пробегает странное выражение, и только потом он принимает цветы. Моя мама назвала бы его маленьким старичком: тихий и замкнутый, особенно по сравнению Джейкобом, который вечно кидается в самую гущу любой игры, не любит дожидаться своей очереди и перебивает учителей, поправляя их. Зато у моего сына большое сердце. Все, что меня волнует, это его счастье и благополучие.

Вслед за Коди появляется Тара в шикарном желтовато-красном свитере и обтягивающих черных брюках. Я уже жалею, что не надела что-нибудь понаряднее, чем черные леггинсы и свободную сине-белую сорочку в тонкую полоску. Хорошо хоть, расчесалась.

– Привет! Заходите! – Хозяйка открывает дверь шире. Ее кожа даже на ярком солнце выглядит гладкой. Интересно, насколько же Тара моложе меня.

Она трогает Коди за плечо. Он на секунду прижимается щекой к ее руке. Какая бы чернота ни скрывалась за ее внешне кипучей натурой, мама она, кажется, любящая.

Тара замечает у Коди цветы.

– Это мне?

Мальчик кивает.

– От Джейкоба.

– Ой, спасибо, Джейкоб. Ты так внимателен. – Она сует нос в маргаритки, чтобы понюхать. – Может, пойдете поиграете во дворе? У нас там есть батут, – предлагает Тара. А потом быстро уточняет у меня: – Если ты не против, конечно.

– Разумеется. – Мне не хочется портить Джейкобу удовольствие, и даже несмотря на свое волнение, как бы он не сломал себе шею в результате неправильного приземления, все-таки улыбаюсь. У меня уже ноют щеки, поскольку, улыбаясь, я скрежещу зубами.

– Здорово! – вопит Джейкоб, и они с Коди уносятся на задний двор. Тем временем мы с Дэниелом идем за хозяйкой по дому с на зависть открытой планировкой в сторону кухни. Интерьеры наших домов совсем не похожи. У нее все внутреннее пространство состоит из одного длинного помещения, солнечного и просторного, с элегантной и простой мебелью в сельском стиле, начиная от книжного стеллажа в виде лестницы в гостиной и заканчивая белым состаренным буфетом в столовой.

– У тебя очень мило, – говорю я.

За моей спиной что-то бормочет в знак согласия Дэниел.

– Спасибо. Многую мебель я переделала сама. – Тара открывает холодильник. – Что будете пить? Есть пиво, белое, красное и розовое вино.

Я не знаю, стоит ли ослаблять оборону, но при виде конденсата на холодной бутылке у меня текут слюнки.

– Розовое было бы замечательно. Спасибо.

– А мне пиво. – Дэниел опирается на кухонный островок с гранитной столешницей. Плечи опущены, он расслаблен.

Пока Тара несет Дэниелу пиво, я обвожу взглядом кухню. Она похожа на мою собственную перед началом учебного года. На холодильнике висят яркие художественные произведения, по-видимому, Коди, календарь, заполненный различными мероприятиями: баскетбол, легкая атлетика, несколько имен врачей. Один квадратик привлекает мое особое внимание – двадцать третье сентября, через неделю. Там стоит большой красный крестик. Я про себя стараюсь запомнить эту дату, а потом замечаю розовую листовку «репетитор Эмили Лоуренс».

Я показываю на листок с фотографией улыбающейся женщины с синими волосами.

– Это ведь женщина с собакой? Она на днях мне представилась.

Тара наливает мне щедрую порцию розового вина.

– Да. Эмили. Она приятная. Сказала, что давно живет в Блоссом-Корт. – Тара улыбается. – Может быть, обратимся к ней. Она занимается со многими детишками в округе. Коди не дается чтение.

– У Джейкоба сложности с математикой, – отвечаю я, поднося к губам бокал. Первый глоток восхитителен. От него теплеет в груди и отпускает напряжение, равно как и от льющихся через большие кухонные окна лучей закатного солнца. Через окна мне видно, как смеются и бешено скачут Джейкоб и Коди. Я была так взведена, что даже не осознавала, насколько мне не хватает простого удовольствия в виде бокала вина.

– Может, в этом году Джейкоб будет быстрее схватывать, – говорит Дэниел, делая большой глоток пива.

– А у тебя теперь будет время, чтобы помогать ему с домашним заданием, раз рабочий день станет короче. – Я улыбаюсь, демонстрируя отсутствие пассивной агрессии, но взгляд мужа подернут тенью сомнения.

Тара следит за каждым нашим движением.

– Вы не против ужина на улице? – спрашивает она, кивая своим острым подбородком на задний двор. – Я могу разжечь барбекю. Будем наблюдать за детьми и разговаривать. Через часок или около того станет прохладно, но на патио есть камин.

Дэниел оживляется.

– Буду рад помочь с барбекю, – вызывается он. – Я суперски жарю мясо, даю слово.

Что правда, то правда. Я готовила на плите и в духовке, пекла кексы на продажу и даже торты на день рождения Джейкоба вплоть до его пятилетия, но совсем не умею обращаться с барбекю. Газ, зажигалка, вырывающееся из сопла пламя – ото всего этого мне становится не по себе.

– Это было бы чудесно! – Тара бросает взгляд на встроенные в кухонную плиту часы. – Не рановато еще для гриля?

У Дэниела урчит в животе. Он смеется.

– Я не обедал, так что для меня любое время будет в самый раз.

Тара тоже смеется, открывает холодильник и вручает ему блюдо с толстыми стейками и четырьмя котлетами для гамбургеров.

– Раз уж так случилось, что я в доме одна, будешь у нас грильмейстером.

Я надеюсь, что дальше Тара пояснит, почему же она одна, но на этом она умолкает и поворачивается, чтобы закрыть холодильник.

Дэниел держит блюдо.

– Щипцы?

– Точно. – Тара роется в ящике возле стилизованной под деревенскую мойки.

Я смотрю на улицу, где довольные мальчишки с безудержным весельем мутузят друг друга.

– Джейкоб попал в класс к мисс Мартин. Я рада, что дети будут учиться вместе. – Наконец-то слетевшие с моих губ слова являются правдой. Я в самом деле радуюсь, что завтра Джейкоб начнет учиться вместе с другом. Не радует только то, что мамой этого друга оказалась Тара.

Тара кивает, подавая Дэниелу щипцы.

– Валери с нетерпением ждет Джейкоба, – сообщает она. – Это мисс Мартин, – поясняет Тара. – Я написала ей по электронной почте сразу после того, как мальчики поиграли в баскетбол, и спросила не в ее ли классе Джейкоб.

Я напрягаюсь. Она разговаривала с учительницей о моем ребенке – с учительницей, которую я не знаю?

– Ты хорошо знаешь Валери? – любопытствует Дэниел. И я благодарна ему за это.