– А что вам двоим нужно от меня? – спросила я их.

Я использовала множественное число, чтобы включить в это уравнение и пожилую женщину. Ответив мне «разумеется», Фритц-Брионес снова взглянул на свою мать, словно это помогло бы ему найти подходящие слова, чтобы выразить беспокойство.

– На первой странице «Неряхи Петера» что-то написано карандашом. Какая-то буква.

Я обратила внимание на эту деталь, так что поспешила ее прокомментировать:

– Буква «J»[7].

– Полагаю, нет необходимости объяснять вам, что она обозначает, Грета. – Все было чересчур очевидно, так что я ничего не ответила. Фритц-Брионес уже и так мне все объяснил. – В то время было обычным делом изымать имущество у депортированных и уехавших и продавать их, чтобы выручить деньги для финансирования окончательного решения еврейского вопроса. Вы себе это представляете? Вещи евреев продавали, чтобы покончить с евреями. Каким же извращенным умом обладали эти нацисты.

Он произнес это так, словно на самом деле это казалось ему чем-то забавным, хотя я не видела в этом совершенно ничего смешного.

– Да, это так.

– С тех пор, как мы получили этого «Неряху Петера», – продолжил он, – я безуспешно пытался найти местонахождение библиотеки моего деда. Но похоже, что она была засекречена и продана по частям, а может, попала в коллекцию какого-нибудь нацистского фанатика. Или, может быть, была разрушена во время одной из бомбардировок Германии со стороны союзников. – Он сделал жест в сторону матери, которая пристально на меня смотрела. – Однако тот факт, что этот экземпляр всплыл в берлинской библиотеке спустя столько лет, заставляет меня думать, что не все еще потеряно. Я отказываюсь верить, что это – единственная сохранившаяся книга. Где-то еще должны быть другие.

Я уже какое-то время размышляла над тем, в чем вообще был смысл этой его тирады, но именно последняя ее фраза наконец позволила мне понять, чего же хотели от меня этот мужчина и его мать.

– То есть вы хотите, чтобы я нашла библиотеку вашего деда.

Произнеся это вслух, я лишь больше убедилась в том, насколько необычным было это поручение. Вторая мировая война была для меня темным лесом. Я была экспертом по книгам, и хотя в этом деле формально и фигурировала библиотека, мне казалось, что оно и близко не имело ничего общего с моей сферой деятельности.

– Тельес очень хорошо о вас отзывался, Грета. – Фритц-Брионес отвесил мне благосклонный комплимент. Он, похоже, привык к тому, что люди падали перед ним ниц, когда с его губ слетала подобная похвала. К счастью, я слишком долго прожила на свете, чтобы позволить сбить себя с толку подобными глупостями. – Сказал, что вы очень скрупулезная, – настаивал он. – И ни одной детали не оставляете без внимания. А если у вас появляется предчувствие, даже самое странное, то следуете ему до конца. И очень редко ошибаетесь.

– Просто Тельес меня очень любит, но я вас могу заверить, что не настолько хороша. Это дело находится вне моей компетенции, сеньор Фритц-Брионес. Я даже не знаю, с чего можно было бы начать.

– Все просто: начните с Берлина. – Он так это сказал, будто это было чем-то очевидным. Вариантом, который пришел бы в голову любому здравомыслящему человеку. – Там всплыл «Неряха Петер», – добавил он, – так что мы не можем исключать, что в библиотеке есть и другие экземпляры из коллекции моего деда.

– Вы хотите, чтобы я пересмотрела все книги из Берлинской библиотеки одну за другой на предмет экслибриса вашего деда? Это ведь безумие.

– Уверен, что вы найдете какой-нибудь способ.

И опять эта дурацкая улыбочка. Проигнорировав ее, я бросила взгляд на окружавшие нас стеллажи, словно искала там здравый смысл, который у этого мужчины явно отсутствовал.

– Ну, хотя бы список есть? – Фритц-Брионес наморщил лоб, так что я дополнила вопрос: – Каталог или список книг, которые составляли коллекцию вашего деда. Что-нибудь подобное у вас имеется?

– Абсолютно ничего, – заявил «неряха Петер». – Моя мать была слишком маленькой, поэтому больше никаких книг не запомнила. А когда она спустя годы вернулась во Франкфурт, то обнаружила, что город превратился в руины, в том числе и то, что раньше было ее домом. Любые следы, которые могли вести к содержимому этой библиотеки, были утеряны во время бомбардировок, как и все ее имущество. Им с бабушкой ничего не удалось вернуть.

Все это звучало абсурдно. Титаническая и невыполнимая работа. Я задумалась, можно ли как-то вежливо отказаться от этого предложения и убедить этого типа в бессмысленности его плана, однако Фритц-Брионес не был похож на человека, который легко примет отказ. Тем не менее я решила испытать удачу:

– Я очень вам признательна за доверие, но, боюсь, я не тот человек, который вам нужен.

Мой ответ совершенно его не впечатлил.

– Поезжайте в Берлин, Грета. Я свяжу вас с тем парнем, который привез нам эту книгу. Он очень вдохновлен этой историей и пообещал нам помочь. – Я почувствовала, как заливаюсь краской до кончиков ушей. Если этот тип считает, что мне делать больше нечего, как ехать в Берлин, чтобы выполнить его поручение, которое мне явно не по зубам, то он плохо меня знает. – Поговорите с этим парнем, – настаивал он. – А еще – с торговцами антиквариатом и коллекционерами. Изучите архивы и поезжайте туда, где, как вам кажется, вы найдете хоть какую-то информацию.

– А можно узнать, почему вас настолько интересуют эти книги?

– Потому что они мне принадлежат. – Повысив голос, он указал на мать. – Они наши и больше ничьи.

Он с трудом сдержал ярость в этих словах. Несмотря на его пылкость, или, скорее, благодаря ей, я поняла, что он что-то не договаривал. Казалось, будто за этими благими намерениями и попыткой справедливо вернуть то, что им принадлежало по праву, скрывалось что-то еще, и я не была уверена, что хочу об этом знать.

Это заставило меня вести себя с еще большей осмотрительностью.

– Очень жаль, но, боюсь, я не смогу вам помочь.

Фритц-Брионес ответил на мой отказ громким хохотом, и это окончательно вывело меня из себя.

Его мать продолжала внимательно за мной следить с застывшей на лице суровой гримасой. Я понятия не имела, что было в голове у этой женщины, но нельзя было исключать, что она была такой же безумной, как и ее сын.

– Вы это сделаете, Грета.

Хозяин дома бросил эту фразу с безразличием, будто просто указал мне на объективный факт, на какое-то пророчество, без тени сомнения в том, что все так и будет.

Я больше не могла сдерживаться. Предел наглости, которую я была способна выдержать за день, был давным-давно превышен. Я очень медленно положила кулаки на стол и, опершись о них, выпрямилась.

– Почему вы так в этом уверены, Эдельмиро?

Абсолютно не разозлившись, Фритц-Брионес, явно довольный моей дерзостью, издал какой-то неопределенный звук: наполовину хохот, наполовину кряканье.

– Потому что я заплачу вам больше, чем вы зарабатываете за целый год в этом сраном книжном магазине, плюс надбавка за каждую книгу, которую вы найдете, и за каждый след. Вам этого недостаточно?

Пришло время постоять за себя. Заявить ему, что мое достоинство не купишь, что свои чертовы деньги он может оставить себе и что есть вещи, которые не стоят того, чтобы их делать даже за все золото мира.

Но я, конечно же, этого не сделала.

Упоминание мерзкого металла было чересчур заманчивым, чтобы я так легко смогла его проигнорировать. К тому же Жозефина продолжала сверлить меня полным ярости глубоким взглядом. Я вспомнила, что эти глаза видели пределы человеческой подлости вблизи.

– Так что перестаньте делать вид, что вам что-то не подходит, Грета, и просто примите мое предложение. Как вы, возможно, уже поняли, у нас не так много времени.

Он указал на свою мать. Это замечание показалось мне грубым, даже жестоким, но старушка согласилась с ним, моргнув. Женщина, должно быть, с болью осознавала, что с каждой минутой оказывалась все ближе к смерти, и это не только не умаляло ее решимости вернуть то, что ей принадлежало, а даже наоборот.

Это было чересчур даже для меня. Я уже слишком долго терпела наглость этого типа. Фритц-Брионес явно относился к категории людей, убежденных, что в этой жизни все можно купить.

Впрочем, черт возьми, он был прав. Не было никакого смысла это отрицать.

10

Детективное агентство Neoprisa находилось на третьем этаже величественного на вид здания в районе Саламанка. Консьерж, парень, одетый в униформу и серое пальто и ведущий себя, словно хозяин заведения, вскинул бровь, увидев, как я захожу, и оставался с таким выражением лица все время, пока я была в его поле зрения.

– Третий этаж. Лифт – вон там.

Поблагодарив его, я вошла в кабину, которая должна была доставить меня до места назначения. Консьерж продолжал изучать меня даже после того, как дверцы закрылись, и я избавила его от своего присутствия. Он не привык ни к тому, чтобы в столь респектабельном помещении появлялись девушки неопрятного вида, ни к тому, чтобы кафельную плитку, предназначенную для более аристократичных, чем у меня, шагов, оскорблял скрип моих ботинок.

Марла все изучила. Агентство Neoprisa могло похвастаться завидной репутацией. За свою карьеру оно получило несколько наград за высокий уровень секретности и эффективность, с которой выполняло заказы своих клиентов. У них не было ни веб-сайта, ни страницы в соцсетях. В желтых страницах они тоже отсутствовали, так что найти их номер телефона было целой эпопеей. Короче говоря, это было агентство из тех, в которые сможешь обратиться только после того, как его услуги тебе посоветует кто-нибудь из знакомых. Вот такие усилия они прилагали, чтобы собрать базу избранных клиентов, уделяя время лишь тем, кого считали достойными подобной привилегии.

И, разумеется, тем, кто мог себе это позволить.

Меня уже ждали, поэтому я сразу прошла в кабинет со стенами пастельного оттенка, увешанными современными картинами, сюжеты которых было трудно понять. В этом помещении царила атмосфера тщательно созданного уюта. Заметив меня, сидевшая за стеклянным письменным столом женщина с кудрявыми волосами сразу же встала и указала на стул напротив:

– Очень рада познакомиться, Грета. Я – Тереза Солана, мы разговаривали по телефону.

– Очень приятно.

Не сопротивляясь, я села на стул. Терезе Солана было около сорока лет, и все в ее внешности и движениях излучало энергию. Ее кудряшки подпрыгивали при каждом жесте, от чего возникало впечатление, что она ни на мгновение не останавливалась. Она наверняка увлекалась бегом, подумала я. А может, занималась кроссфитом или ходила на групповые тренировки на велотренажере, или что там еще вошло в моду за последние несколько месяцев.

– Вы знаете, чем мы занимаемся, Грета? – Я интуитивно поняла: что бы сейчас я ни ответила, все равно ошибусь, так что просто промолчала. Взяв ответственность на себя, Тереза Солана продолжила: – Мы – частное бюро расследований. В Neoprisa мы беремся за самые разные дела: от личных, вроде измен, исчезновений и наследства, до расследований финансов, рабочих вопросов и мошеннических схем. Мы уже больше двадцати лет возглавляем сектор в Испании, и это позволило нам собрать большую базу клиентов, которые нам доверяют.

Я старалась сохранять невозмутимое лицо, выслушивая эту полную корпоративного духа речь, которую Тереза Солана произносила с пылкостью продавца страховых полисов. Что меня больше всего поразило, так это ее способность рассказывать обо всем этом, ни разу не произнеся слово «детективный». Я предположила, что в Neoprisa, должно быть, считали очень важным отстраниться от гнусных стереотипов, идущих рука об руку с этим определением, так что избегали его всякий раз, как им приходилось рассказывать о том, чем они занимаются в этих стильных кабинетах.

– Сеньор Фритц-Брионес рассказал нам, что вы работаете с книгами.

Наклонившись в кресле, она скрестила руки на груди. «Теперь ваша очередь» – словно говорила эта поза. Мне предстояло в подробностях рассказать о своем опыте и навыках в своего рода беседе на равных между двумя добившимися успеха женщинами.

– Так и есть.

Она молчала, ожидая, что я еще что-нибудь добавлю, но я не стала этого делать. А чего она хотела? Скорее всего, они уже искали обо мне информацию, так что были в курсе моей жизни и работы. Разве не этим они и занимались? Я все равно не расскажу им ничего, чего бы они и так обо мне не знали.

Абсолютно не разозлившись, Тереза Солана сделала смиренное лицо:

– Мы уже почти год работаем над этим делом. – Она изобразила, что уже сыта этим по горло, словно поручение сеньора Фритц-Брионеса было из тех, что испытывали ее терпение и заставляли задумываться над тем, какого черта она не занялась в жизни чем-то другим. – За это время, – продолжила она, – мы уже поговорили с руководителями библиотек Берлина, Франкфурта и Мюнхена, а еще отправили нескольких наших экспертов в области библиофильства и коллекционирования, чтобы они поработали на местах. У нас есть человек, который находится в постоянном контакте с немецким правительством, чтобы выяснить, что за цепочка приказов привела к аресту деда сеньора Фритц-Брионеса и его семьи.

– Интересно.

Она говорила монотонно, но у меня не возникало ни малейших сомнений в том, что этот поток информации имел лишь одну цель: сбить меня с толку и подчеркнуть, сколько они вложили в это расследование. От этого выплыла на поверхность истина, которую было невозможно опровергнуть: средства и контакты, которыми располагала Neoprisa, находились на расстоянии нескольких световых лет от моих библиофильских возможностей, что превращало мое участие в этом деле в какую-то дурную шутку.

– Если честно, Грета, я не уверена, что вам стоит принимать участие в этом расследовании.

Это замечание, которое она попыталась облачить в максимально мягкую форму, сделало очевидным то, о чем я и так подозревала: Тереза Солана считала мое присутствие обузой, капризом человека, который ей платил, и она не могла ему отказать. Она вложила в это дело слишком много времени и усилий, чтобы поверить, что я смогу найти что-то, что они упустили из виду.

– Не вы одна так считаете, Тереза.

Мой ответ, должно быть, ее удивил, но, сохранив невозмутимое выражение лица, она снова пошла в наступление:

– Вы здесь только потому, что мистер Фритц-Брионес настоял на том, чтобы мы обратились к вам за помощью. Он говорит, что вы можете применить свои знания в области библиофильства, чтобы найти то, что мы могли упустить, хотя и консультировались с собственными экспертами, одними из самых авторитетных во всей стране. Не поймите меня неправильно, Грета, но мне сложно поверить, что вы можете быть для нас полезны. Поверьте, я не имею в виду ничего личного.

Но речь определенно шла о личном отношении. Ведь я захватывала ее территорию, без спросу вторгаясь в ее область деятельности и ставя под угрозу ее репутацию. Именно в этом была причина ее агрессии и всех тех комментариев, что она, абсолютно не сдерживаясь, только что высказала мне прямо в лицо.

Впрочем, я уже начала подозревать, в чем была истинная причина ее враждебности: она просто боялась. И у нее были на это все основания. Сколько бы Neoprisa ни вложила в это расследование, она, по сути, не достигла в нем никаких серьезных подвижек. Оно застряло в мертвой точке, и именно по этой причине Фритц-Брионес и потребовал, чтобы я вмешалась.

Похоже, вероятность того, что я, со своими ограниченными ресурсами, смогу найти что-то, что они упустили из виду, пугала ее больше всего на свете. Это бы жутко ее унизило. И как бы маловероятно это ни звучало, Тереза Солана не достигла бы такого положения во главе Neoprisa, если бы шла на ненужные риски, что делало меня нежеланной гостьей, способной не оставить камня на камне от ее славы и доброго имени.

Мне не хотелось, чтобы она воспринимала меня как угрозу, но в то же время я не могла позволить, чтобы ее неуверенность в себе повлияла на мои шансы, какими бы низкими они ни были. Поэтому я попыталась состроить настолько наивное выражение лица, насколько от меня ожидалось.

– Я договорилась с сеньором Фритц-Брионесом, – сказала я. – Он хочет, чтобы я поехала в Берлин и встретилась там с несколькими людьми, и попросил, чтобы я обратилась к вам, чтобы вы облегчили мне работу.

Моя прямота столкнулась с ледяным безразличием Терезы Солана, смотревшей на меня так, словно я была насекомым, которое по ошибке заползло к ней в кабинет. Инстинкты подсказывали ей от меня отмахнуться, но, видимо, она пришла к выводу, что это не вариант. Кто платит, тот и заказывает музыку, а сеньор Фритц-Брионес был клиентом, которого она ни при каких обстоятельствах не хотела упустить. Пойти наперекор его планам было бы равносильно тому, чтобы попрощаться с ним и его деньгами.

Именно поэтому она пошла на попятный и, сдержавшись, чтобы не фыркнуть, достала из ящика папку и положила ее на стол посередине между нами.

– Вот документ, в котором указано, что мы согласны с вашим участием в качестве стороннего следователя на разовой основе и только по этому делу. Он включает в себя положение о конфиденциальности. В двух словах: если вы что-то узнаете, что бы это ни было, вы сообщаете информацию нам, и больше никому, и мы ее оцениваем. Если мы приходим к выводу, что она относится к делу, то передаем ее сеньору Фритц-Брионесу.

У меня возникло искушение ей возразить. Фритц-Брионес прямо попросил меня держать его в курсе всего, что мне удастся узнать, а это станет невозможным, если мне придется пропускать все через фильтр бюро расследований Neoprisa.

Я промолчала, потому что поняла, что спорить абсолютно бесполезно. Это был всего лишь жест отчаяния, с помощью которого Тереза Солана пыталась связать мне руки, чтобы сохранить свои вложения. Она сомневалась, что в случае чего сможет помешать мне обойти ее и напрямую поговорить с типом, который за все платит. А если она пойдет против воли Фритц-Брионеса, то лишь навредит себе самой.

Несмотря на это, я взяла папку и пробежалась взглядом по договору. В углу первой страницы, прижатая скрепкой, лежала кредитная карточка.

– Эта карта – для покрытия расходов, связанных с расследованием, – объяснила она. – Вы можете оплатить ею перелет в Берлин, проживание и все, что вам понадобится.

Карточка вызывающе поблескивала. Иметь в распоряжении кредитку от сеньора Фритц-Брионеса, чтобы выполнять свою работу? К такой роскоши я не привыкла. Обычно те, кто прибегал к моим услугам, следили за тем, чтобы не потратить ни одного лишнего евро, и внимательно проверяли бумаги в поисках любых лишних расходов, которые можно было бы урезать.

Тереза Солана, видимо, догадалась, о чем я задумалась, поэтому поспешила напомнить мне, кто здесь главный:

– Вы должны советоваться с нами, прежде чем совершить какие-либо непредвиденные расходы, Грета. И мы решим, стоит вам это делать или нет. И, полагаю, мне не стоит объяснять, что нам нужны от вас все чеки.

Она произнесла это с ноткой угрозы в голосе, а энергичное подергивание ее кудряшек все лишь усугубило. Подписав документы, я без лишних формальностей пододвинула их к ней. Тереза Солана забрала их и протянула мне кредитку. Мне показалось, что на лице у нее появилась тень злобы, которая выдавала ее истинную природу: ей изо всех сил хотелось, чтобы я потерпела неудачу, даже если это навредит ее клиенту.

– Полагаю, вы понимаете, что все это – пустая трата времени. Вы будете беседовать со свидетелями, которых мы уже расспросили, идти по зацепкам, которые мы уже отбросили и, наконец, просто будете подолгу бродить наугад. И все это, разумеется, за гонорар. – Последнюю фразу она произнесла с яростью. Ее жутко злило, что ей приходилось беседовать со мной на эту тему. – Наслаждайтесь, Грета. Вы полетите в Берлин, и все ваши расходы будут покрыты. Воспринимайте это как отпуск.

– Дело в том, что это не отпуск, Тереза.

Она начала кусать губы, сдерживаясь, чтобы не выдать очевидный ответ. Затем она указала подбородком на дверь кабинета. Ее кудряшки сопроводили этот жест.

– Сообщите мне, когда приедете в Берлин. Я свяжу вас с главой библиотеки, который передал книгу сеньору Фритц-Брионесу. Он расскажет все, что вам нужно знать.

Казалось, она собиралась еще что-то добавить, но не стала этого делать, словно в последний момент решила, что ей не стоит тратить время на кого-то вроде меня.

Тихо попрощавшись и не получив ответа, я вышла из кабинета, не дожидаясь, как она найдет повод выгнать меня из своих владений менее любезным способом.

Именно в этот момент, запертая в лифте, спускавшемся со скоростью черепахи, я впервые осознала, что способна добиться в своих поисках успехов. И не ради Фритц-Брионеса, не ради Жозефины и не для того, чтобы возместить ущерб, который нанесли этой семье нацисты. Причина находилась на уровне животных инстинктов и была гораздо проще: мне просто хотелось увидеть, какое лицо будет у Терезы Солана, если я ее переиграю.

11

В отличие от меня Марла была полна энтузиазма. Мы слишком долго сидели без заказов, чтобы перспектива вернуться к делам ее не обрадовала. Это расследование как минимум позволило бы нам выбраться из скуки и рутины, в которой мы погрязли за последние несколько месяцев.

– Значит, поедешь в Берлин? – поинтересовалась она.

– А что мне остается?

– Ты так говоришь, как будто это какое-то наказание.

– Думаешь, мне приятно соглашаться на работу, которую я точно не смогу выполнить?

– Не нужно себя недооценивать, Грета. Что-нибудь, да накопаешь, я уверена.

Я в этом сомневалась, но не могла упрекнуть ее в слепой вере в мои силы. Сестра ведь так и должна себя вести, разве нет?

Я уже собиралась ответить ей какой-нибудь глупостью, когда заметила три свертка, лежавших на столе: три мягких конверта, в которых, судя по очертаниям, определенно лежали книги.

– У тебя получилось их продать?

Марла ввела меня в курс дела. После недолгих поисков один тип из Мадрида купил эссе Хиля де Бьедмы за десять евро. «Михаил Строгов» нас немного разочаровал, потому что единственный заинтересовавшийся человек заплатил за него лишь стартовую цену в пять евро. В свою очередь, «Сандокан» стал приятным сюрпризом. За пирата Эмилио Сальгари устроили напряженные торги, и в итоге кто-то приобрел его за сорок евро. Весьма недурно, особенно учитывая судьбу, которая постигла бы эти книги, если бы я не вызволила их из помойки.

– Ты в курсе, что в фондах Центральной и Земельной библиотеки Берлина хранится где-то три миллиона книг?

– Ну, спасибо тебе за поддержку.

Увлеченно что-то читая на ближайшем мониторе, она, похоже, не услышала меня. Застав ее за компьютером сегодня утром, я заподозрила, что она не спала всю ночь, о чем свидетельствовали пепельница, полная окурков, и глубокие тени у нее на лице.

– Просвети меня, Марла.

Закурив, она открыла документ, над которым работала, и начала читать вслух свои заметки.

– «Вторая мировая война – крупный конфликт, произошедший в ХХ веке и ознаменованный попыткой Третьего рейха стереть евреев с лица земли. Считается, что он унес жизни около шестидесяти миллионов человек. Эта война, как и любая другая, велась не только на поле боя: во время нее происходили бесчинства, многие из которых до сих пор остаются безнаказанными. Одним из самых известных из них стало систематическое и массовое разграбление произведений искусства. Нацисты считали, что, будучи высшей расой, обязаны сохранить все то хорошее, что было создано человечеством, и что в новом мире, который будет построен после окончания войны, именно им будет поручено охранять все это искусство. Они использовали этот аргумент в качестве предлога, чтобы грабить музеи и частные коллекции и забирать наиболее ценные картины и скульптуры, которые попадали им в руки».

– Помню, видела фильм на эту тему.

– Но был и еще один вид грабежа, гораздо менее известный, которому никогда не уделялось должного внимания: кража книг.

Она сделала паузу, чтобы затянуться сигаретой, и, предполагаю, в том числе и для того, чтобы придать своему рассказу дополнительный драматизм.

– «Во время конфликта нацисты экспроприировали тысячи библиотек, принадлежавших евреям, и завладели весьма солидной добычей. В основном речь шла о трактатах по иудаизму, но были и другие книги. Их идея заключалась в том, что они обязаны были сохранить эти знания, чтобы передать их будущим поколениям, а те, зная, откуда берут начало их враги, могли бы эффективнее с ними бороться. И безжалостно разграблены были не только библиотеки множества учреждений, но и немалого количества людей. Стоит упомянуть и библиофилов, которые были вынуждены распродавать свои коллекции, чтобы выручить деньги на билеты, которые позволили бы им уехать подальше от Германии».

Об этом я не знала. Разумеется, я слышала о книгах, которые пропали или были украдены во время Второй мировой войны, но до этого момента считала, что речь шла о единичных случаях, а не о продуманной операции нацистов по их захвату.

– Этому вопросу никогда не уделялось должного внимания, – повторила она. – В случае произведений искусства их стоимость легко оценить, чего не происходит с книгами. По сути, в большинстве случаев их экономическая ценность сводится к нулю. Как с тем «Неряхой Петером», которого ты видела в доме у Фритц-Брионеса.

– Это все замечательно, Марла, однако я очень сомневаюсь, что затея по возвращению украденных книг хоть как-то продвинется. Звучит как титаническая задача.

– Когда окажешься в Берлине, сможешь напрямую обсудить это с теми, кто несет за это ответственность.

Я отмахнулась от этого заявления, отвернувшись к окну. Речь Марлы окончательно лишила меня надежды. Я все отчетливее осознавала, что собираюсь участвовать в расследовании, в котором мало что могу предложить, и все это лишь для того, чтобы удовлетворить желания какого-то богача. Стоит ли это того?

Я снова взглянула на пакеты, лежащие на столе в ожидании того, что их кто-нибудь отнесет на почту, и в этот момент мне в голову пришел ответ: у меня не было выбора, кроме того, чтобы согласиться на это поручение, и неважно, верила я в успех или нет. У нас было слишком мало денег, чтобы от этого отказываться.

О моральных дилеммах будем беспокоиться, когда выплатим долги.

– Ты уже ушла из книжного? – спросила она. – Они будут по тебе скучать.

Мы обе понимали, что это не так. Уволившись, я, по сути, окажу Пилар услугу. Положение ее книжного магазина, как и многих других, было более чем неустойчивым. Если она перестанет выплачивать мне зарплату, то сможет избежать банкротства, по крайней мере, в ближайшие несколько месяцев.

– Завтра туда позвоню.

– Не переживай, Грета. Вся эта огласка пойдет нам на пользу.

Я уже давно не видела свою сестру такой воодушевленной. Ей было легко говорить, ведь она держалась в тени. И как всегда, именно мне придется иметь дело с сеньором Фритц-Брионесом и с Терезой Солана, которая будет только рада убедиться, что мои поиски не принесут никаких результатов.

Со вздохом развеяв последние сомнения, я положила посылки с книгами в рюкзак. Денег, которые они принесут, хватит, чтобы заткнуть некоторые дыры в нашем бюджете, но было очевидно, что нам срочно нужно финансирование от Эдельмиро Фритц-Брионеса, так что раздумывать было не о чем. Разумеется, я поеду в Берлин, даже если убеждена, что это будет пустой тратой времени.

II. Берлин

Если ты попытаешься украсть эту книгу, то будешь подвешен за горло на большой высоте. И вороны окружат тебя, сражаясь за то, чтобы найти твои глаза и выклевать их. И когда начнешь кричать «ой-ой-ой!», то помни: ты заслужил эти страдания. Манускрипт, XI век
12

Я всегда считала себя человеком с непритязательными запросами. Мое представление о счастье не сводится к путешествиям мечты или материальному изобилию. Речь скорее о том, чтобы чувствовать себя комфортно с самой собой, с тем, что делаю и что думаю. Марла считает, что я была бы счастлива даже в тюрьме или в монастыре, заточенная в камере два на два метра наедине со своими мыслями и избавленная от необходимости кому-то сообщать, что я делаю или закончила делать.

Работа с антикварами и коллекционерами заставила меня многое понять о жадности и ее проявлениях. Когда дело доходит до того, чтобы оценить книгу, то в игру вступает кое-что, помимо типа переплета, плотности бумаги или количества изданий произведения. Речь идет также о таких вещах, как желание ее купить, связанные с экземпляром воспоминания и прежде всего отношение потенциального покупателя. Я была свидетелем того, как продавцы в мгновение ока удваивали стоимость книги просто потому, что замечали в поведении своих клиентов нотки отчаянное желание обладать, даже если те пытались скрыть его под несколькими слоями безразличия.

Книга, в конце концов, стоит сколько, сколько кто-то готов за нее заплатить. Как и многое в жизни.

Возможно, именно по этой причине, покупая билет до Берлина, я по инерции выбрала дешевую авиакомпанию, которая загоняла пассажиров в самолет, как рабов на галеры, чтобы выручить побольше денег. Место мне досталось между двумя здоровяками, которые только и делали, что храпели все три часа полета. Я попыталась избавиться от клаустрофобии, открыв карманный экземпляр «Игры ангела» Карлоса Руиса Сафона, который купила в аэропорту.

Этот роман был моей настольной книгой. Я читала и перечитывала его столько раз, что знала некоторые отрывки наизусть, и все же ему всегда удавалось тронуть меня так, как не происходило ни с одним другим текстом. Думаю, было бы логичнее, если бы я как человек, занимающийся антикварными книгами, увлекалась произведениями Гомера, Цицерона или Шекспира, но «Игра ангела» вызывала у меня своего рода зависимость. Ни одна другая книга не была способна меня так тронуть, в том числе другие работы Руиса Сафона.

У меня дома было несколько экземпляров «Игры ангела», и не потому, что я их коллекционировала или вроде того. Просто каждый раз, как я нервничала, отправляясь в путешествие, или нуждалась в том, чтобы заземлиться, то покупала еще один экземпляр. Эта книга стала моим способом не терять связь со своим мирком и напоминала мне, кем я была. Марла всегда говорила, что если я останусь одна, и у меня под рукой не окажется «Игры ангела», то в конце концов пущу себе пулю в лоб.

Да, вот такой оптимистичной была моя сестра.

Оказавшись в международном аэропорту Берлина, я объяснилась на английском с водителем такси, чтобы тот отвез меня в отель Capri, находившийся совсем недалеко от Центральной и Земельной библиотеки Берлина и номера в котором сдавались по довольно низкой цене по акции, которую Марла нашла в интернете.

Была и еще одна причина, по которой я выбрала этот скромный отель и эту неудобную авиакомпанию, хоть за меня и платили другие: существовал немалый риск, что нулевой успех моих поисков заставит меня вернуться в Мадрид с пустыми руками. В таком случае я буду чувствовать себя намного спокойнее, зная, что сеньору Фритц-Брионесу не слишком дорого обошлось мое путешествие в Германию.

Сидя в такси, я изучала город, в котором проведу ближайшие дни. Берлин не показался мне слишком красивым, хотя, несомненно, и обладал своим характером. Здания в индустриальном стиле вырастали одно за другим. Облик их был скорее функциональным, чем эстетичным. В городском пейзаже доминировали цемент и облицовочный кирпич, время от времени перемежавшиеся красочными граффити. Складывалось впечатление, что берлинцы изо всех сил старались замаскировать невзрачный вид территории, на которой жили, с помощью этих произведений искусства, явно отражавших их бунтарский дух. Мне показалось, что то тут, то там попадались фрагменты Берлинской стены, которая однажды разделила страну и город: обломки эпохи и настроения, которые на долгое время превратили Берлин в пороховую бочку, готовую в любой момент взорваться и развязать Третью мировую войну.

Меня удивило, как мало эмоций я испытывала при виде этих улиц. Я не так часто выезжала из Испании, чтобы считать себя опытной путешественницей, но все равно не позволяла себе наслаждаться этой поездкой. Так у меня проявлялся синдром самозванца. Я почти ждала, что в любой момент кто-нибудь возникнет из ниоткуда, чтобы разоблачить меня и заявить, что мое присутствие в этом месте – не что иное, как масштабная афера.

Приехав в отель, я даже не подумала, чтобы пойти перекусить или прогуляться. В тот же день у меня была назначена встреча с Олегом, одним из типов, работавших в Центральной и Земельной библиотеке Берлина. По словам Терезы Солана, именно ему поручили лично доставить сеньору Фритц-Брионесу экземпляр «Неряхи Петера», и он расскажет мне, при каких обстоятельствах они обнаружили эту книгу.

Предательский зевок заставил меня вспомнить, что, нервничая из-за поездки, я почти не спала. Мне следовало вздремнуть перед обедом, чтобы прийти на встречу как можно более бодрой. Я легла на кровать, не разувшись. Едва закрыв глаза, я ощутила, как усталость окутывает меня туманной пеленой, делавшей не таким пугающим тот факт, что я оказалась в незнакомом городе в сотнях километров от дома, не имея четкого плана действий.

Я незаметно для себя провалилась в сон.

13

Я слышала, что в Германии рано темнеет, но не ожидала, что в пять часов вечера будет так темно, словно на улице глубокая ночь. В довершение всего улицы, по которым я шла на встречу с этим Олегом, были такими темными, что мне постоянно приходилось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться.

Библиотека располагалась в величественного вида здании, абсолютно не сочетавшемся с безликой белой табличкой с надписью «Центральная и Земельная библиотека Берлина». Студенты входили и выходили оттуда непрекращающимся потоком, в то время как некоторые из посетителей проводили время во дворе: они болтали, курили или пили кофе из бумажных стаканчиков, чтобы согреться и набраться сил, прежде чем вернуться в здание.

Дойдя до библиотеки, я остановилась на некотором расстоянии от входа, чтобы составить общее впечатление об этом месте и прежде всего попытаться узнать человека, с которым мне предстояло встретиться.

Мой взгляд остановился на парне, стоявшем на противоположной дорожке и, казалось, абсолютно ничем не занятым. На нем были широкополая шляпа и плащ, застегнутый на все пуговицы. Этот наряд придавал ему зловещий вид шпиона, сбежавшего из фильма о холодной войне. Под мышкой у него был зонтик, хотя дождя сегодня не планировалось.

Другими кандидатами были долговязый парень в черном, сидевший на ближайшей скамейке и копавшийся в мобильном телефоне, двое молодых людей, весело болтавших у входа в здание и напоминавших студентов, которые только что сдали экзамен, и юноша, на плече у которого была симпатичная холщовая сумка с напечатанным на ней изображением бесстрашного репортера Тинтина. Казалось, он держался отдельно от других, словно пытался слиться со зданием у себя за спиной и остаться как можно более незамеченным.

Я отбросила типа в шляпе и плаще: он был слишком взрослым, чтобы Эдельмиро Фритц-Брионес мог назвать его «парнем», поэтому пошла в сторону юноши в черном, мысленно придумывая, с чего лучше всего начать. Я двигалась медленно, чтобы дать ему время себя заметить. Однако он, казалось, был настолько сосредоточен на том, что видел на экране телефона, что даже не поднял взгляда, пока я практически не нависла над ним.

Приветствие растворилось, не успев сорваться с моих губ.

Есть люди, которые несут в себе тьму, словно груз вины и боли фатально искажает их отношение к окружающему миру. Именно такое впечатление произвел на меня этот парень, от мрачного взгляда которого я оробела. Казалось, что мое появление отвлекло его от какого-то важного дела и ему не терпелось, чтобы я поскорее исчезла из его поля зрения.

Я поймала себя на том, что, бормоча извинения, одновременно меняю курс, чтобы от него уйти. Мне так и не удалось понять, что именно его побеспокоило и, разумеется, почему это так сильно меня задело. Я списала это на усталость от поездки и волнение, которое я испытывала в последние несколько дней, от чего стала более впечатлительной и недоверчивой к незнакомцам. Позже я, конечно, подумала, что и он, в свою очередь, мог бы сдержаться вместо того, чтобы бросать на меня этот убийственный взгляд. Я практически ощущала, как этот острый взгляд впивался мне в спину, словно меня били ножом, пока направлялась к другому парню, тому, с сумкой с Тинтином. Когда нас разделяла всего пара метров, то, не дожидаясь, пока он обратит на меня внимание, я обратилась к нему на английском.

– Привет. Ты Олег?

Он поднял лицо и, заметив меня, искренне и приветливо на меня взглянул.

– Привет, Грета.

К моему удивлению, его испанский был практически идеальным, что не могло не радовать. Я умела изъясняться и на английском, но мне будет в тысячу раз комфортнее, если я смогу сэкономить силы. Олег выглядел довольно невзрачно и был бледным из-за того, что часами сидел за учебниками при свете настольной лампы. На носу у него болтались огромные очки, напомнившие мне те, что обычно продаются в магазинах приколов. Он был еще выше, чем показался мне издалека, впрочем, у меня так происходило со всеми. Любой человек выше ста семидесяти сантиметров рядом со мной выглядел настоящим великаном.

– Очень приятно познакомиться, Олег.

– Взаимно. Прости, мой испанский не так хорош. – Он казался по-настоящему застенчивым: в нем не было этого самодовольства, замаскированного под фальшивую скромность. Впрочем, не думала, что его испанский будет лучше, чем у человека, родившегося где-нибудь в Ла-Манче. Черт возьми, он говорил на нем чуть ли не лучше, чем я. – Ты впервые в Берлине, Грета?

– Да.

Олег задумчиво кивнул, словно подтверждая что-то, о чем и так подозревал. Он постоянно поправлял очки, и ему было трудно смотреть мне в глаза дольше двух секунд, словно он боялся, что может увидеть в моем взгляде.

– Я уже пару лет тут работаю, – указал он на библиотеку. – Может быть, выпьем кофе и я введу тебя в курсе дела прежде, чем ты начнешь?

– Конечно, была бы рада.

На самом деле, мне хотелось как можно скорее приступить к работе, но я решила, что неплохо было бы пойти ему навстречу, чтобы наше общение началось с позитивной ноты.

Я последовала за ним внутрь здания, но, прежде чем войти, в последний раз взглянула на парня в черном. Не знаю, зачем я это сделала, но как бы странно это ни звучало, наша мимолетная встреча встревожила меня гораздо больше, чем я была готова себе в этом признаться.

Он все еще сидел на скамейке, не отрываясь от телефона, но, должно быть, почувствовал, что я его изучала, потому что поднял глаза и снова бросил на меня все тот же мрачный взгляд. Я уловила в его поведении жесткое предостережение, почти угрозу. Казалось, он без слов требовал, чтобы я занялась уже своими чертовыми делами и забыла о нем раз и навсегда.

Я почувствовала себя просто отвратительно, словно мне плюнули в лицо. Мне стало интересно, все ли берлинцы такие неприятные. Отведя взгляд, я вошла в библиотеку, мысленно умоляя, чтобы он не последовал за мной. К счастью, этого не произошло.

14

Фойе Центральной и Земельной библиотеки Берлина выглядело так же торжественно, как и ее фасад, и в целом больше напоминало вестибюль какого-нибудь административного здания. Олег отвел меня в кафетерий, где мы заказали два кофе, и он настоял на том, чтобы оплатить счет. Держа в руках два картонных стаканчика, мы прошли в зал, настолько переполненный, что я легко могла бы завести разговор с любым из сидевших в паре столиков от нас.

Мы сели, и я повнимательнее рассмотрела своего спутника. Взгляд его бегал из стороны в сторону, словно он кого-то ждал, а его чрезмерная застенчивость навела меня на мысль, что ему и вправду было тяжело находиться в моей компании, поэтому я задумалась, есть ли какой-нибудь способ помочь ему расслабиться и завоевать его доверие, по крайней мере, до тех пор, пока он не введет меня в курс всего, что мне нужно знать.

– Я посмотрела, чем вы занимаетесь, – сказала я. – Насколько я понимаю, вы подозреваете, что часть библиотечного фонда была получена в результате нацистских грабежей.

Слово «нацистские» заставило его нервничать. Он с подозрением огляделся вокруг, на этот раз – чтобы убедиться, что меня никто не услышал. После этого он стал говорить так тихо, что мне пришлось наклониться через стол, чтобы его услышать.

– Многие думают, что нацисты были какими-то недоумками, – ответил он, – которые отреклись от культуры и сжигали книги, чтобы это продемонстрировать. Но это не имеет абсолютно ничего общего с реальностью. На самом деле они были в курсе, какой силой обладает чтение, Грета. Поэтому они и создали черный список, который включал всех авторов и книги, противоречивших их идеологии: боялись, что их идеи найдут отклик у людей, которыми они пытались манипулировать с помощью своих лозунгов. Достаточно было иметь одну из этих книг, чтобы тебя посадили в тюрьму или казнили на месте.

Я испытала странное чувство ирреальности происходящего. Последние несколько дней я провела, погрузившись в статьи и документальные фильмы о Второй мировой войне, чтобы получить общее представление о конфликте. Однако одно дело было читать о нем, и совсем другое – воспринять его как нечто осязаемое, действительно произошедшее не так давно и имевшее своим эпицентром город, в котором я сейчас находилась.

– У Третьего рейха была очень четкая цель, – продолжил он. – Новый мировой порядок, который после окончания войны поставил бы арийскую расу во главе всех остальных. В этом идеальном мире они превратились бы в хранителей всего прекрасного, что создало человечество. Они планировали создать большой музей, в котором выставили бы все шедевры мира. Разумеется, в этой фантазии нашлось место и для книг. Одним из самых ярких ее идеологов стал человек по имени Альфред Розенберг.

Сбросив покров стеснительности, Олег внимательно наблюдал за мной, ожидая реакции, которую может вызвать у меня рассказанная им история. Было очевидно, что он был увлечен этой темой, о чем свидетельствовало то, как возбужденно блестели его глаза и как он, казалось, забывал обо всем вокруг.

– Насколько я понимаю, Розенберга не слишком любили его однопартийцы, – отметила я.

– Многие считали его фантазером. Никто не воспринимал слишком всерьез его псевдорелигиозную теорию о происхождении арийской расы, но это не помешало ему добиться широкой известности в партии. Он воспользовался своим положением, чтобы сформировать отдел под названием Штаб рейхсляйтера Розенберга, известный под аббревиатурой ШРР, который занимался присвоением культурных ценностей во время войны. В основном это были произведения искусства, но книги там тоже фигурировали. – Он окинул жестом помещение, ставя в пример место, в котором мы находились. – Заветной мечтой Розенберга было открытие Высшей школы – элитного университета, который должен был находиться на берегу озера Кимзее, недалеко от границы с Австрией. Он планировал построить там роскошную библиотеку, которая, в подражание Александрийской, содержала бы все знания мира. С этой целью он принялся грабить государственные и частные коллекции, которые попадались ему на пути.

– Понятно.

Я попыталась сделать вид, что все это и мне кажется невероятно увлекательным, хотя на самом деле мне уже хотелось, черт возьми, взяться за работу, вместо того чтобы выслушивать очередную лекцию по истории. Олег это заметил, выставив ладони в знак того, что сдается.

– Прости за занудство. Так говорят?

– Да, хорошо…

– Мне просто хотелось немного ввести тебя в контекст прежде, чем углубиться в то, чем мы тут занимаемся. – Наклонившись ко мне, он вновь немного убавил громкость. – Есть доказательства того, что значительная часть фондов Центральной и Земельной библиотеки Берлина – результат нацистских грабежей, но проблема не только в этом. Самое жесткое – тот факт, что многие из наших предшественников, судя по всему, об этом знали, но продолжали это скрывать на протяжении многих лет.

– Какой ужас. Но зачем им было это делать?

– Грета, тебе нужно кое-что понять. У нас, немцев, очень непростые отношения с нашим прошлым. Мы уже больше полувека несем на себе груз того, что натворили наши деды, и хоть и пытаемся это принять, нам очень сложно со всем этим справиться. Существуют даже термины, чтобы выразить эту потребность ничего не забывать: выражения вроде Vergangenheitsbewältigung, преодоление прошлого, и Kollektivschuld, коллективная вина.

– Могу себе представить.

– Каждое новое раскрытое зверство ложится на нас грузом. Мы вошли в историю как киношные злодеи, как дикари, которые убили в газовых камерах больше шести миллионов евреев. В какой-то степени можно понять, хотя и не оправдать, почему многие из моих соотечественников не слишком заинтересованы в том, чтобы углубляться в такие темы, как украденные книги.

Я понимала, что он имел в виду. Новейшая история Испании тоже часто замалчивалась, якобы для того, чтобы избежать страданий той или иной стороны. Но мы часто забываем, что если не говорить о проблемах, то они никуда не исчезнут, скорее, наоборот. Воспоминания портятся со временем, особенно – такие горькие.

Я горела желанием побольше поговорить на эту тему. Олег, похоже, заметил это и, допив свой кофе, встал и закинул на плечо сумку с Тинтином.

– Пойдем со мной, Грета, – сказал он. – Тебе пора познакомиться с Себастьяном.

15

Проведя меня за стойку, Олег использовал собственный ключ, чтобы привести в действие грубый металлический лифт, похожий на те, что обычно устанавливают на нефтяных платформах.

– Раньше здесь располагались конюшни кайзера, – объяснил он.

Я кивнула, будто история этого здания казалась мне безумно интересной, хотя это был жест скорее вежливый, чем искренний. Перестав говорить на тему украденных книг, Олег вновь обрел прежнюю кротость, став тем замкнутым и стеснительным парнем, который был неспособен удержать на мне взгляд дольше, чем на пару секунд. Очки, плясавшие у него на переносице, были такими огромными, что он показался мне ребенком, взявшим их у своего отца. Он несколько раз поправил их, вероятно, неосознанно делая это, чтобы справиться с повисшей между нами гнетущей тишиной.

Лифт выходил в коридор с пожелтевшими, ничем не украшенными стенами, с дверями по обе стороны. Олег решительно направился вперед, несколько раз повернув, что привело меня в замешательство. Нам понадобилась почти минута, чтобы преодолеть этот лабиринт галерей, и когда я уже подумала, что мы заблудились, мы наконец добрались до нашего пункта назначения – двери, украшенной простой табличкой, на которой было лишь одно слово: Provenienzforschung[8].

Открыв дверь, Олег придержал ее, чтобы я смогла войти.

Кабинет выглядел по-спартански: в нем почти ничего не было, кроме стоящих друг напротив друга столов с компьютерами на них. Еще из мебели там были пара металлических шкафов, несколько стеллажей, забитых книгами, и пробковая доска с кучей фотографий и газетных вырезок. Единственным обитателем этого места был светловолосый парень с косичкой, сидевший за одним из столов и поднявший глаза при нашем появлении.

– Вы Грета, не так ли? – Задав этот вопрос на вежливом, легком для понимания английском, он, не дожидаясь моего ответа, встал и подошел к нам. – Я – Себастьян Финстервальдер. Возглавляю этот отдел.

– Очень приятно.

Его имя фигурировало на некоторых из вырезок, висевших на пробковой доске. Я сделала вид, что читаю их, лишь бы не видеть руки, которую он мне только что протянул. Когда стало ясно, что я не собираюсь пожимать его ладонь, он, удивленно пожав плечами, убрал ее и вместе с Олегом достал пару стульев, которые все это время были погребены под горами книг.

– Насколько я понимаю, вас прислал господин… Фритц-Брионес.

Он бросил взгляд на Олега, чтобы убедиться, что правильно произнес это имя. Я ожидала встретить здесь библиотекаря в халате и перчатках, предназначенных для того, чтобы работать со старыми экземплярами, но он был совсем не таким. Себастьяну было лет сорок пять, и одет он был неформально: на нем была толстовка с капюшоном, джинсы и ботинки, похожие на мои, на случай, если в какой-то момент рабочего дня ему вдруг захочется отправиться в горы.

– Спасибо, что приняли меня, господин Финстервальдер.

– Пожалуйста, зовите меня Себастьян. Чем я могу вам помочь?

Я осмотрелась вокруг. Корешки книг, стоявших на полках, ответили мне немым взглядом, словно насмехаясь.

– Чем именно вы здесь занимаетесь? – поинтересовалась я.

Себастьян переглянулся с Олегом.

– Значит, вам нравится сразу переходить к делу.

– Да.

– А я собирался спросить вас, не хотите ли вы стакан воды или кофе.

Должно быть, он пошутил: по крайней мере, улыбался он так, словно это была шутка. Заметив, что я не собираюсь следовать правилам его игры, он предложил мне сесть.

– После довольно тщательного расследования, – сказал он, – мы можем смело утверждать, что значительная часть фонда Центральной и Земельной библиотеки Берлина была получена в результате того, что нацисты разграбили библиотеки половины Европы во время Второй мировой войны. В этом отделе мы занимаемся тем, что возвращаем эти книги их хозяевам или, в случае, если их уже нет в живых, их законным наследникам. – Он указал подбородком в сторону пробковой доски, висевшей у меня за спиной. – Все началось с Детлефа.

Это имя фигурировало в ближайшей ко мне газетной вырезке. Речь шла об интервью с каким-то парнем по имени Детлеф Бокенкамм. На фото он стоял, скрестив руки на груди, с суровым выражением лица.

– Он начал работать в библиотеке много лет тому назад. Его основная деятельность заключалась в том, чтобы проверять самые старые книги, классифицировать их и при необходимости отправлять на реставрацию. – Мне показалось, что в том, как Себастьян рассказывал о своем коллеге, звучала нотка преданности. Он сделал паузу, словно у него на пути встала какая-то смутная мысль. Затем он подошел к своему столу и вернулся с альбомом в белой обложке. – Однажды один переплетчик, который раньше работал в библиотеке, рассказал ему об экслибрисах.

Он распахнул альбом. На каждой его странице было несколько экслибрисов: крошечных шедевров, напечатанных на кусочках бумаги и бережно сохраненных в пластиковых кармашках. Обычно коллекционеры помещают подобные марки в книги из своих собраний, чтобы иметь возможность их идентифицировать. Некоторые из экслибрисов были очень вычурными, с колоннами, надписями и множеством деталей, другие же – более загадочными, порой не демонстрировавшими ничего, кроме имени или символа, по которому можно было опознать владельца.

– Судя по всему, – объяснил он, – когда этот переплетчик получал заказ на ремонт определенных книг из библиотеки, то руководство просило его устранить все следы их предыдущих владельцев, то есть любые ярлыки, пометки и экслибрисы, которые он обнаружит в процессе реставрации. Это довольно нетипично. В таких случаях обычно делается следующее: экслибрисы удаляются, книгу ремонтируют, а затем возвращают их на место. Эти знаки принадлежности – часть истории наших книг. Очевидно, что теперь, зная, откуда взялись эти экземпляры, мы понимаем, почему появилось такое желание скрыть любые следы того, как они сюда попали.

Он медленно перелистывал страницы альбома. На большинстве иллюстраций присутствовали иудейские мотивы вроде звезды Давида, менор или букв еврейского алфавита.

– Переплетчик не стал избавляться от экслибрисов, – продолжил он. – Вместо этого он сохранил их и собрал эту коллекцию. Здесь их около восьмисот.

– Вот это да!..

Заметив мое удивление, Себастьян кивнул в знак согласия.

– Эти экслибрисы дают представление о масштабах грабежей, Грета. Вы заметили, что на большинстве из них – еврейские мотивы? А учитывая наше прошлое, это не может не настораживать. Детлеф сообщил об этом руководству библиотеки, но его не стали слушать. Мы долгое время исследовали этот вопрос в свободное время и, к счастью, набрели на очень интересный след. – Закрыв альбом, он вернул его на стеллаж, а потом, достав оттуда объемную папку, положил ее на стол. – Знакомьтесь, Ягор.

На папке была этикетка с надписью «1944–1945 Ягор». Когда Себастьян ее открыл, то передо мной предстал список книг, занимавший немалое количество переплетенных страниц. Рядом с каждым названием были указаны имя автора, год публикации и дата, когда этот экземпляр приобрела библиотека.

– Это имя принадлежит немецкому этнологу и исследователю Федору Ягору. Этот каталог фактически представляет собой список книг из его коллекции, которые его семья подарила Центральной и Земельной библиотеке после его смерти. Но мы обнаружили определенные несоответствия. Например, вот эта книга, «В дебрях Африки» Генри Стэнли.

Он указал пальцем на запись, о которой говорил, а потом взял со стеллажа, стоявшего у него за спиной, книгу и протянул мне. Это был тот самый экземпляр «В дебрях Африки», что фигурировал в списке. Открыв книгу, я увидела на первой странице посвящение:

«Meinem lieben Rudi zum dreizehnten Geburtstag von Mutti. 25.10.1930».

– «Моему дорогому Руди, – перевел Себастьян, – в его тринадцатый день рождения от мамы».

Все это было написано крупным почерком с сильным наклоном. Подобные посвящения были призваны превращать непримечательные книги в нечто особенное.

– Ягор умер в 1900 году, – отметил он, – что не сходится с датой посвящения. Расследование навело нас на след Руди Джоелсона, который родился в Берлине в 1917 году. Пятнадцатого августа 1942 его депортировали в Ригу, где спустя три дня убили. Его родителей звали Адольф Джоелсон и Фрида Лешцинер, она и написала это посвящение. Обоих четвертого августа 1943 года отправили в Аушвиц, где они и умерли.

У меня по спине побежали мурашки, когда я услышала эту мрачную историю, скрывавшуюся за обложкой книги, неожиданно сыгравшей такую важную роль в судьбе этой несчастной семьи. Себастьян вернул ее на полку чуть ли не с благоговением, словно принес подношение. Затем он снова указал на папку Ягора:

– Мы нашли почти все книги, которые фигурируют в этой папке. Лишь малая часть реально принадлежала Федору Ягору. Большинство из них были внесены в этот список только потому, что на первой странице карандашом была написана буква «J».

– «J», как в фамилии «Ягор»[9].

Себастьян подтвердил мой вывод, чересчур активно закивав.

– Вот так легко оказалось скрыть происхождение этих книг, Грета. Библиотекари ограничились тем, что внесли в этот список каждый экземпляр, на первой странице которого была буква «J». Простой, но действенный подход. Эти книги больше шестидесяти лет прятались у нас на полках, пока мы наконец не начали что-то подозревать об их происхождении.

Он закрыл каталог. Наклейка «1944–1945 Ягор» неожиданно приобрела актуальность, словно насмехаясь над нами. Открепив от пробковой доски фотографию, Себастьян положил ее передо мной.

– А потом случился наш первый успех: Вальтер Лахманн.

На фото была изображена группа людей. На переднем плане стоял полноватый мужчина лет восьмидесяти с книгой в руках. Мне сложно было не связать образ этого старика с другим, уже несколько дней не покидавшим моих мыслей: Жозефина, мать Фритц-Брионеса, вцепившаяся в свой экземпляр «Неряхи Петера».

Вальтер Лахманн находился в компании женщины и двух мужчин. Я узнала Себастьяна: лет на десять моложе и несколько стройнее, он смотрел в камеру с энтузиазмом, контрастировавшим с академической строгостью его коллег.

– Лахманн был из Берлина, – объяснил он. – И был евреем, чтобы вы понимали. В 1942 году, будучи подростком, он вместе с бабушкой был депортирован в концлагерь в Латвии. Когда она умерла, его перевели в лагерь Берген-Бельзен. Ему удалось выйти оттуда живым и эмигрировать в Соединенные Штаты. – Он снова указал на вырезку с интервью с Детлефом Бокенкаммом. – Это интервью с моим коллегой опубликовали в немецкой газете Der Spiegel. Статью сопроводили несколькими фотографиями книг, скорее всего, появившихся у нас из-за нацистских грабежей. Среди них был сборник детских сказок, который принадлежал Лахманну. Какой-то тип из Калифорнии, его друг, прочитал статью, и фамилия показалась ему знакомой. Он рассказал ему об этом, и Вальтер и правда узнал этот экземпляр. Его дочь связалась с нами, и мы начали все подготавливать для того, чтобы вернуть ему книгу, которую у него отняли, когда он был совсем маленьким.

Он несколько раз побарабанил пальцем по фотографии, чтобы подчеркнуть ее ценность.

– Возвращение этого сборника сказок помогло Лахманну снова встретиться с частью своего прошлого, которую, как ему казалось, он утратил навсегда. Это изменило его жизнь. Раньше он никогда не рассказывал о своей молодости, но, получив книгу, решил поведать о своем опыте и поделиться им, выступая с лекциями в институтах и ассоциациях. Это стало переломным моментом. С тех пор возвращение украденных книг приобрело значимость, которой никто не ожидал, и руководству пришлось уделить ему внимание. Случай Вальтера Лахманна продемонстрировал, что сентиментальная ценность всех этих похищенных экземпляров была неоценимой.

Я услышала знакомые нотки воодушевления, очень напоминавшие те, что еще недавно звучали в голосе Олега. На какое-то мгновение Себастьян Финстервальдер вновь превратился в пылкого и радостного юношу, отмечавшего свой первый большой успех на той фотографии.

Впрочем, эта иллюзия не продлилась долго. Скептицизм взял верх, и, казалось, мужчина сам себя винил за то, что позволил себе подобную слабость. Буквально за несколько секунд он снова превратился в того сдержанного и кроткого человека, каким был до этого.

– К сожалению, в большинстве случаев вернуть эти книги уже некому.

Кабинет погрузился в густую тишину. Себастьян снова повесил фотографию Лахманна на пробковую доску.

– У нас есть общедоступная база данных в интернете, – продолжил он. – Ее легко найти в Гугле. Мы выкладываем туда названия книг, которые расследуем, и добавляем к ним фотографии пометок или посвящений, если они там есть, и любых других деталей, которые помогут владельцу или его потомкам узнать эти экземпляры. – В его голосе прозвучала нотка фатализма, словно ему не нравился этот метод, что он, впрочем, поспешил опровергнуть, равнодушно махнув рукой. – Прямо сейчас мы работаем примерно с шестью тысячами экземпляров «сомнительного» происхождения, хотя их гораздо, гораздо больше. Как вы понимаете, по одному их проверить невозможно. И тем не менее за одиннадцать лет, которые мы над этим работаем, нам удалось вернуть уже около двух тысяч книг.

– А сколько человек работает в этом отделе? – поинтересовалась я.

Сделав вдох, библиотекарь посмотрел наверх, словно высчитывая что-то в уме. Его ответ оказался максимально далеким от того, что я ожидала услышать.

– Три человека. Четверо, если считать Олега, который работает в качестве волонтера. – Звучало удручающе. Себастьян это понимал, так что сделал успокаивающий жест.

Было и кое-что, чего он не упоминал, но что становилось для меня все более очевидным по мере его рассказа: эта задача была обречена на провал. Такими темпами, даже прожив десять жизней подряд, они не смогли бы вернуть владельцам и половины изданий, которые расследовали, к тому же к ним пришлось бы прибавить те, что были бы обнаружены позже. Более того, в большинстве случаев их некому было возвращать.

– В идеальных условиях, – вздохнул он, – мы располагали бы средствами, которые позволили бы нам анализировать тип бумаги и чернил, дефекты каждого экземпляра, то, где были куплены книги… Но, к сожалению, наши ресурсы очень ограничены. Никто не вспоминает об этих книгах. Библиотека кое-как помогает держаться на плаву нашему отделу, потому что мы не сильно ее донимаем, время от времени добиваемся определенных успехов и, самое главное, получаем финансирование от правительства.

Себастьян изо всех сил старался говорить с как можно большей долей сарказма, но ему не удалось меня обмануть. Было очевидно, что его расстраивал тот факт, что на его работу не выделялось больше средств.

Тем не менее я не могла позволить его жалобам отвлечь меня от моей задачи. Наступил прекрасный момент, чтобы наконец заговорить о том, зачем я, собственно, к нему пришла. Выпрямившись, я откашлялась, прежде чем начать.

– Господин Фритц-Брионес очень хочет узнать, возможно ли здесь найти еще какие-нибудь экземпляры, которые принадлежали библиотеке его деда.

– Как я уже объяснил господину Фритц-Брионесу, это невозможно выяснить. В случае с «Неряхой Петером» экслибрис на последней странице оказался нетронутым, что необычно. Кстати, именно он нашел эту книгу. – Он указал на Олега, и тот, залившись краской, отвел взгляд. – Кроме того, – добавил он, – вы должны иметь в виду, что книги не просто отобрали и украли у их владельцев. Штаб рейхсляйтера Розенберга уделил большое внимание тому, чтобы коллекции, попавшие к нему в руки, были разделены на части и разбросаны по разным городам.

Он был прав. Любой библиотекарь в курсе, что лучший способ потерять книгу – переставить ее. Когда отделяешь экземпляр от его собратьев, то он утрачивает любые связи и становится абсолютно анонимным, что, несомненно, и нужно было нацистам.

– У нас есть доказательства, что в 1943-м году библиотека купила у одного ростовщика около сорока тысяч книг, большая часть из которых была конфискована из домов многих депортированных евреев. Возможно, этот экземпляр «Неряхи Петера» господина Фритц-Брионеса как раз был в этой партии, а может, и нет.

Я сдержала вздох, который уже готов был вырваться у меня из груди. Мне уже стало надоедать, что любой путь приводил в тупик, но я не могла винить в этом Себастьяна. Если бы не он и не его коллега Детлеф, то все эти бесхозные книги до сих пор пылились бы в подвалах здания.

– Спасибо за ваше терпение, Себастьян. Для меня все это в новинку.

– Не переживайте, мы здесь как раз для этого. Олег будет помогать вам во всем, что может понадобиться.

– Надеюсь, он не будет возражать, если я тут на какое-то время задержусь.

Я сопроводила этот комментарий вежливой улыбкой, но мне показалось, что Себастьян Финстервальдер недостаточно быстро на нее ответил. А еще я заметила, что выражение его лица медленно изменилось с радушного на скучающее, хоть он и поторопился вернуть себе прежнюю любезность и вежливо кивнул.

Но было, разумеется, слишком поздно. Из-за своей неуверенности он не поведал мне всех деталей. До этого момента мне и в голову не приходило, что мое присутствие могло вызвать у него дискомфорт. Теперь же стало очевидным, что им требовалась любая помощь, которую они могли получить.

– Вы что-то хотите мне рассказать, Себастьян?

Я попыталась придать этому вопросу вежливый тон, хотя не знаю, удалось ли мне это. Марла говорит, что когда я раздражена, то становлюсь как открытая книга. Себастьян уже готов был сказать «нет», но, не успев это сделать, сдался.

– Вы ведь знаете, что вы – не первый эксперт, который сюда приезжает? Узнав об этой истории, многие журналисты и библиофилы проявляют интерес к нашей работе. Нас уже посещали некоторые из самых авторитетных в мире. – Он начал перелистывать книгу, лежавшую рядом с ним. Казалось, он не искал в ней ничего конкретного – просто пытался занять чем-то руки. – И знаете что, Грета? Их интерес к нам падает, как только они понимают, что здесь нет никаких ценных экземпляров: лишь те, что оставались у людей дома, когда им приходилось бежать со всех ног или когда их арестовывали или убивали. Кулинарные, философские, детские книги…

– У меня есть вполне конкретная цель, – возразила я. – Я ни в коем случае не охочусь за сокровищами. – Казалось, Себастьян меня не услышал. Мне пришло в голову еще несколько аргументов, которые я могла бы высказать ему в ответ, но я решила оставить их при себе, понимая: что бы я ему ни сказала, это не убедит его в моих намерениях. Именно поэтому я встала, чтобы закончить разговор. – В таком случае спасибо вам за все.

– Приятно было познакомиться, Грета.

Без лишних слов он повернулся к компьютеру и вновь сосредоточился на том, чем занимался до нашего прихода. Казалось, он уже начал обо мне забывать.

Мне очень захотелось его упрекнуть, сказать ему, что я еще ничего не сделала, чтобы заслужить подобное недоверие, но это вряд ли хоть как-то помогло бы. Если этот парень и был кому-то что-то должен, то только всем этим книгам.

Не обращая внимания на мою растерянность, Олег открыл дверь кабинета и придержал ее, приглашая меня выйти.

– Пойдем, Грета. Я покажу тебе, где мы их храним.